Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 9 Рубим и режем

Мы с ответственными товарищами поговорили ещё некоторое время, но уже сугубо конкретно. Оговорили, когда, кто и как приступит к работе. Кто и в какие сроки поможет с земельными участками. И когда именно можно будет прислать Сергею Леонидовичу документы на подпись. Ну, то есть понятно, конечно, что не прямо вот ему, потому что он к коммерческим делам никакого отношения не имел, будучи гораздо, гораздо выше этого.

Завершив обсуждение, я попрощался с товарищами-господами, вернувшими себе естественную окраску, уже чуть подрумяненную «беленькой», которая после ухода Петра Сергеевича тоже начала уходить быстрее. Игорь Владимирович вызвался проводить меня до крыльца.

— Ловко вышло, Петля. А ты чего, под этими теперь? — похлопал себя по плечу Шкворень, стоя на крыльце. Машины слева ехали еле-еле, на Советской была вечная пробка.

— Нет. Я сам по себе, свой собственный, как и раньше, — ответил я.

— А чего тогда это было? — удивился он.

— А хрен-то его знает. Мы с Петькой в один садик ходили в Сукромнах. Может, детство заиграло где? Хотя вряд ли. У них другие мелодии и ритмы, наверное, должны играть, — пожал плечами я.

Игорь Владимирович, наш кандидат, удивив меня неожиданной творческой стороной своей широкой натуры, насвистел первые десять нот из великой песни о том, с чего начинается Родина.

— Типа того, — кивнул я согласно, улыбаясь. — Или эта, про снег и ветер.

— Не, та — МЧС-овская, мне кто-то рассказывал, — улыбнулся и он.

— Да? Ну не суть, не нам те песни петь, короче говоря. Это у них там снег, ветер, буквари. А у нас — один сплошной опасный путь через туман, — вспомнилась вдруг мне композиция, игравшая на подъезде сюда.

— О! «Секторуха»? Уважаю! Был в девяносто пятом на концерте в Доме Офицеров, с тех пор кассету храню, — скажи мне кто, что мы со Шкорнем будем когда-нибудь беседовать о музыкальных предпочтениях — ни за что бы не поверил. Нет, жизнь определённо движется очень причудливо. И переплетается так, как и нарочно не придумаешь.

Пал Палыч вышел и открыл заднюю левую дверь. Мы с Игорем Владимировичем обнялись и разошлись. Он — на зашторенный Олимп, к небожителям, а я — в тёмное нутро немецкой машины. Чужой. На работу.

— Ну, как прошло? — светски осведомился водитель. У кого другого, может, и не спросил бы. Да наверняка не спросил.

— Всё путём, Пал Палыч, всё путём. Долго до офиса добираться будем?

— Да минут двадцать от силы. Не пятница же, полегче сегодня.

— Хорошо. А заведите, пожалуйста, ещё раз про «Туман», а? Очень к месту песня оказалась. И остаётся…

Я смотрел в окно на центр города, в котором вырос. Слушал старую песню в новой обработке. И думал о том, пожалуй, вполне подошла бы другая, та, с которой папа частенько собирался на работу, про «и вновь продолжается бой». Но только сердцу в груди тревожно не было. Нормально ему было там, будто и впрямь мы с ним заново родились после той памятной баньки в «Сказке». И плевать-то, что месяц и звёзды не освещают путь, и что есть риск заблудиться в тумане. Под старые ноты в новой аранжировке внутри привычно поднимались те самые чувства из юности: азарт, кураж, какая-то злая лёгкость. «А чо нам, кабанам?» — как говорил Кирюха. А чо нам, действительно? Подумаешь, дяденьки хотели кусочек бизнеса отжать. Ну не отжали же? А о том, почему именно, и что за это могут попросить другие дяденьки, думать сейчас никакого смысла нет. Попросят — подумаю. Если ничего не изменится в этой жизни. А в этом у меня были вполне обоснованные сомнения. И при мысли об этом в нагрудном кармане пиджака заёрзала Нокия.

«Vesna 1500» — сообщил экран. И повесил ненадолго систему Михе Петле.

— Михаил Петрович, всё в порядке? — вывел меня из странного забытья голос водителя. Встревоженный.

— Да, нормально, нормально, — тряхнув головой, ответил я.

— Так это… приехали мы, — неуверенно повёл рукой на наше крыльцо он. Я проследил взглядом за его широкой ладонью и упёрся глазами в Иваныча, что стоял при входе. Ого, сам вышел? Случилось что?

