Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 17 Перепутье

На той же самой наволочке с зайкой Мишкой я изо всех сил думал о прадеде. О том, как ждала и тосковала без него баба Дуня, прожившая столько лет, столько жизней, но так и не забывшая любви, не предавшая памяти, не утратившая веру. Как Таня, ждавшая Кирюху…

— Миш, ну ты спишь что ли? — раздался голос. И я дёрнулся так, будто не человеческую речь услышал, а под ледяной дождь попал, в снежный буран, в адскую метель. В одних шортах, что были на мне. Потому что голос этот узнал бы из миллиона других.

— А⁈ — я вскочил, озираясь по сторонам.

— Миш, да что с тобой? Приснилось что-то? Миша, не молчи, не пугай меня, — голос звучал от воды. Я разевал рот чуть дальше от берега, пытаясь впустить в лёгкие воздуха, будто был не с этой, а с той стороны, под водой. Вокруг, по краям картинки уже начинали роиться чёрно-белые точечки, как бывает, если вскочить так резко.

Вот только пугать её я не хотел ни при каких обстоятельствах. Хватит и того, что я её бросил и обрёк на смерть в одиночестве. Или только брошу и обреку? Нет!!!

— Свет, — это было, наверное, одинаково похоже на шёпот и на крик. Хоть и прозвучало еле слышно.

— Что случилось, солнце? — она поднялась с пледа, на котором они лежали с Танюхой, слушая один на двоих плеер, и пошла ко мне. Живая. Моя Света…

Я прыгнул вперёд. С невысокого обрывчика, где мы ставили машины, приезжая сюда, спускаясь вниз, на крошечный песчаный пляжик пешком. И через миг оказался рядом с ней, своротив по пути мангал, но не заметив этого. Я, наверное, и на кирпичную стену внимания бы не обратил.

— Да что с тобой, Мишунь? — она, кажется, и впрямь начинала пугаться. Этого допустить было нельзя.

— Соскучился, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Айда купаться!

Схватив взвизгнувшую Свету в охапку, ещё в два прыжка оказался в воде. И опустился на колени, держа её на руках. А потом макнул свою звеневшую голову в Волгу, следя за тем, чтобы руки с драгоценной ношей не шевельнулись. И заморгал под водой изо всех сил. Потому что точно знал, что мои слёзы напугали бы её ещё сильнее.

Ладонь провела по плечу. А потом тонкий пальчик осторожно постучал по голове, намекая на то, что пора бы и воздуха глотнуть. И я поднялся на поверхность, как Наутилус, с тучей пузырей и брызг, по-волчьи отряхиваясь.

— Свет, у него солнечный удар, что ли? — лениво спросила с берега Танюха. — Ты бросай его тогда, нафига тебе ещё и Солнцем отбитый?

— Сама своего бросай, — вздёрнула возмущенно нос Света, обнимая меня за шею. И выезжая на берег, как какая-то древняя богиня из морской пены. Только вот моря не было, и пены не было — Волга была, прозрачная, как хрусталь. И богиня была. Моя.

— Ну вот сейчас приедет — и брошу, — так же плавно согласилась Таня.

А меня приморозило к берегу. Я замер по щиколотку в воде. Потому что отчётливо, до боли точно вспомнил. И этот день, и этот пляж, и этот разговор. Только в моих предыдущих памятях я в шутку бросил Свету в воду, потому что она пыталась помешать мне додумать мысль о недавнем заку́се с «синими», в котором меня что-то смущало тогда. Будто чуял, что не просто так всё это случилось. А потом и правду узнал. А Танька потом за эту, только что произнесённую, фразу чуть сама себе язык не откусила, еле успел челюсти расцепить ей. И это было очень страшно. И я теперь точно знал, почему именно.

