Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 18 За что потянешь

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть!

Та же самая фраза, слово в слово. Но голос другой. И потолок другой. Тёмные тёсаные доски, широкие. Справа труба, чуть закопчённая под ними. Кажется, в прошлый раз тут покачивалась от волн тёплого воздуха старая паутина. Я смёл её веником, теперь чисто, ничего не качается. Кроме меня. Всё кружилось, даже лёжа. А вместо давящей глубоководной тишины — женский голос.

— Не смей умирать! Не смей!

Господи, как тяжко жить. Там один орёт, тут другая…

— Не вопи, Тань, голова раскалывается, — попросил я вежливо. И закашлялся неожиданно. Поднял руку, утёр губы. И увидел кровь.

— Не шевелись! Молчи! — она как-то умудрялась плакать и командовать одновременно. Талантливая. Я не стал спорить и заткнулся, прикрыв глаза. Ощущая во рту такую знакомую солоноватую горечь. Как это возможно? Автоматная пуля не может пролететь двадцать лет. Или может?

Левую руку кольнуло сперва в локтевом сгибе, а потом дважды в плечо, будто прививку делали. И чувство похожее — рука как задеревенела. Ну а как я хотел? Это ж декокты, инфузумы, отвары, напа́ры и прочие ведьмины штуки. Тут не то, что рука — ноги бы не отнялись. Вспомнилась та паника, не успевшая развернуться в том времени. Ещё с памятной поездки в горбольницу, когда Света первый раз выступила сразу и боевой подругой, и сестрой милосердия, и даже отчасти женой декабриста. Когда ты молод и силён, почти здоров, а вот ноги ходить отказываются, и ты не можешь угнаться по вытертому больничному линолеуму за старухой, что опирается при ходьбе на стойку капельницы. Тогда, помню, удивился странной мысли: на фоне окна в далёком торце тусклого коридора та бабка выглядела очень тревожно. Будто вместо железной штанги с флаконом физраствора сверху в руках у неё была коса. А я зачем-то очень старался её догнать.

Пальцы нащупали пульс под челюстью. Другие неожиданно грубо задрали верхнее веко. В глаз ударил яркий свет, заставляя зажмуриться и дёрнуть головой.

— Так, ладно, основное успели. Могло быть хуже, — сосредоточенно, уже почти без слёз в голосе проговорила мёртвая бывшая невеста лучшего друга.

— Дай трубу, Тань… Проверить… — просипел я.

— Лежи смирно, проверяльщик! Времени у нас полно, всё успеем. А если не успеем — заново начнём, — кажется, она хотела показаться более уверенной, чем была на самом деле.

— Я в гробу видал так заново начинать, — сообщил я предельно искренне.

— Я в гробу немногих видала. Но больше не хочу. Лежи смирно, через полчаса, когда все составы подействуют, поговорим.

— Да какие полчаса, Танюх⁈ Я, твою мать, зря там подыхал, что ли? Дай трубу, а то сам возьму!

— Лежи, я сказала! Час-два после обратного перехода ни говорить, ни шевелиться не рекомендуется, — упрямая какая ведьма попалась. Ну ладно, я и сам могу кого хочешь переупрямить.

С этой мыслью Миха Петля скинул левую руку с лежанки и рывком повернулся набок, планируя свесить ноги и спрыгнуть за печку. План, мягко говоря, пошёл прахом. Потому что рывком повернулись только торс и голова. Оказавшись на самом краю лежанки. И в соответствии с законами физики рухнули вниз. Прямо на стоявшую на приступочке Танюху.

Она, к чести сказать, не отскочила с визгом. Даже за свитер прихватила, пытаясь остановить не то меня, не то себя, не то земное притяжение. Но вечные законы были сильнее — на пол мы рухнули оба.

— Миша, что⁈

— Миша — всё, — буркнул я, чувствуя, как из рассечённой брови начинает сочиться кровь, будто на правый глаз наложили красный светофильтр.

— Что — всё⁈ — она пыталась выдернуть из-под меня ноги и одновременно заглянуть мне в глаза.