— Спасибо, Пал Палыч. Задумался что-то лишку. Забыл, что думать надо меньше, а соображать больше, — криво пошутил я. Но он кривизны не заметил, не по возрасту легко выскочив из-за штурвала, обойдя корму и открыв мне… как там на кораблях двери называются? Переборка — это стена, палуба — пол, а как дверь будет — не вспомню. Ну, дверь, так дверь.

Я поднял воротник на прохладном ветерке, кивнул водителю и поднялся на крыльцо.

— Как прошло? — уточнил Иваныч, сверля меня глазами.

— Штатно, вроде, — пожал плечами я. — Посмотреть будем, как водится.

— Не обсмотреться бы, Миш. Иди, там Стасик заждался. Пока ты ехал, трое позвонили и отказались от продления контрактов.

Я присмотрелся к заму по безопасности. И решил, что, во-первых, лучше всё-таки у юриста узнать детали. А во-вторых, что визиты по гоголевским местам сроду до добра никого не доводили.

— Вера, Стас… — начал я, снимая на ходу пальто.

— У Вас в кабинете, Михаил Петрович, — ответила она звонко, не дождавшись вопроса целиком.

— Спасибо, — кивнул я, проходя и придерживая дверь перед Иванычем. Он тоже кивнул Вере и притворил дверь за собой, щелкнув сразу крутилкой замка.

— Даже так? — удивился я, бросив пальто на диван и проходя на привычный подоконник с видом на ипподром.

Но Александр Иванович бережно, но твёрдо прихватил меня по пути за локоть и провёл мимо подоконника к моему креслу. Оставаясь слева, со стороны окон.

— Даже вот так. Милое дело. Рассказывай, Миш, как поговорили. А потом мы покумекаем, что дальше делать, — пробурчал он, садясь по правую руку от меня. А я только сейчас обратил внимание, что все шторы в кабинете были задёрнуты. И если на балконе-Олимпе в кафе это было понятно, то сейчас, кажется, наступало время начинать нервничать.

— Так, мужики. Для начала: я не дрался, не буянил, почти не пил и точно никому не нанёс никаких телесных подтверждений, — поднял ладони я. Выпустив любимую кружку с чаем, что дожидалась меня на столе. Стас, наверное, заварил — вон, банка с заваркой стоит, как по компасу выровненная.

— А душевных? — уточнил Иваныч.

— А душевно они сами повредились, давно уже, так что не надо мне шить лишнего, начальник. Мы пришли к соглашению по всем пунктам, и поступиться пришлось только мойкой в Республиканском, но совсем ничего ему не отдавать было бы уж и вовсе хамством, — автомойка в том районе была одним из вариантов, одним из пяти, предложенных Стасом. В зависимости от ситуации я был готов отказаться от разных активов. Были там и более прибыльные, чем этот.

— Ст-ст-странно, — выдавил юрист. — Поч-ч-чему тогда…

— Дай листик-то ему свой, а то до утра просидим, — не выдержал дядя Саша. И передал мне полученный листок а4 с печатным текстом.

Сухо, юридическим языком, на котором я тоже умел, строчки сообщали, что три контрагента отказались от запланированных мероприятий, приносили извинения, заверяли в глубочайшем почтении и уважении. Сетовали на волатильность рынка, ключевую ставку, отсутствие стабильности и ретроградный Меркурий. И выражали уверенность в том, что как только — так сразу. Но не сейчас.

— На связь с Откатами проверяли? — поднял я глаза на мужиков.

— По нулям, — тут же отозвался Иваныч.

— Ещё раз пробить. И попутно узнать про связи Сергея Леонидовича с Залужным из городской администрации. И его связь с этими тремя тоже поискать, — велел я.

— А Владик-то тут каким боком? — удивился зам по безопасности. И меня удивил.

— Владик? — поднял я брови, давая понять, что от пояснений бы не отказался.

— Ну да. Мы в одной школе учились, только он младше на два класса. Гадкий был тогда, — скривился Иваныч.

— Вряд ли лучше стал с годами. Мы встречались впятером. От нас — я. От них — старший Откат, Залужный, Шкворень и товарищ майор Петя, с каким так удачно недавно хинкали поели вот на этом самом месте.

Известия явно удивили их. Юристов, менеджеров и прочих решал и помогаек Леонидыча мы ожидали. Кого-то из администрации города — тоже. Но интереса с набережной, да ещё вот такого, не ждали точно.