— Прости, Свет, потом всё объясню, — выдохнул я, осторожно уложив её на плед, рядом с поморщившейся от нечаянно упавших капель Танюхой. Они обе в купальниках смотрелись потрясающе. Но только вот сейчас мне было совершенно не до красоты.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, — взволнованно ответила Света, стараясь заглянуть мне в глаза. — Обычно потом ты долго молчишь, пока в сознание не придёшь, Петля! Ну-ка отвечай, что задумал⁈

Но спорить, объяснять, отвечать мне было некогда. Разговоры можно было отложить на потом. Если только получится успеть. Надо было успеть, обязательно надо было…

— Потом, Светунь, — я чмокнул её в щёку и побежал наверх, к машине.

— Все мальчишки дураки, Свет, — Таня поправила очки и повернулась к Солнцу спиной. Но этого я уже не видел.

Тогда у меня была тёмно-вишнёвая «девяносто девятая», капризная инжекторная полуторалитровая дрянь, которая иногда заводилась, только если сама очень этого хотела. Но в тот раз повезло. Трава и земля полетели во все стороны из-под вывернутых передних колёс, из-под берега донеслись возмущённые крики девчонок. Но мне было не до них. Я думал только о том, чтобы проклятые две точечки между числами электронных часов моргали помедленнее. А само корыто ехало побыстрее. Хотя куда уж…

У Кирюхи была «Тройка» BMW, «Тридцатка», в кузове Е30. Он приобрёл её по большой оказии, почти «чистую», всё равно заняв прилично денег, но моментально стал «первым парнем на деревне». Ну а как ещё, на чёрной бэхе-тройке-то, да с «ангельскими глазками», да тонированной, да с музыкой? Но, поговаривали, собирался продавать. Чтобы на квартиру им с Танюхой поменьше осталось накопить. С этой машиной было связано много историй, забавных, интересных и тревожных. На ней было очень удобно приезжать на «переговоры» в районы — там народ сразу проникался, считая нас с ним гораздо более серьёзными людьми, чем мы тогда были на самом деле. Кто попало по Твери и области на BMW, которые тогда уважительно называли «боевая машина вора», не рассекал. Самая плохая история случилась с моим другом и его «тройкой», когда его в ней расстреляли с трёх стволов в упор. Сегодня. Через пятнадцать минут. Уже четырнадцать.

Капризная красная сволочь летела птицей, будто поняв, что я не просто так взялся выжимать всё из каждой из чахлых семидесяти семи лошадей под её капотом. Народ в деревнях орал и грозил кулаками и палками вслед. Мне было плевать. Я должен был успеть. И я успел.

Хмурые следаки показывали материалы дела нехотя. И не из-за того, что это было по закону не положено, а из-за того, что были уверены в том, что странному молчаливому парню по фамилии Петелин вряд ли смогут помочь. Три «пустых» калаша, куча гильз, следы протектора — вот всё, что осталось на обочине. Кроме расстрелянной «Тройки» и Кирюхиного трупа в ней. Но у нас со следственными органами была разная мотивация. Они охраняли менявшийся регулярно закон, едва начавшийся призрачно появляться на Тверских землях порядок и не менее призрачный покой граждан. Живых. Я поклялся отомстить за мёртвого друга.

За пару недель до этого были неприятные «переговоры», на которых не могли помочь ни немецкий транспорт, ни итальянские костюмы. Они, кстати, были на наших визави, мы с Кирей были «в спортивном». Удобно, привычно, недорого. Идеальные критерии выбора униформы для тех, кто родился и вырос тогда и так, как мы с ним. Предметом обсуждений был чемодан. Его мы случайно нашли в лесу. Это была рабочая версия.

