Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 10 Вот и Весна

— Пап, ну ты долго? Тебя же ждём! — донёсся сверху голос Петьки. Не сдавленный, не напряжённый, обычный. И я в четыре прыжка оказался перед ним.

— Ты чего, пап? — отшатнулся он назад, в дверной проём, в тёплый свет прихожей. Откуда доносились спокойные голоса родителей. И ощутимо, густо, жирно тянуло свежей кровью.

— Это что? — спросил я, указывая зажатым в правом кулаке ключом на вытертый рыжий кафель под ногами. Где были тёмные капли, смазанные так, что было понятно, как на них наступили ботинком. И куда пошёл дальше тот ботинок.

— Ой. Я протру, пап! Плёнка лопнула, наверное. Там на ферме кабанчика забили, я взял, как ты говоришь, полсвиньи, — с неожиданной для него робостью пояснил он. — У тебя всё в порядке, пап?

Судя по его глазам, у меня всё было не в порядке. Видимо, фирменная маска Михи Петли опять треснула, и под ней показалась старая, а точнее молодая морда. Того, кто привык совершенно определённым образом реагировать на внешние раздражители, которые могли быть расценены, как угроза здоровью, жизни и семье. По той морде можно было прочитать значительно больше, чем белый шум и помехи в эфире. Но чтение было бы крайне безрадостным.

— День был долгим, сынок. Работа нервная у папы. Вот и папа тоже нервный оказался, — пробормотал я, вынимая ключи из правой. Разогнув сведённый мизинец пальцами левой.

— Ну вы долго там⁈ Свинёнок сам себя не разделает! Я один долго буду возиться, штопаный рукав! — донеслось из квартиры.

Кабанчик был хорош. Петька тоже был хорош. Он так ловко орудовал ножом, что мама с папой нарадоваться на него не могли. У нас в семье до него врачей не было, всё больше как-то с мирными сельскохозяйственными или от лёгкой промышленности профессиями народ попадался. Не считая меня, дипломированного юрисконсульта, ставшего чёрт его знает кем. И прабабки, про которую, пожалуй, и черти не знали всей правды.

Раздевшись и помыв руки, я подключился к сыну, перешучиваясь и болтая о всякой ерунде. Говоря о том, что потом буду на лавочке у подъезда соседкам хвастаться, как самому Петру Михалычу Петелину ассистировал. О том, что пироги, пожалуй, будут не только с капустой, но и с ливером, который по-семейному внимательный и рачительный Петюня «взял на сдачу». И к финалу разделки воспоминания о том, с каким лицом я показался сегодня сыну, отошли на задний план. Повезло.

Вымыли кухню, доски и ножи. Петя сбегал в подъезд с ведром и замыл там следы, разглядеть-почуять которые смогли бы, наверное, только кошки с собаками. И его папа. В доме стоял упоительный, как по мне, запах жареной картошки и отбивных, а четверо Петелиных сидели за столом, за вечерним чаем. Я перемыл после ужина посуду, не дав маме привычно оккупировать раковину. Зато дав коробку её любимого зефира в шоколаде. Которая почти не помялась, когда я сунул её за пазуху, стоя внизу, в полутёмном подъезде, пахшем кровью. Свинской, как выяснилось.

— Иваныч сказал — будет, — сообщил я.

— Хорошо! Надо бы тогда капусточки ещё не забыть с рынка взять, очень он её уважает, — улыбнулся папа.

— И «беленькой» не забыть, её он тоже ценит, — поддела его мама.

— Ну а как ты хотела, мать? Это ж шахматы, а не работа на кафедре, тут думать надо! — с важным видом протянул отец. И заулыбались все за столом. Даже я, хоть и ощутил снова то, насколько велика может быть вероятная погрешность в какие-то жалкие одиннадцать процентов.

