Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 20 В ту же воду

— Не будем, Миш, — шепотом, еле слышно, отозвалась она, глядя на старый, музейного вида, пакет широко раскрытыми глазами.

Лезвие ножа раскрошило старую высохшую печать, что хранила содержимое конверта столько лет. Я осторожно смахнул осколки сургуча в сторону, расправляя лист плотной кремовой бумаги. Отметив непонятно чем и зачем, что тот больше привычного современного формата а4. Бумага была покрыта ровными строками, почерк чем-то напоминал строгий и одновременно изящный из заметок Авдотьи Романовны в том блокноте с уточками. Но почему-то сразу стало ясно, что рука была мужская. Покрутив головой, разминая шею, я приступил к чтению. Наверное, самого странного из виденных мной в жизни писем.

"Здравствуй, ангел мой, Дуняша!

Прости, что не смог ни остаться с тобой, ни попрощаться толком, ни объясниться. Виной тому — служба, которую я не могу ни оставить, ни предать. И долг мой перед Отечеством, что велит мне исполнять ту службу верно и ревностно, как требует того присяга.

Верь мне, душа моя, ты — светлый ангел и лучшее из созданий Господа нашего, что волею Его живут на грешной земле. Мне довелось много видеть грешников и в избытке грешить самому, пусть и во благо, посему ошибки быть не может. Увы, не могу сказать тебе многого, но, боюсь, ты и сама всё вскоре увидишь и поймёшь. Заклинаю тебя, Дуняша: не жди беды в Петрограде, уезжай из города как можно дальше и как можно скорее!

Оставляю тебе солдатский крест, поскольку не могу раскрывать инкогнито. Если опасения мои преждевременны и беды не произойдёт, снеси его на набережную Фонтанки, в 16-й дом, сыщи там подполковника Рогаль-Левицкого Александра Анатольевича. Передай крест ему лично в руки, а на словах скажи — от Михаила Фаддеева поклон. Найдёт он, как весть мне передать, коли сам отыскать тебя к тому времени не успею. А коль выпадет планида мне положить жизнь за Отечество — отдаст тебе всё, что останется после меня. Думается мне, не всю правду ты сказала, и помимо крестьян тверской губернии есть у тебя в родне и другие, и не ждут тебя муки нищеты и голода. Но и мои памятки, полагаю, лишними не станут.

Не передать, свет мой, как тяжко оставлять тебя в эту пору. Кабы не приказ (тут густо замазано) — схватил бы тебя да умчал прочь из обезумевшего города, из сумасшедшей губернии, за леса и луга, туда, где люди ещё помнят Бога и верны Государю Императору Всероссийскому, живут, храня Честь и Правду, о каких напрочь позабыли жители столиц. Всем сердцем надеюсь на то, что ошиблись в расчётах (тут замазано ещё тщательнее). И вскоре вернусь к тебе, Дуняша, чтобы венчаться честь по чести, назвав друг другу имена-фамилии, при рождениях данные.

Благодарю тебя, радость моя, мой ангел, за любовь, доброту и участие твои. Они одни спасли меня в лазарете и дали отчаявшейся душе сил продолжить жизнь и службу Его Императорскому Величеству.

Остаюсь навеки твой,

Штабс-ротмистр Лейб-гвардии Его Императорского Величества Преображенского полку Российской Императорской Армии Российской империи,

Михаил Фаддеев.

p.s. Если народится сынок — нареки Михаилом, в мою честь."

Перечитал дважды и осторожно повернул лист к Тане.

— Миш, я с твёрдыми знаками этими не пойму, — растерянно сказала она.

Прочитал в третий раз вслух.

— Это что ж выходит… Он знал о ребёнке? — ахнула она. Ну да, каждому своё, кто о чём думает.

— Выходит, что не только о нём, — потёр было я бровь, но зашипел и отдёрнул руку. Забыл, что там пластырь, а под ним рассечение.

— Как это? — она явно не всё поняла из письма. Я тоже вряд ли понял всё, но наверняка чуть больше. Оставалось проверить пару деталей, без этого Миха Петля старался лишний раз рта не разевать. И в смартфоне запустился поисковик.

— Да не молчи ты, Миш! Что там, что? — любопытство, губительное, как известно, для кошек, у женщин является неотъемлемой, а у многих и доминирующей чертой характера. Это не плохо и не хорошо. Небо синее, вода мокрая, женщины от природы любопытны.