Я рассказал коротко, как прошла встреча, упомянув и о том, как неожиданно выступил Буратино, натуральным образом прикрыв меня и натянув нос Барабасам с Советской.

— А-а-а… — начал было Стас.

— А никаких условий не было. Мы с Петей с того дня не встречались, не созванивались и не виделись. И с чего он взялся за меня впрягаться, я тоже не имею ни малейшего представления. И Шабарин тоже удивился. Но с темы не съехал, — ответил я, тоже не дожидаясь вопроса целиком.

— Шкворню с той темы, думаю, съехать можно только на рыбалку, — задумчиво протянул Иваныч.

С нашего знакомства как-то так повелось, что мы с ним этим определением называли фатально неудачный вариант развития событий, тот, что с ямой и лопатой. Что-то вроде семейной шутки.

— Боюсь, он не готов. Цветёт и пахнет, поперёк себя шире, и в планах у него движение вообще в противоположную сторону, не в грунт точно, — покачал головой я.

— А он тебя не мог «сыграть» с чекистами? — дядя Саша спрашивал меня, но смотрел на Стаса. А тот явно очень напряжённо что-то обдумывал. Как, впрочем, и любой здесь.

— А какой резон ему? Мы «ведём» его ещё с поселковой администрации, нам в кампанию войти будет проще, как и его штабным. По земле, которую удалось вытянуть, все работы так и так ведутся, и прибыль там поровну вне зависимости от того, моя это земля, или государственная. Не ему ж земельный налог платить, — думал я вслух, отмечая, как кивал юрист, соглашаясь.

— А с чего тогда эти соскоки? — хмуро спросил Иваныч. Уже глядя на меня.

— А пёс-то его знает. Но, думаю, когда твои пробьют связи этих троих с Залужным — понятнее станет. Имею такое предчувствие, — уверенно заявил я. — А вот с какого перепугу и для чего именно это ему — ума не приложу пока.

— Пуг-г-гает. Обоз-з-значает, — родил-таки Стас.

— Ну только разве что. Ты вот что, пока дядя Саша будет этих троих смотреть, погляди, кто ещё у нас в периметре может быть связан с друзьями, сватьями-братьями этого Владислава Ивановича. И что мы будем делать, если он решит нам показать, что в Твери все шишки именно его. По́ миру вряд ли пойдём, конечно, но всё равно не хотелось бы лишних проблем. Мне, может, скоро деньги понадобятся на девок, я ж почти свободный человек. Что там по разводу, кстати?

— Через д-д-две нед-д… — начал было он, но я поднял руку, останавливая. И глядя на усмешку Иваныча, который шутку про девок оценил, но развивать, слава Богу, не стал.

— Понял. Рассмотрение через две недели, без присутствия сторон. Кто судья, Семёнова?

— Так, — благодарно кивнул Стас.

— Катя молодец, там проблем быть не должно. Помню её, на четвёртом училась, когда я поступил. Как думаешь, стоит в ресторан позвать или цветы прислать?

— А-а, — помотал головой юрист. И ткнул Паркером себе за плечо, где висела на стене карта области, глядя на меня едва ли не умоляюще. Чтобы я понял сам, и ему не пришлось объяснять.

— Дочка же у неё после операции, точно… Санаторий? Дача! Значит, участочек на Медведице, чтоб недалеко от того ФАПа, где есть лечебная физкультура и массаж. Молодец! Займись тогда сразу, — одобрил я предложение. А Стас вскинул оба больших пальца, показывая, что я не ошибся с переводом.

— Вот и ладушки. Дядь Саш, а ты послезавтра чего вечером делаешь? — перевёл я взгляд на зама по безопасности.

— А ты? — прищурился он в ответ.

— Ну вот чего ты как этот-то, вопросом на вопрос, а? Я тебя имею честь и удовольствие в гости позвать, матушка пирогами грозилась, с капустой. И ты тоже приглашён, Стас, — ответил я.

— А! Ну так это вообще другой разговор! Милое дело! Этот болтун сейчас тебе заливать начнёт, что у него планы другие, менять невозможно, «рад бы, да не могу», а я и рад, и могу. И буду! Ленкины пироги пропускать — не по-людски. Я, кстати, кино глядел тут, — прищурился он на меня со значением, вскинув одну бровь. — Так там юристы по указке чертей работали. Точно тебе говорю! А старшим у них сам Сатана был! У него от вечных судов аж зудело всё, помню. «Чесание, говорит, мой самый любимый из грехов!».

