Третья леди Аргайла

Глава 51

Она молчала день, и молчала другой, после того, как муж вернул ее в Инверери. Если заговаривал — отвечала, но почти постоянно молчала сама. Как если бы вернул в Инверери не ее, а восковую куклу, сотворенную фейри — а настоящая женщина навек осталась, как под холмом, где-то в прошлом. «Да, милорд, нет, милорд, благодарю, милорд, извольте, милорд» — и ни слова кроме. Неделю после пленения тот самый милорд не заходил к ней в спальню — и Кэт казалось, что брезгует ею, как брезгует собою теперь и она сама, пока однажды не пришел. И вот тут она испытала настоящую панику, глядя, как он раздевается, расстегивает поясной ремень, скидывает плед, и поняла, что к горлу подкатывает знакомая тошнота. Потому что вместо мужа она видела совершенно других людей и другую сцену — внутренним взором. Эдип выколол себе глаза? О, она его понимала… Если бы это помогало выколоть и воспоминание!

А муж тем временем уже расшнуровал и сорочку, как ни в чем не бывало, сел на постели и так же ровно, как было у него в обычае, сказал:

— Ты перестала называть меня по имени. Что не так?

Что не так… Всё не так, что он спрашивает! И всё уже не может стать, как было, никогда.

— Вы, милорд… Ты в своем праве, конечно… Но я не могу, Рой. Прости.

— Слушай сюда, Маклин. То, что мерзавец извратил, исцелить может только мужчина.

— Разве мерзавец — не мужчина?

— Мерзавец не мужчина, Маклин.

— Я не могу.

— Могу приказать, но не хочу. Подойди ко мне, я тебя не трону. Ложись.

Камин угасал, холодало в спальне. Подошла, села на край постели за полог, чувствуя себя, как и все эти дни, грязной, оскверненной, чужой всему своему непорочному прошлому. Видно, слишком кичилась она, думая о своей добродетели, ежели Господь послал ей такое… Кровать сзади просела: муж перекатился ближе, лапы его сгребли Кэтрин, утянули под меховое покрывало. Рыдала ему в плечо, как ребенок — от ужаса случившегося, от того, что безжалостно всё так и непоправимо, уснула в слезах. А он и впрямь не тронул, но не выпустил из объятий.

Срок прошел, недомогания не пришли.

Она понесла.

Когда поняла, в чем дело, и Сорча подтвердила ей догадку — Кэт второй раз пожалела, что не покончила с собой на Кинтайре. Один раз не получилось, второй раз муж не велел. И что же, как добрая христианка, она обязана и выносить дитя насилия, дитя позора⁈ Невыносимо, бесчестно, бессовестно, несправедливо. А муж молчал. И Кэт не знала, что скрывается в его молчании, какая казнь, какая мука. И говорить надо было самой.

— Рой, нужно что-то делать…

Посмотрел, как не понял. А отвечал так, что звучало оно чудовищно, и не поняла уже она.

— Делать? Ну, делай всё, что бабы на сносях делают обычно. Приданое младенцу вон шей, ты ж умелица, я видел.

— Рой, но это… — она не могла выговорить, глядя ему в глаза. — А если… Но как я могу шить приданое неизвестно кому⁈ Если я не знаю, чьего ребенка ношу? Я не смогу лгать, Рой, я не смогу растить и кормить его. Я могу, — сказала она, холодея от неизбежности этого ужаса, — я могу отправиться обратно, в монастырь Айоны, родить там, а после отослать ребенка на Мэлл… я могу принять постриг, и ты станешь свободен.

— Маклин, — он посмотрел на нее, как ей показалось, с жалостью. — Если я отошлю тебя в монастырь, а твое дитя — Гектору, что он станет думать? И что станут думать люди? Такое всегда становится известно, что ты ни делай… они скажут, что я гневаюсь, ибо ты изменила мне. Но это не так, голубка. Ты мне не изменяла и, Господь свидетель, более всего в эту минуту я далек от гнева. Это мой ребенок, Маклин, и покончим с этим.