Я не отреагировал. Потому что проверка даже малой доли полученной от прадеда информации снова заморозила мне всю систему. Нет, смартфон работал исправно, ссылки открывались, шрифты не слетали. Но вот о себе самом я такого с уверенностью сказать вряд ли смог бы.

— Душишь, Петля! — привычная за десятилетия формулировка помогла вернуться в реальность из глубокой задумчивости. В одну из реальностей. В ту, где в давно заброшенном доме сидели за столом у фонаря застреленная двадцать с лишним лет назад в горсаду Татьяна Громова и Михаил Петелин, убитый на трассе Е-105 студент. И правнук двух очень странных персонажей. Товарища бабули-генерала-лейтенанта и таинственного прадеда Фаддея. Который внезапно оказался моим тёзкой.

— Если коротко, Тань, то на Фонтанке, в шестнадцатом доме, куда ангелу Дуняше надлежало сдать Георгиевский крест, располагалась Петроградское отделение по охранению общественной безопасности и порядка. Это типа нашей ФСБ, если очень примерно, — ровно заговорил я, сверяясь с текстом вкладок. — Некто по фамилии Рогаль-Левицкий являлся тогда командиром 1-го эскадрона Петроградского жандармского дивизиона. Это я не знаю, что за служба. Или к СОБРу ближе, или ко «Граду», спецназу той же ФСБ. Но в любом случае ефрейтор-семёновец, ставший только то штабс-ротмистром-преображенцем, получается у нас фигурой серьёзной.

— И… что нам теперь делать? — задала она предсказуемый и вполне ожидаемый вопрос.

— Наверное, то же самое, что мы и собирались, — пожал я плечами, складывая кремовый лист по линиям сгиба. И оборачивая тем же самым шнурочком. Будто со мной внезапно случился приступ чего-то обсессивно-компульсивного, как у Стаса.

— Но они же, выходит, враги? — непонимающе смотрела на меня «товарищ внученька».

— Я, Тань, вряд ли придумаю тут, в чистом поле, что-то лучше, чем три этих старых тайных агента. А теперь, выходит, и четвёртый нарисовался, письмо, вон, прислал. Как по мне, так вполне искреннее. Думаю, если б не служба — они точно венчались бы с бабой Дуней. И всё пошло бы совершенно по-другому.

— И ты… ну, готов? Готов сделать это «по-другому»? — Господи, как много вопросов, и как мало ответов. В особенности оригинальных ответов.

— Я давно сказал, что готов. В этой жизни, в которой я проснулся, а ты и не засыпала, нас давно нет. Как это вышло — я не имею ни малейшего представления. Но, кажется, готов поверить уже во что угодно. Что мы друг другу приснились. Что в какой-то другой Вселенной или разных Вселенных спим на печках под свист гармонического резонатора. В то, что Земля плоская.

Нервы явно начинали сдавать. У неё, видимо, это выражалось во множестве вопросов, в попытке понять происходящее, или хотя бы найти что-то знакомое и ясное, чтобы «зацепиться» за это что-то. У меня снова начинала просыпаться злость. Потому что я уже несколько раз подряд пробовал что-то понять, и безо всякого успеха. А я так очень не любил.

— Я просто надеюсь на то, что на какой-то из граней настоящего все живы, Тань. И мы с тобой, и Светка с Кирюхой, и родители мои. И я буду стараться туда попасть, чего бы мне это ни стоило. У меня ещё остались шансы. И я готов добить их до конца. Ты со мной?

Она ответила не сразу, чем удивила. Хоть виду я привычно и не подал, прячась за вернувшейся на своё насиженное место маской Михи Петли.

— Я с тобой. И я больше ни слова не скажу про… него. Если хочешь — совсем уйду, в другой комнате буду сидеть молча. Я поняла, Миш, почему тебя не в то время закинуло, не к Фаддею… или Михаилу, не важно. Дура я последняя, только о себе и думаю, — на глазах её снова показались слёзы.

— Не рыдай, Танюх, прошу. Вот совсем не ко времени. Помнишь, как в сказках говорили? «Слезами горю не поможешь!». Вот это точно про нас. Мы и в сказке заблудились, и во временах потерялись, и плакать нам совершенно точно никакой пользы нет, — мой ровный тон, кажется, начал её чуть успокаивать. — И совсем уходить тоже не надо. Кто меня в следующий раз ловить будет, когда я надумаю с печки вниз башкой нырнуть? А нам меня терять никак нельзя. Я у нас такой один, меня беречь надо!