— Тщеславие, — улыбнулся я. Точно зная, что шутку Иваныч наверняка готовил и обидится, если мы не оценим. Хмыкнул и Стас.

— Да? Ну, может, и тщеславие. Я кемарил вполглаза, пока фильм шёл, — понизив голос, признался он.

— «Я все американские фильмы так смотрю!» — изобразил я его тон и прищур, подхватив очередную присказку, тоже ставшую общей. И мы посмеялись втроём, будто подводя итог совещанию.

Домой я шёл пешком. Решили, что дядя Саша привычно погорячился, когда предположил, что после одного-единственного не самого сложного разговора Миху Петлю непременно должны будут пристрелить. Не клеилась как-то ни версия, ни мотив, ни подозреваемые, ни всё в кучу. Стас уверял, что от моей смерти Откаты не получат ничего, кроме лишних вопросов. Которые им, как прозрачно дал понять товарищ майор, «наверное, не нужны, да?».

После того, как Иваныч со Стасом вышли из кабинета, я полез в поисковик и карту. Потому что насчёт «весна полторы», пришедшего в ответ от прабабки, твёрдого понимания не возникло. Ну, кроме того, что «полторы» — это, вероятно, три часа дня, 15:00. Карта очень помогла. «Весной» оказалось кафе на перекрёстке Тверского проспекта с бульваром Радищева, в соседнем доме с центральной городской библиотекой. Я, кажется, даже бывал там пару раз в «этой» жизни.

«Голографические» новые образы показывали, что в прошлом году мы проводили какой-то конкурс-концерт по просьбе города. Надо было привлечь молодёжь в библиотеки, показав подрастающему поколению верный путь к знаниям, которые — сила. Но в связи с тем, что метрики и показатели эффективности мероприятия выдумывал кто-то, так скажем, поверхностно заинтересованный, всё привычно съехало к фарсу и очковтирательству. Как по мне, так оценивать результаты работ по привлечению трафика в библиотеку в течение недели — глупо. Это тот объект, куда ходить нужно постоянно, а не тогда, когда за посещение обещали значок, кружку или блокнотик. Или когда заявлено выступление университетской команды КВН на разогреве у московских звёзд стендапа. Но мы привычно старались об этом не думать и не учить заказчика, как надо делать его работу. Вера тогда буквально в три звонка всё организовала. И в библиотеке сделался аншлаг. Который мы и отметили, пропустив по паре кружечек в той самой «Весне». Тогда, вроде бы, всё понравилось: трендовый интерьер «под СССР», тематическое меню, как в столовых, даже музыка была душевная. А вот повара и вовсе порадовали. Блюда, подаваемые в глубоких тарелках, мисках и фарфоровых лоточках, были по-настоящему домашними. Все, от солянки до жареных пельменей. А какой был компот из сухофруктов! Как тогда, в садике. И, пожалуй, только это сравнение сейчас чуть напрягало. Ну, и то, что встречаться в «Весне» предстояло с генералом-лейтенантом КГБ, пусть и в отставке. И покойной. Ну, у всех свои недостатки, как говорится.

Заходя в подъезд, насторожился. Запах, привычно уже чувствовавшийся ярче и отчётливее, как в раннем детстве, привлёк внимание. Но не добрыми воспоминаниями, а тревогой. Медно-железный, кровавый, от которого будто бы даже во рту стало горьковато-солоно. И я автоматически поменял темп движения, хотя обычно взлетал на широкие старые ступени птицей, особенно после долгого дня, в предвкушении ужина в кругу семьи. Едва ли не прижимаясь спиной к стене, я неслышно переставлял ноги, глядя наверх, туда, где следующий пролёт уходил к свету. Но и вниз поглядывал. Поэтому пару пятнышек подсохшей крови не пропустил. Что делать? Звонить Иванычу? Выходить на улицу? А вдруг, это кровь не моих? А вдруг моих⁈

Ноги продолжали неслышное движение. В правой руке сама собой, не звякнув, появилась связка ключей, выставив между пальцев сжатого кулака длинный, от сувальдного замка. Да, быстро вспоминаются давно забытые навыки тревожной юности. Таким ключиком можно было за два взмаха так морду распахать, что нападавшему становилось вообще не до нападения. Или пару рёбер сломать, это если по верхней одежде «отработать», по куртке кожаной, например. Летом, по футболке, могло и ещё хуже выйти.

Мне оставалось всего два лестничных пролёта до нашей площадки, когда в замке повернулись ключи и звякнула дверная ручка. Знакомо звякнула знакомая ручка двери в родительский дом.