— Всё — всё, — сделать диалог более содержательным пока не получалось. А такие, лаконично-дебильные, мне никогда не нравились, ни в жизни, ни в кино. И я собрался. — Ноги не ходят, Танюх.

Странно, вот только что буквально эту же самую фразу я говорил Кирюхе. Всего десять минут разницы. И одна смерть.

— Не шевелись. Говори, что случилось там. Лёжа, медленно, — похоже, фирменная душность оказалась заразной. Таня говорила сухо и безэмоционально, будто не она только что рыдала. Вкалывая, правда, мне параллельно что-то из арсенала бабы Фроси. Судя по тому, как прояснилось в голове и перестало кружиться — что-то эффективное.

Я начал. С момента прихода в себя на «нашем» месте, на берегу Волги. Не прерываясь на пошипеть или поойкать, как бывало в книгах и кино, когда мёртвая ведьма обрабатывала мне рассечение на брови и лепила пластырь. Глухо, монотонно, скучно. Стараясь не выдать и не всколыхнуть снова в душе той бури, что вызвал Светин голос, её запах, мягкость её кожи и волос… Почти получалось. Таня сидела рядом, как каменный ангел на могиле.

Рассказал, что я всё-таки успел. Что Кирилл совершенно точно выжил. Что разобрался с каждым из трёх стрелков. А вот насчёт того, получилось ли у нас доехать до больнички, не знаю.

— Тань. Дай трубу, пожалуйста, — попросил я снова, когда пауза затянулась.

Каменный ангел моргнул, будто пытаясь узнать меня. И вскочил, скрывшись за печкой.

— Держи, Миш. А как… Как проверить? — голос прерывался. Наверное, я бы тоже не сразу придумал, как узнать, живы мама с папой или нет. Поэтому и поехал проверять своими глазами. Сейчас с «поехать» были определённые вопросы. Сейчас они были даже с «пойти» и просто с «встать».

— Думаю, звонить бабе Дуне и просить прислать бойца по Кирюхиному адресу — так себе идея. Не уверен, что они оба будут в восторге от встречи, — дурацкое чувство юмора прикрывало тот самый страх, что ходить я больше не смогу. У инвалидов, как я знал, с чувством юмора и самооценкой вообще серьёзные проблемы. Не у всех, конечно, но у многих.

— И порадовать бабулю пока нечем. Так что придётся по старинке. Новости, архивы, дайджесты, сводки происшествий. Для начала глянем две тысячи третий.

Сайты «Тверских ведомостей» и Тверского Информагентства предоставили архивы за нужный год. Я привычно открывал сразу несколько ссылок в нескольких вкладках, чтобы проверить один источник другим. Годы работы приучили к тому, что интернету, особенно современному, верить нельзя. Там бред может быть трёх видов: нечаянный, нарочный и искусственно-интеллектуальный. Особенно раздражали в последние годы новости, написанные ботами даже не под копирку, а будто клонированные, совершенно одинаковые.

Сводки за третий год были поживее. Там под каждой статьёй была фамилия или хотя бы псевдоним автора. Которые тогда точно знали, что за базар нужно отвечать. Правды было больше в те годы, и человечности, как ни странно. Но найденные новости ей не отличались. Или это мне так показалось. Потому что одним из главных героев тех новостей был я сам. И, как это часто случалось с героями, посмертно.

— Тань, читай ты. Чего-то у меня буквы плывут перед глазами, — передал я ей смартфон. И правда пытаясь проморгаться.

— В результате бандитских разборок на автодороге Е-105 случайными жертвами оказались безработный ранее судимый Илья Финогенов и студент Михаил Петелин, — шёпотом прочитала она. Подняв на меня изумлённые глаза. — А это как же, Миш? Ты же вот лежишь, живой?

— Не знаю, Тань. Я в этих бабушкиных сказках давно запутался, а дед Володя ничего толком не рассказал по науке. Хотя, наверное, хрен бы я там чего понял из его объяснений. Ладно, пёс с ним. Со мной, то есть. Там — помер, тут — лежу, какая разница… Пробегись по заголовкам статей того месяца. Вдруг что найдёшь.

Она начала перематывать архив, шевеля губами, читая первые строчки новостей. И вдруг замерла.