На последних словах я принял вид не то наследного принца, не то ещё какой-то очень важной персоны, которую абсолютно точно следовало беречь и не давать расшибаться об пол. Таня несмело улыбнулась.

— Вот это другое дело. А поплачем мы, если через восемнадцать оставшихся попыток спросим у ясеня, и он не ответит. Или ответит ту же хреновину, что и сегодня. Вот тогда обнимемся и горько зарыдаем, договорились? А до той поры собираемся — и разбираемся.

— Хорошо, — кивнула она уже гораздо увереннее.

— Вот и отлично. А теперь проведи инвентаризацию аптечки и скажи мне, сколько ещё раз ты сможешь поставить меня на ноги?

Конечно, меня совершенно не беспокоило количество ведьминых зелий. Но Танюху точно надо было чем-то занять, переключить на что-то менее энергозатратное, чем попытки понять происходящее, тем более такое. Я бы и сам, откровенно говоря, с радостью сел посчитать ампулки-пузырёчки. Но пока было рано. Нужно сперва было проверить сундучок прадеда повнимательнее. Мало ли, чего ещё могло быть там зашито за подкладкой?

Напевая вполголоса про то, что всем глубоко безразлично, какие цветы растут на нейтральных полосах, подцепил ткань на нижней части ящичка. И она тоже отошла почти сразу. Но под ней ничего не оказалось, кроме дощечек, из которых был набран сам сундук. Осмотрев внутренности ковчега с «Георгием» и тайным пакетом, изучив внимательно, даже на просвет, обе части обивки и кисет, понял: помянутый бабкой францисканец снова оказался прав. Не стоило плодить сущности. Тем более, что загадок и без того оказалось более чем достаточно.

Ноги вполне расходились, хотя плясать по-прежнему вряд ли стоило. Медленно, как инвалид, сделал три ходки на двор, натащив дров. Порадовавшись попутно тому, что их там вдоль стены оставалось ещё кубометра четыре, сухих, отлежавшихся за десятки лет, но не поеденных короедами или ещё какой-нибудь заразой. Охапки складывал в сенях так, чтоб ходить не мешали, но были под рукой. Чтобы Танюхе, приди нужда топить самой, не надо было бегать туда-сюда. Мысли о том, что нужда скорее всего придёт, и уже утром, гнал старательно. Ещё сильнее отгонял те, что уверяли: шесть-семь подобных переходов — и ей проще будет спалить к чёртовой матери старый дом вместе с печкой и медным чайником. И тем, что останется от Михи Петли. Если что-то останется.

Её осмотр колдовской аптечки дал именно такие результаты. Воскресить меня удастся не больше семи раз. Дальше — или возвращаться в Тверь, в надежде на то, что за семь этих петель мы не потеряли ни прабабушку, ни закрытый посёлок, или ложиться да помирать. Ну, в том случае, если не удастся сделать это раньше. А на то, чтоб успеть досрочно, были все шансы. Притом вполне ощутимые, как шрамы на животе, груди, плече и спине.

— Может, завтра? — неуверенно предложила Таня, вернувшись из сеней со шкворчавшей сковородкой.

Я стоял у стены горницы, глядя на фотокарточку. Отмечая новые детали. Приглядываясь внимательнее к прадеду, которого недавно узнал с неожиданной стороны.

— Можно и завтра. Но начнём сегодня. Ты ляг поспи после ужина, Тань. Проснёшься — ещё про прадедушку поговорим. Про Авдотью Романовну расскажешь. Ты, так уж вышло, лучше меня её знаешь. Ну, дольше точно, — не сводя глаз с фото, ответил я.

— Дольше точно, — эхом отозвалась внучка бабы Яги. Подойдя и тоже начав всматриваться в старый снимок. — О чём думаешь?

— Думаю, что жизнь у прадеда была непростая. И служба. И знал он наверняка гораздо больше, чем Дуняше говорил и писал. И кажется мне, что план наш, а точнее их, поменяется, — глядя в глаза шатбс-ротмистру, предположил я.

— А… как? — тихо спросила она.

— А пёс его знает, Танюх. Да ещё, пожалуй, Время. И вон тот молодец-преображенец, тайный воин, — кивнул я на прадеда. И вздрогнул. Потому что мне показалось, что он кивнул мне в ответ.