Обсудили городские новости и слухи. Петька пожаловался, что билетов на «Круглую дату» в продаже нет давно, а перекупы пока придерживают, ждут, когда можно будет задрать цены до небес. Мама рассказала, что в соседнем подъезде новые жильцы затеяли ремонт, но их квартира на другую сторону, поэтому особенно шумно, наверное, не будет. Папа поведал о том, что в университете ждут комиссию из Москвы, а с ней — какой-то важный симпозиум о роли тверского льна в развитии промышленности и экономики страны. Я намекнул, что весной под распашку могут пойти несколько сотен гектар, до сей поры стоявшие заброшенными. И попросил его завтра поспрашивать у знакомых и коллег, что там логичнее и рациональнее будет сеять. Ну, если не лён, конечно же.

Вечером, когда за приоткрытыми окнами всё реже доносились звуки проезжавших машин, а Петька крепко спал под редкое деликатное гудение своего смартфона, подумалось о том, как тяжело и обидно старикам. Которым приходится оставлять привычный уклад жизни, размеренный и отлаженный быт, семью, детей и внуков, у кого есть. Для того, чтобы отправиться туда, откуда ещё никто никогда не возвращался. Кроме меня. А ещё о том, что в жизни так много хорошего и интересного. И менять это, известное и привычное, на что-то умозрительное, гипотетическое, не имея гарантии на успех, ещё тяжелее. И ещё страшнее.

После того, как обсудили с руководителями проектов то, кто чем будет заниматься и на что переключатся те, кто прорабатывал ушедших вчера контрагентов, поговорили о том, что «соскочить» потенциально могли ещё четыре компании, имевшие возможные связи с Залужным. Но у двоих проекты были на финальной стадии, на которой отказ от услуг агентства означал впустую потраченные деньги. Мы со Стасом и Иванычем сошлись во мнении, что товарищ из городской администрации вряд ли станет так поступать. Одно дело — попугать кого-то бесплатно. И совсем другое — если за это сомнительное удовольствие придётся платить самому. Уж на кого-кого, а на идейного альтруиста Владислав Иванович походил меньше всего.

Выходило, что от его структур ожидать «потока и разграбления», как красиво говорили древние правовые источники, нам не следовало. А к пристальному вниманию с Советской мы и так были готовы всегда. Ну, последние лет десять точно. Так что агентство, как и другие фирмы периметра, просто продолжали работать. Хорошо и честно, по-белому, по-Петелински. В моём случае определение «шито белыми нитками» было скорее комплиментом.

Стас выдал варианты превращения старого золота и серебра в какие-то холодные крипто-кошельки. Я читал внимательно, с карандашом, время от времени переспрашивая или выискивая непонятные термины в поисковике. Их было мало — наш юрист славился педантичностью, у него в тексте даже сноски были оформлены, как в кандидатской диссертации, по ГОСТу. Просто я оказался от всей этой новомодной хренотени ещё дальше, чем он предполагал.

— Любопытно, — протянул я, откладывая листы. И, разумеется, переворачивая их буквами вниз, как всегда. — Отличная работа, Стас. В сухом остатке мы имеем все шансы за неполный месяц получить вполне нарядную сумму. А все эти сложности с Мурманском, Калининградом, Питером и Белоруссией, как я понял, нужны для того, чтобы концов при желании мы и сами не нашли?

— Так, — кивнул он.

— Хитро. Думаю, на будущей неделе можно будет приступать. Дядь Саш, как на пироги пойдёшь — захвати саквояжик вот такого примерно размера, — показал я руками необходимый объём. — Только набей газетами, что ли. Чтоб не было похоже, что пришёл трезвый и с пустым, а ушёл нарядный и с полным.

— Учи, учи баушку, — презрительно бросил зам по безопасности. И этим деревенским произношением едва не заставил меня вздрогнуть. Уж кого-кого, а её-то я учить точно не планировал. Вот у неё самому поучиться — это да.

— Действительно, что это я? Прости, это всё после вчерашнего. Пообщаешься с этими жуками-бронзовками, потом на всех, как на кретинов смотреть начинаешь, не подозревая, что сам не лучше. Кстати, про «лучше». Отец обещал уточнить по земле, что сеять, когда, и всю эту кухню сельскую. Ты у него за партейкой поузнавай ненавязчиво, с кем общался, кого хвалит. Глядишь, выйдет подтянуть сперва для консультаций, а там и на постоянку к нам. Ну, как в прошлый раз, — посмотрел я на Иваныча.