— Ну⁈ — не выдержал я.

— Убийство студента. Кирилл Ганин был убит из снайперской винтовки на выходе из городского сада… С ним вместе была застрелена Татьяна Громова…

Вот это новости. Если раньше я про себя называл их с бабой Дуней мёртвыми скорее в шутку, то теперь шутки явно кончились. Как и мы с Таней. Два с лишним десятка лет назад.

— Убирай телефон, Тань. Ничего более интересного мы там, наверное, уже не найдём. Всё понятно, — выдохнул я.

— Да? А мне вот ничего не понятно, — сглотнув, сказала она. Но трубку отложила.

— А чего непонятного? Я промазал мимо места переноса. Попал в другое. Там сделал то, что должен был — спас его. Ну, как смог. Но только дальше всё почему-то пошло через задницу.

— А кто его… нас… — ей было будто физически сложно это произнести.

— Кто исполнил — не знаю. Заказал скорее всего Саша Бур.

— Он же умер, — она явно не могла поверить в то, что говорил я, и в то, что только что читала сама.

— Это он там умер. А тут тот, кто знал, что именно он заказал Кирюху, умер первым. И успели мы только этих трёх гадов по месту обнулить, а вот Сашу и падлу эту, посредника, решалу, найти Киря не смог. Так и вышло, что в этом варианте они остались, а мы с ним уехали на кладбище. Посмотри Светку в соц. сетях, — на последней фразе голос мой стал еле слышен даже мне. Но Таня не то догадалась, не то почуяла как-то.

Со Светиным профилем было всё в порядке. Для исходных реальностей. Тот же белый голубь, серые буквы и та же фотография. И подпись, что света в мире стало гораздо меньше.

Никогда бы не подумал, что может быть что-то хуже, чем паралич. Оказалось, как водится, что казалось. Хуже отказавших ног было понимание того, что эту попытку я провалил. Громко, с треском, с грохотом автоматов и брызгами стекла и крови. Но провалил. И из двух пар, из четырёх счастливых молодых людей на светлом песке не осталось никого.

Таня притащила по моей просьбе две доски и ножовку со двора. Та изначально сделанная инвентаризационная опись, которую я готовил, чтобы хоть как-то, хоть немного собрать мозги в кучу, отвлекаясь на учёт и мелкую моторику, всё-таки пригодилась — я точно знал, что и где в доме и на подворье лежит. Включая себя самого́. Сухие доски трудно пилились ржавой старой пилой, но отмачивать её в керосине не было ни времени, ни желания, ни керосина. Дизельный генератор, заправленный под пробку в прошлый раз, ни открывать, ни заводить не стали — гаджеты были пока заряжены, готовили на газовой плитке, вместо свечей был тот самый модный походный фонарик, тоже с полным аккумулятором. Вопросы вызывали только базовые функции. Такие, как прямохождение и логическое мышление. Очень плохо было и с тем, и с другим.

Я был уверен, что сделав условно говоря костылики из досок, я смогу передвигаться по дому не ползком. Надеялся на то, что годы, когда я рассекал по красно-коричневым доскам пола на четырёх конечностях, давно прошли. Но Время, будто издеваясь над Петлёй, снова сделало петлю. Уронив меня на четыре кости. Две из которых висели мёртвым грузом. И это очень отвлекало.

С логическим мышлением тоже было без чудес. Вспомнился внезапно один давным-давно забытый сон, виденный в старших классах. Там я бежал от кого-то от родной четырнадцатой школы по Первой Суворовской в сторону дома. Всё было ярко, динамично, очень по-настоящему. Пока я вдруг не понял, что бегу на одной ноге. Второй нет. Этот момент осознания запомнился особенно отчётливо: опускаю глаза, вижу, что кроссовок толкается от земли только один. Вспыхивает кристально логичная мысль: как же я тогда бегу? На одной ноге бегать невозможно! И вслед за вполне рациональной мыслью я падаю с размаху на асфальт. И просыпаюсь. С тех пор, наверное, и поселились во мне сомнения. И уверенность в том, что не всегда стоит уповать исключительно на рацио и логику. А значение того сна я так и не посмотрел в книжках-сонниках — забыл как-то. Тогда, как и после, и без лишней паранормальщины было, чем заняться.