Натопили жарко, можно было без свитеров ходить в доме, в одних футболках. Танина смотрелась на ней нормально, а вот моя — так, будто я носил исключительно «оверсайз», на вырост, не свой размер. И это добавляло сомнений. Или наоборот уверенности в том, что ещё шесть-семь переходов — и я просто физически исчезну. Усохну. Или растворюсь, стеку кислым холодным по́том сквозь панцирную сетку и доски пола. Впитаюсь в землю. И буду ночами заунывно выть в подвале бестелесной тенью, заплутавшей во Времени. Раньше я не любил мистики и всякой прочей паранормальщины. Не любил я их и теперь. Но беда была в том, что очень уж сильно получилось в них запутаться. И вырваться из этой петли можно было, лишь развязав несколько узлов в прошлом. Или навязав новых.

— А сейчас о чём думаешь, Миш? — спросила Таня. На часах было почти четыре часа утра. Я допивал вторую чашку отвара мёртвых листьев на мёртвой воде, прислушиваясь к ощущениям. Казалось, что язык стал чуть неметь. Значит, скоро начнёт клонить в сон. Пора лезть на печку.

— Думаю, Тань, о том, что это ж надо было так влипнуть. По прямой если смотреть, не кругами-петлями этими, то ведь недели две прошло с того дня, как я уехал из Твери, оставив дом и жену. Бывшую жену. А сколько всего навертелось за это время, — вздохнул я.

— Трудно поверить, — задумчиво кивнула она. — Но баба Дуня говорила, что это всё от избытка ума, или от дурости. Она и то, и другое считала вредным и опасным.

— Ну, избыток ума мне вряд ли грозит, а вот с дуростью проблем нет, — невесело ухмыльнулся я.

— Вот с прадедушкой на этот счёт и поговори, — подняла глаза Таня. Она за этот долгий вечер почти каждую фразу сводила к ним, к Дуняше и Фаддею. Который оказался Михаилом. И был ли он Фаддеевым — тоже наверняка большой вопрос.

Я молча кивнул, не убирая грустноватой улыбки. Да, вопросов к штабс-ротмистру накопилось с горой. И ответы на них явно позволили бы мне стать известным и уважаемым в российском и мировом исторических сообществах. Ну, или очередным городским сумасшедшим от науки. Интересно, сколько их, таких, кто узнавал правду или находил доказательства невероятных версий прошлого? Довелось ли кому-то из них прожить жизнь мирно и спокойно? Вряд ли я это когда-нибудь выясню. Да и зачем мне это? Хватит и имеющихся загадок. И, пожалуй, главная из них была о том, как спросить о чём-то того, чьё сознание ты вытеснил своим. У меня, конечно, было не так много данных для вдумчивого анализа. Но ни трёхлетний Мишутка, ни Мишка-первоклашка, ни юный Миха Петля как-то не особо делились памятями и рассуждениями. Кроме, пожалуй, Мишутки, что рыдал взахлёб, обнимая мамины ноги. И то лишь потому, что внутри него был взрослый я. Не прятавшийся тогда за вечной равнодушной маской.

То, что могла принести память других, как после рукопожатий с Тюрей и Спицей, Стасом и Иванычем, дантистом Игорем, я помнил прекрасно. В основном благодаря мучительной, острой боли, с которой, наверное, разворачивались и разрастались с невозможной скоростью в голове новые нейроны, наплевав на то, что в одной черепной коробке не было места для трёх памятей. И повторять эти опыты было страшновато, потому что с каждым разом боль становилась сильнее. Бедная баба Дуня.

При мыслях о ней, я повернулся к стене с фотографией. К отправной точке предстоявшего перехода. Чувствуя, как всё сильнее немеет слизистая во рту, как замедляется дыхание. Глядя в такие знакомые, но такие невозможно молодые серые глаза. Понимая, что Время есть всегда. И вот именно сейчас Оно подошло к тому моменту, когда ему предстояло сделать новую петлю. Чтобы дать мне добраться до нужных узлов.

На печку я еле влез, жестом показав Тане, чтобы не вставала из-за стола. И запретив себе смотреть на её бледное лицо и широко раскрытые глаза. Перестав даже про себя называть её по имени и думать о чём угодно, кроме красивой молодой пары из истощённого ранением и болезнью прадеда и юной стройной красавицы-прабабушки. Которые могли стать счастливой семьёй. Но остались лишь оттиском на старой бумаге, где контуры размывались, выходя за границы овала.

Очерченного Временем.