— Не боишься? — прищурился он.

— Чего именно?

— Обезглавить университет. Оголить кафедру. Переманишь, буржуй, всю науку ближе к земле, — пояснил дядя Саша.

— А кафедра — не задница, чтоб бояться её оголять. Тем более не моя. Так что не боюсь. Хотят, чтоб наука работала на благо — пусть обеспечат её саму благами, хотя бы первой необходимости, — ответил я.

В прошлый раз так и вышло. Одна очень перспективная команда во главе с профессором, старым отцовским товарищем, в полном составе перебралась из Твери под те самые Кобелихи. Я не удивился. Я бы и сам поменял старую хрущобу на новый дом, пусть и с печным отоплением, но на свежем воздухе, да с возможностью заниматься любимым делом. А леса с грибами-ягодами? А речка с рыбой? А ферма с румяными доярками? Нет, у сухой теории не было ни единого шанса.

— Резонно, штопаный рукав, — крякнул Иваныч.

— Вот именно. А чтоб университет не боялся потерять голову — путь сам ей и думает. Мы сколько раз предлагали им сотрудничать?

Стас поднял правую руку, растопырив пальцы, загнув большой.

— Вот, четыре. Не ко мне вопросы, что у них там «така тякучка». Башкой надо было думать, а не грамотами-дипломами-монографиями, — кивнул я.

— Да я ж не в претензии, — поднял руки дядя Саша. — Сам не нарадуюсь. Как ни приедешь — душа ж поёт!

Там, меж полей, лесов и болот, где стали снова оживать и разрастаться почти вымершие деревни, многие из наших построили себе домики. Хорошо получилось: и для корпоративной культуры, и для мотивации персонала, и просто по-людски.

— Ладно, мужики. Наши цели ясны, задачи определены. Поднять бабла и не сесть сразу. Ну и для души, конечно, потом обязательно споём. И Стас подыграет нам на чутких струнах Фемидиных весов, — этот пассаж сам собой вырвался на одном из первых корпоративов агентства, и с тех пор использовался каждым сотрудником к месту и не к месту. Но каждый раз вызывая улыбки, вот как и сейчас. — Лафа, в общем. Все работают, а я пойду погуляю.

— Надолго? — легко, вроде бы, осведомился Иваныч, но я давно его знал.

— Не, дядь Саш, недалеко и ненадолго. Про баб вчера разговор зашёл, помнишь? Должны же у генеральных директоров быть редкие минутки до́суга, — понизил я голос в конце, сделав его загадочным.

— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю — орёл, сокол! — вскинулся военный. — А то ишь ты, казниться он взялся, в «танчики» да «самолётики» играть. В другое надо играть, правильно! Милое дело!

— Ну, ты на всю ивановскую-то не ори, дядь Саш, — я сделал вид, что смутился. — И вообще сплюнь, чтоб не сглазить.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — подполковник дисциплинированно выполнил команду. Постучали по столешнице они со Стасом синхронно.

— Другое дело. Так что снимай с меня прослушку, наблюдение, спутники перенаправляй, пусть в другую сторону от меня смотрят. Я огласки не люблю, — продолжал я валять дурака.

— Понял-понял, Миш, не робей. Советами не замучают, ты мальчишка шустрый, сам справиться должен. Пора восстанавливать забытые навыки полевой работы в горизонтальной плоскости, — заверил он, тоже не упустив возможности позубоскалить.

До «Весны» решил добраться своим ходом. Ну, не пешком, конечно, но и не на приметном и известном почти всей Твери американском «самосвале». Дошёл неторопливо до остановки перед сквериком, за которым смотрели в спину окна нашей с Петькой комнаты. И почти сразу сел в подошедший «Пятнадцатый» автобус. Чтобы вскоре выйти за перекрёстком Тверского проспекта с Новоторжской улицей и направиться в обратную сторону. С крыльца грузинского ресторана махал и зазывал в гости один из его владельцев, но я прижал руки к груди, а затем развёл их в стороны, давая понять, что рад бы, но вот сейчас никак не могу. Мы попрощались, одинаково помахав над головами ладонями, сцепленными в замо́к.