Валяться на полу, а потом и на кровати, куда я, хмуро отгоняя Таню, дополз и забрался сам, было не то, чтобы страшно или противно, но как-то очень неприятно. Физически неприятно. В первый визит в родной дом после долгого отсутствия я разобрал двор, перекрыл крышу на нём и на бане. Попарился даже. В этот раз не мог даже до сортира в сенях дойти. И пусть туда пока не хотелось, но картинка Танюхи с ведром, возникшая перед глазами, ударила по самооценке будто ногой. В тяжёлом «Гриндере». Ниже пояса. Тут-то и выяснилось, что хорошо ходить на костылях я умею только тогда, когда могу опираться хотя бы на одну из ног. Это открытие тоже уверенности не добавило. Рухнув на пол под Танин вскрик, я отбил локоть, правый, тот же, что и перед смертью совсем недавно. И добил, кажется, самооценку. И предсказуемо разозлился. Монтажным скотчем примотал одну доску к ноге поверх штанов, зажав её верхний край подмышкой. Вторую взял поудобнее. Получилось чуть лучше — упал только возле печки. С третьего раза добрался до холодного туалета, где в первый, наверное, раз остро пожалел, что не курю. Был бы повод провести на морозе, пусть и не сильном, побольше времени. Но следом пришла мысль, что от того, что я не начал смолить в школе, не начал и отец. Поэтому живы и он, и мама. И начинать снова расхотелось.

После этого здравого рассуждения пришла и вторая мысль. О том, что всё и всегда определяет выбор. На перепутье между «остаться со Светой» и «спасти Кирилла» я выбрал друга. И умер. И вряд ли узнаю, что случилось бы, поступи я иначе. Потому что иначе я не поступил и не поступлю, даже если внезапно снова окажусь в том самом дне. В садике «Зайчик» у меня был выбор. В первой своей жизни я поступил так, как велел условный разум трёхлетнего мальчика: измазал другого дерьмом. Многие этим всю жизнь занимаются, хоть и уверяют, что их профессии подразумевают совершенно другое. Но взрослый Миха Петля в Мишуткином теле, разумеется, поступил по-другому. Потому что определяло его выбор не детское любопытство «а что будет, если…». А то, чему он научился и что усвоил за свои четыре десятка лет. И результатом стали четыре живых и здоровых человека, их семьи и дети. А результат, как папа говорил, это главное, штопаный рукав.

— Миш, ты в порядке? — из-за приоткрывшейся двери в дом раздался взволнованный голос Тани.

Ну да, засиделся на холодке. Проветрил мозги. Пора и в тепло.

— Нормально, Тань. Ставь чайник, обычный. Подумаем. Не помешает, — отозвался я. Приматывая доску обратно к ноге. Почувствовав с неописуемой радостью, что чуть выше колена затянул скотч слишком туго. То есть хотя бы на одной из ног чувствительность могла восстановиться.

Мы сидели за столом в горнице и молча пили чай с лицами, с какими совершенно точно чай не пьют.

— Расскажи, как было на самом деле, — глухо попросила дважды покойница.

— Когда? И с чем? А то я малость подзапутался, — рассеянно переспросил я.

— Тебя тогда не убили после него. Почему?

— Потому что я успел первым, — я присмотрелся к ней. Вряд ли она была готова обвинить меня в смерти Кирюхи прямо сейчас. Но давать ей время и возможность найти аргументы не хотелось. Я точно знал, что человек, задавшийся целью убедить себя в чём-либо, в любой бредятине, непременно преуспеет. И начнёт верить в неё. И других убеждать в своей правоте. А потом судить и карать тех, кто верит во что-то другое.

— Мы нашли бумаги. Случайно. Их у нас хотел забрать Бур и его «бурые». Тогда они только поднимались, но уже быстро. Мы документы решили не отдавать, хоть Стас и советовал скинуть их. Кирюха упёрся, хотел на хату вам сменять. Двухкомнатную, — я говорил медленно, делая равные промежутки между словами и фразами, как старый будильник между щелчками секундной стрелки.