Ещё раньше мы организовали и провели день рождения. Ну, по факту это был первый день в родном городе одного условно-досрочно освобождённого тверичанина, который садился ещё калининцем. Да, на заре нашего агентства, тогда бывшего скорее слабо организованной группой без образования юридического лица, мы брались за всё. И старались сделать так, чтобы недовольных не было. В ряде случаев это было бы попросту опасно, а временами могло грозить травмами, с жизнью вряд ли совместимыми. За успешно проведённое мероприятие «юбиляр» вручил мне пачку хрустящих американских президентов, а в довесок к ним — кожаный «дипломат». Я не стал смотреть, что в нём было, держа марку. Поэтому содержимое мы изучали вечером втроём с Кирюхой и Стасом. Который, посмотрев бумаги, заикаясь гораздо сильнее обычного, крайне настоятельно рекомендовал нам «ут-т-топить кейс раньше, ч-ч-чем он ут-т-топит вас!». Там, помимо прочего, были векселя «на предъявителя», доверенности и другие документы, касавшиеся одного комбината. Точнее, доли в нём. И тогда я послушал Кирю, а не Стасяна, решив, что хозяин чемоданчика, или тот, кто хотел бы им стать, сам нас найдёт и предложит поменяться. Почему бы и не на двухкомнатную квартиру, например?

«Именинник» прожил на свободе ещё ровно три дня и уехал под большой и красивый мраморный «туз кресте́й». Фатум, об открытии которого дедом Володей я тогда не знал, окружал всех и каждого. В Твери той поры — особенно навязчиво. Поэтому случайно выжившие мальчики все до единого вырастали фаталистами. А нам забили те самые переговоры.

Со стороны оппонентов выступал широко известный в городе и набиравший вес в области Саша Бур. Он был старше нас всего лет на пять, и провёл эту разницу на курортах Магаданского края, чем весьма гордился. И разговор сразу как-то не задался.

— Надо отдать, парни. Это не ваше, — наставительно вещал он, сидя перед нами на корточках.

— Это ничьё, Саша, — из той же позы спокойно ответил Кирилл. Он в таких беседах не терялся никогда.

— И что с того? Отдать всё равно надо, — настаивал собеседник. А сидевшие вокруг него неприятного вида граждане ухмылялись, демонстрируя зубы, плохие свои или хорошие металлические.

— Вот смотри, — начал мой друг, — тебе что-то нужно. Покупать тебе западло, сам сделать ты не можешь, отнять тоже не выходит. Что лучше сделать?

— Ты мне скажи? — стандартно ответил Бур.

— Можно поменяться. Скажи, во что ты ценишь случайно найденный нами на дорожке чемоданчик. И мы договоримся. Или нет, — Кирюха был убедителен вполне. Но мы тогда, видимо, недооценили и содержимое кейса, и Сашу Бура. И переоценили себя.

— Хлебало переодень, ты! — вдруг захрипел один из его людей. Тот, у которого кожи на кистях почти не было видно за синими картинками. — Ты кого тут взялся учить⁈

— А тут кому-то нужен учитель? — вступил и я, тщетно стараясь удержать беседу в положении «на корточках». Не переводить в беготню со стрельбой.

— А ты хрена ли лезешь, парашник? — выкрикнул тот, что сидел ближе ко мне. И тщетность моих усилий стала очевидной. После некоторых слов в определённых кругах принято переходить от вербальных аргументов к невербальным.

Достать ножи и стволы мы им не дали. Просто не успели урки одновременно и встать, и чётки сбросить, и оружие достать. Нам было проще. И терять, кроме чести, было особенно нечего. А её, как папа учил, я привык беречь смолоду. Их было больше, но мы были моложе и лучше подготовлены. Без холодных и огнестрельных козырей у них было мало шансов.

Мы сняли у обрадовавшейся бабульки домик возле «нашего» места и объяснили девчатам, что это просто такой отпуск. По очереди выбирались в Тверь, «понюхать воздух». Еду и прочее закупали в райпо. Сегодня была Кирюхина очередь кататься и узнавать, что происходило в городе. Я не знал, что именно он выяснил. Но точно знал, когда и чем всё закончится. Через четыре с половиной минуты.

Старая белая Ауди-сотка, их ещё «селёдками» звали у нас, стояла на той точке обочины, с какой на схеме места преступления начинался след протектора. По встречной далеко впереди мне показались «ангельские глазки» птицы-«Тройки». И у «сотки» стали медленно открываться задние двери.