У входа ресторана, сделанного в духе старого английского паба, поприветствовал администратор, Саша. И тоже пригласил зайти, пообещав потрясающие рёбрышки в медово-горчичной заливке. Пришлось отказать и ему, пообещав заглянуть непременно, но в следующий раз. Проходя мимо, глянул на часы. Не на руке, а в скверике на бульваре Радищева, на те, старинного вида, что были одним из символов города. Времени оставалось немного, но запас был. Поэтому я прошёл мимо входа и заглянул в цветочный. Чтобы не выпадать из образа.

На входе в кафе чуть задержался, оглядываясь. Тот самый антураж с советским колоритом: неваляшки, старые пластинки, плакаты, один из которых призывал «заставлять себя есть чёрную икру». И за дальним угловым столиком под красным абажуром на длинной штанге увидел фигуру, что подняла руку, обозначая себя.

— Привет, Тань. Это, выходит, тебе, — вручил я оробевшей неожиданно Танюхе семь красных роз.

— Ты вообще не поменялся, Петля. Вы оба всегда дарили красные, и всегда по семь, — проговорила она, не сводя глаз с цветов. Которых ей, надо думать, последние двадцать лет никто не дарил. Ну, кроме меня. Но те были белые. И по две. И на могилку, где под цветочницей никого не было. А рядом одобрительно улыбался с керамической фотокарточки мой давно мёртвый лучший друг.

— На том стоим, Танюш. А где бабуля? — покрутил я головой по сторонам.

— Я за неё, — предсказуемо откликнулась она. Вытирая тыльной стороной ладони непрошенные слёзы.

— Ой, какие красивые! Я вазочку принесу? — спросила подошедшая официантка.

— Да, пожалуйста, — ответили мы с Таней. Хором. И одинаково грустно улыбнулись друг другу, вспомнив, как когда-то бесконечно давно так же синхронно отвечали четыре голоса. Две пары.

— Ну, как там баба Дуня, как котик, здоров ли? — начал я, когда на столе появились салатики.

— Всё в порядке у них. Коша привет тебе передавал, — отозвалась она мне в тон, лёгким голосом.

— Да? До сих пор только матом ругался, а тут вдруг привет? Не приболел ли? — озабоченно уточнил я.

— Он, Миша, бессмертный. Они не болеют, — мило улыбнулась Таня, пододвигая ближе селёдочку под шубой. А я задумался о том, что, пожалуй, не брать машину было вполне здравым решением.

— Любопытно, — тон вышел очень похожим на тот, с каким недавно говорил со Стасом насчёт актуальных веяний в электронной коммерции и финансовых технологиях. — Они?

— Они. Те, кому везёт. Кто трижды семь раз поворачивал Время. Их немного, но есть. Бабуля знает некоторых, кое с кем и связь поддерживает. С некоторыми в карты дуется, с кем-то — в шахматы. По переписке, — неторопливо отвечала Таня, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Старая школа. Я, когда маленьким был, любил в журналах шахматные задачки решать, — кивнул я, делая вид, что согласен и не удивлён ничуть.

— Нравилось? — её лёгкий, простой тон мог бы, наверное, успокаивать. Но как-то пока не выходило.

— Неа. Сложно. Не люблю, когда чего-то не понимаю. Нет, шахматы — вещь, безусловно, полезная. Академически. В жизни бывает, что приходится гораздо быстрее принимать решения. И все эти гамбиты-цугцванги просчитать не хватает времени, — я старался поддерживать её тон. Выходило паршиво. Как говорила Наина Иосифовна, руководитель школьного театрального кружка, «зритель, дети, всегда чувствует наигрыш и фальшь». А я, выходит, был и зрителем, и слушателем, и актёром. И тоже прекрасно чувствовал, что лажаю.

— Ну, главное — результат. Судя по нему, у тебя выходило и выходит гораздо лучше многих других. Ты не голодаешь, не в обносках. Ты… живой, — голос её дрогнул. Но в нём по-прежнему не было фальши.

— Так вышло, Тань. Никогда не думал, что за это придётся оправдываться.

— Прости, Миш. Сама не знаю, чего говорю. Давай лучше к тому, что бабуля передала… Ты почитал?