У Тани снова показались слёзы на глазах, и она кивнула. Видимо, про двухкомнатную друг говорил не только нам.

— Потом его убили. Я видел материалы дела. Ментам это было не нужно. Мне — нужно. Я нашёл тех, кто стрелял. Потом того, кто дал им «калаши» и заказ. А потом и того, кто заказ сделал, самого Бура.

— И что? — выдохнула она.

— И всё, — не удивил я. И в подробности вдаваться тоже не стал. — Если вас с Кирюхой грохнули в горсаду через какое-то время, после того, как меня схоронили, то, видимо, у него хуже получилось искать. Или он к ментам не ходил. Не любил он их никогда.

Она кивнула. И слёзы, нависшие над ресницами, выкатились, не удержавшись.

— Наверное, если сейчас покопаться в новостях и выписках из реестров, можно будет найти, кто получил долю комбината. И кто обналичил векселя. Тех, кто их продал москвичам с дисконтом, как я тогда, найти не получится.

— А кому ты продал долю в комбинате? — я снова глянул на неё. Но Таня не искала правды и не пыталась поймать меня на несостыковках. Она и в самом деле просто спросила. Чтобы не молчать, глядя на то, как капают слёзы на столешницу.

— Я не продавал. Я поменялся. Со старшим Откатом, Катковым Сергеем Леонидовичем. Его сын стал совладельцем агентства. А мне достались здание на Советской, автосервис и земля.

— Кирюшка всегда говорил, что ты талант в части добазариться, — кивнула она снова. И ещё две слезы упали на стол. — А ещё говорил: «Если со мной что случится — держись Петли. Он не кинет, с ним не пропадёшь».

— А вот тут наплёл, выходит, — вздохнул я. Таня вскинула глаза, явно ожидая пояснений. — Мы ж только что померли с тобой оба, забыла, мать? Тебе хорошо, у тебя и справка есть, ну, то есть решение суда. А у меня, выходит, ни жены, ни сына, нихрена…

— Прости, Миш, — прошептала она.

— За что, Тань? — искренне удивился я. — Нам тут не плакать и извиняться надо, а в себя быстрее приходить да к прадеду лететь.

— Почему?

— Потому что если у меня не только ноги отнимутся, но и башка, то никто никуда больше не попадёт. И мы с тобой представления не имеем, стоит ли за околицей в Макарихе моя машина. И дозвонишься ли ты, приди нужда, до Авдотьи Романовны. И жива ли она с её старой гвардией.

Таня прижала ладони ко рту. Я посмотрел на этот жест с кислым лицом. Потому что внутренне его полностью разделял. Но только вот толку в переживаниях не видел совершенно. Потому и начал, подтянув блокнот, черкать карандашом, говоря вслух.

— Из фактов: рано я полез на печку. Поездка наша позавчерашняя, песня эта старая, ночь… Слишком много было на вас с ним завязано. Наверное, потому и не попал я в 1916-й. Значит, надо выждать денёк-другой. Проветрить башку, ещё про прадедушку поговорить. Жалко, вещей его в доме нету. Подержал бы в руках, может…

— Погоди-ка… Забыла, Миш. Прости, забыла совсем! — всхлипнула она, и слёзы, только начавшие исчезать, потекли снова.

— Так, ну-ка хорош уже, Танюх! Ты, поди, лет за десять последних столько не плакала и не извинялась! Давай так: я тебя авансом, заранее, за всё простил. Тогда, когда на прабабкино предложение согласился. Так что прекращай виноватиться и давай к делу уже. Она хоть и говорила, что Время всегда есть, да что-то я пока не убеждён. Это, наверное, не с первой смертью приходит.

— На чердаке, она говорила, сундучок за третьей лагой спрятан. Там его «Георгий», крест. Он его на память оставил, больше у него не было ничего, самое дорогое отдал.

Я замер. И от того, что начал на автомате продумывать, как без ног попасть на чердак, и о том, что отдавать самое дорогое у нас в семье давно считалось нормальным. Жизнь, например.

— А чего такое «лага», Миш? — неуверенно переспросила Таня.