Времени оставалось несколько секунд. Или целая бесконечность, если верить бабе Дуне. В этой версии реальности я про старушку ничего не знал. Тому мне, который знал о ней в другой, думать было некогда. Последней оформленной мысль был вопрос: «Что будет с девчонками, если у меня не получится?». А потом в правую ладонь легла рукоять ТТ, настоящего, без сувенирных флажков внутри. Одного из тех двух, что мы взяли с «Бу́ровых» по результатам неудачных переговоров. Тогда Кирюха уверял, что неудачными они вышли только для бандитов. Думать стало поздно.

Левая нога уперлась в неудобную «высокую» панель, вжимая меня в кресло. Правая держалась на педали газа. Руль фиксировало левое колено. На трасологии нам говорили, что любое стекло, особенно автомобильное, может менять направление полёта пули. Но думать по-прежнему было поздно. Салон «девяносто девятой» наполнили разом грохот выстрелов и вонь пороховых газов. Лупил я прямо через лобовое. И до того, как снаружи застрекотал АКС-74У, успел разглядеть в крошеве стекла, как неловко оступился и упал тот, кто вылезал из Ауди слева. А потом руль ударил меня в грудь, и я завалился набок.

Сила удара была невелика. Влетать в багажник стоящей, возможно, на ручнике машины на полном ходу не было толку. Двое стрелков могли выскочить, меня могло замять внутри — слишком много ненужных возможностей. Цель была одна: спасти Кирюху. Задачи было две: сорвать покушение и, по возможности, не сдохнуть. Вторая, как говорила баба Дуня, факультатив. Судя по тому, как стучали пули по застывшей намертво в заднице белой Ауди «девяносто девятой», обе задачи пока были не решены. А потом я почувствовал сильный удар в живот, острую боль — и перестал ощущать боль в ноге, что упиралась до удара слева от руля. И ногу вообще. И правую тоже. Вторая задача имела все шансы остаться нерешённой. Но меня волновала почему-то исключительно первая.

Снаружи раздался звук удара, и сразу за ним — визг и скрип покрышек по асфальту. И одновременно оборвалась стрельба. Мне было больно и тяжело дышать, я не чувствовал ног, но интересовало по-прежнему одно — жив ли Кирюха? Послышался звук сдающей задом машины. Он отличается от движения вперёд, это каждый знает. И крик:

— Петля, жив⁈

Кирилл. Живой. Числа на часах мигнули, равнодушно показывая, что пошла добавочная минута. Добавочная минута к жизни моего лучшего друга. Время, которое показывали его остановившиеся часы, я помнил точно, до секунд.

— Живой, — крикнул я в ответ и закашлялся. Удивившись тому, что с кашлем полетели какие-то красные брызги.

— Ранен⁈ Не шевелись!

Отрылась дверь птицы-«Тройки», откуда тут же завыл-завизжал что-то жутко-могильно-похоронное Дэни Филт, вокалист английской симфоник-блэк-метал группы, которую мы тогда оба уважали. В два прыжка, судя по звукам, друг оказался у водительской двери и дёрнул её на себя, едва не вырвав вместе с петлями. Но вредную машину было не жалко. Даже глупого Петлю было не жалко. Я слишком долго и слишком сильно переживал его потерю, чтобы теперь обращать внимание на мелочи. Вроде потери крови. И себя.

— Миха, вылазь! Ща ментов налетит, а у тебя на машине живого места нет, — начал было он.

— Ноги не ходят, Кирюх, — отозвался я, лёжа головой на пассажирском сиденье. И снова закашлялся. С брызгами и пузырями.

— Сука! Ща, не шевелись, — он отстегнул ремень и начал вынимать меня наружу. А мне не давала покоя ещё какая-то одна мысль, кружившаяся на самой границе ускользавшего сознания. Но вкус собственной крови во рту и то, что ног я не чувствовал совсем, здорово отвлекало.