— Я почитал. И обдумал.

— Кто бы сомневался. Чтоб Петля — да не обдумал? — нерешительно улыбнулась Таня.

— И всё равно очень многого не понял, Тань. Мне тут два дня подряд снилось наше место, между Тьмой и Волгой. А недавно приснилось, как мы коляску с Петькой катим по скверу. Я и Света. Живая, — голос не подвёл. Почти.

— Я тоже долго не верила, Миш. Такому верить очень трудно, даже если очень хочется, очень… — кивнула она. Не сразу. Помолчав. За это время на столе появились новые тарелки, а я добавил к заказу ещё пару позиций. Разговор быть лёгким не обещал.

— Главное — поверить. Понять — это, как баба Дуня говорит, факультатив. Поверить в то, что есть вариант или варианты, где они живы. И в то, что если таких вариантов нет, ты сам можешь сделать новый. Я за эти годы много чего наслушалась от них, Петля. И честно тебе скажу: всё то дерьмо девяностых — не самый плохой из возможных вариантов.

— Но и не самый хороший, так? — я смотрел на неё очень внимательно.

— Не самый, верно. Но уже некому было исправлять. Судя по обрывкам сведений, что эти трое за картами обсуждали, «капсулы переноса» воссоздать удалось. Рецепты и соотношения ингредиентов-зелий сохранились. Нет только данных о резонаторе, и методики расчёта вероятностей теперь какие-то новые. Владимир Ипатьевич, когда баба Дуня это рассказала, совсем плохой стал, заговариваться начал, — говорила Таня. А я только хмыкнул про себя. Я бы на месте неизвестного Владимира Ипатьевича тоже постарался убедительно симулировать сумасшествие. Даже если бы доказательства того, что я имел хоть какое-то отношение к тем старым расчётам были исключительно косвенные.

— Тётя твоя, мамина сестра, кажется, догадывалась о том, что бабушка из тех чисток вышла живой. И чистой, — продолжала Таня. — И, вроде бы, даже какие-то знаки и послания пробовала отправлять. Но вот уже тридцать лет с лишним ничего не было. То ли поверила, что померла бабуля. То ли намёк поняла. То ли сама…

— Я, Танюх, в алгебре слабоват. Но как-то вот сердцем чую, что если в уравнении слишком дохрена неизвестных — я его не решу, — помолчав, сказал я.

— Она готова рассказать тебе всё, что знает, — просто и искренне, как мне кажется, ответила Таня.

— А сама не приехала, потому что подозревает, что за товарищем пенсионером Евдокией Петровной Гневышевой вне периметра могут наблюдать, — скорее утвердил, чем предположил я.

Она кивнула молча.

— И связь мы будем держать через тебя до той поры, пока бабуля не решит, что я готов, — логично выходило, всё, как я люблю. — Тогда давай ей время экономить. Я готов.

Таня распахнула глаза, глядя на меня неверяще.

— Я поясню, если ты не против, — начал я, а она тряхнула головой, не то в отрицании, не то в согласии, только чёлка на глаза сбилась. То, каким привычным и родным движением Танюха её сдула, снова царапнуло. Точно так же, как раньше. Только волосы у неё раньше были длиннее. И без седины.

— Мне совершенно точно есть, что терять. Меня в конкретно этой версии настоящего устраивает всё значительно больше, чем в той, откуда я сюда попал-перенёсся. У меня живы родители и сын. И если бы я был кем-то другим, не Михой Петлёй, я послал бы… тебя с цветами к бабушке. Не попёрся бы на кладбище, знакомиться с говорящими котами. Не попарился бы в вашей баньке. И уж точно не стал бы искать новой встречи. Слушай, а они правда… не болеют? — да, Петля душит. И не любит оставлять лишних вопросов без пояснений.

— Правда. Там как-то сложно всё. Какие-то клеточные и молекулярные уровни, я не всё поняла. Но не болеют точно. Физически, — добавила она. И вопросов сразу стало больше, чем было.

— Расскажи, как поняла. Думаю, мне хватит. Я тебе верю, Тань, — зачем-то добавил я.