— Миха, ну как так-то, брат… Что хоть это за черти были? Кого тут… — но тут он оборвал вопрос. И сказал неожиданно строго, — Сунь палец в дырку на груди. А то я хрен тебя до больнички довезти успею.

Я скосил глаза на грудь, где, как пишут в книгах «расползалось, наливаясь кровью, алое пятно». Брехню, выходит, пишут. И не алое, и не расползалось. Просто сплошная вишнёвого цвета поверхность белой футболки, что я еле успел натянуть, заводя машину, иногда становилась более мокрой и блестящей. Из белого оставались только рукава. И спина, наверное. И эта оценочная мысль, критическое вполне мышление, привет от душного Петелина, будто выдернуло из памяти то, что плясало там, на скользкой границе.

Стрелков было трое.

В это время Кирилл вынимал меня из-за руля. И я уже почти был снаружи, когда услышал тот самый киношный звук, с каким отводят рывком затворную раму. Из леса за насыпью. Оттуда, где после будет стоять крест-обелиск. Который вчера гладила живой ладонью мёртвая Таня.

Это вышло исключительно чудом. Очередным. Или внеочередным.

Я изо всех сил оттолкнулся левой рукой от стойки за водительским сиденьем. Друг как раз переносил вес с одной ноги на другую. И пистолет у меня из правой руки не забрал. Мы начали заваливаться на многострадальную дверь за половину мгновения до того, как зазвучали выстрелы. И я успел разглядеть вспышку, в сторону которой и выпустил три последних пули.

Меня рвануло за левое плечо и больно ударило спиной о выгнувшуюся в обратную сторону дверь. Странно, болела почему-то именно ушибленная лопатка, хотя я своими глазами видел, что в плече и груди появились две дыры. Вернее, входных пулевых отверстия, как нас учили. А потом прострелило болью правый локоть, ушибленный о гравий обочины. И стало как-то очень быстро.

Я падаю, потому что Кирюха вскакивает.

Он выпадает из поля зрения. Откуда-то сверху, со стороны Ауди, снова звучит лязг затвора. Неужели тот, слева, оклемался⁈

Следом раздаётся еле различимый щелчок. Наверное, предохранитель? Или переключатель режима огня? Второе, судя по одиночному выстрелу.

Звуки бегущего человека. Шорох гравия. Ещё один выстрел от леса.

Снова бег, шорох и хруст. Из-за среза обочины появляется голова друга, широкие плечи, грудь, прижатый к ней автомат. Лица не вижу. Картинка плывёт и моргает, как в кино. Третий выстрел снизу, справа.

Он стоит надо мной, судорожно протирая цевье, ствольную коробку, рукоятку, магазин. Футболкой, которую сорвал одним движением, будто рубаху на груди рванул. Из обрывков чёрной ткани АКС улетает в лес. А в тряпке откуда-то появляется, как у фокусника в цирке, чёрный пистолет. И почти сразу улетает вслед за автоматом.

Потолок. Близко. Сероватая ткань. Меня вжимает в диван, на котором я лежу. Вой двигателя.

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть! — я никогда не слышал у него такого голоса. И плачущим его никогда не видел. С трудом опускаю глаза. Моя красная футболка, бывшая недавно белой, перетянута криво лентами бинта. Под ними — мокрая чёрная футболка Кирюхи. Бинт тоже мокрый.

Поднимать глаза ещё труднее, чем опускать. Между сиденьями вижу уголок передней панели «Тройки». Над «крутилкой» печки часы. Квадрат со скруглёнными углами. Прямоугольные стрелки. У меня были такие же, кажется. Или будут? Время говорит мне, что мой лучший друг живёт уже десятую добавленную минуту. Или одиннадцатую. Не важно. Всё уже не важно. Он жив! И пусть сколько хочет орёт, чтоб я не смел подыхать. Я просто прикрою глаза на секундочку.

Темнота.