Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 2 Бабкины реальности

— А погоды-то нынче какие стоят, а? — голос Авдотьи Романовны прозвучал выстрелом. Глухим низким звуком выстрела из специального оружия, оснащённого прибором бесшумной стрельбы. При этом в нём как-то удивительно сочетались твёрдость и некоторая «светскость», вполне подошедшая бы веку девятнадцатому, если не раньше. В голове аукнулось забытое слово «галантно».

Товарищ генерал-лейтенант определению «светская» соответствовала вполне. Как, впрочем, и «советская». На ней был красный махровый халат, на ногах обрезанные валенки, а в руках — фарфоровая кружка с тоненьким золотым ободком сверху. На которой был нарисован, кажется, пионер с горном в руках на фоне красного знамени, гудевший почему-то на цифру 1917. Видимо, салютовал году революции. В кресле-качалке прабабушка выглядела вполне по-киношному и достаточно монументально, как памятник эпохе.

Таня сидела рядом с ней, держа обеими руками кружку, которые раньше звали бокалами, на обычном стуле. Хотя, пожалуй, обычным он считался бы лет тридцать-сорок назад: тёмно-коричневый, с круглым деревянным сидением и гнутой спинкой. Я, по крайней мере, давно таких не встречал. Кроме, пожалуй, музеев и антуражных площадок в кафе и ресторанах, но там на них не разрешали садиться, берегли как память. А в музее я давно не бывал. В прошлом вот бывал недавно.

На Танином чайном бокале целеустремлённо бежал куда-то на фоне глобуса физкультурник. Над его головой трепетало алое знамя со словом «Спартакиада». Больше деталей в полумраке я не разглядел. Но бегуну позавидовал: у него была цель и направление. Меня же сейчас ноги вряд ли удержали бы просто стоймя.

— Не клеится разговор, — констатировала в полной тишине товарищ Круглова. — Тогда начнём с начала. Вы, Петелины, обстоятельные, любите, когда всё понятно и по полочкам разложено. Ты, знать, в отцову породу пошёл, Мишаня. Ну, слушай тогда. Но хоть кивай время от времени, когда тяжко станет, или когда понимать перестанешь, хорошо?

Я кивнул. Мне, как повелось, особо ничего больше и не оставалось, кроме как кивать и пить травяной отвар из чайного бокала, на котором были изображены щит, меч, венок и написано: ВЧК — НКВД, 1917 — 1937.

— Ты, Мишаня, читать же любил, вроде? — начала баба Дуня, и голос у неё был странным, не старушечьим, а… металлическим что ли каким-то. — Историю изучал, право. Читал что-нибудь про спецотделы ОГПУ?

Я снова кивнул. И читал, и слышал вот недавно буквально. И про НКВД, и про КГБ. Юридическое образование обязывает знать, кто и как законы писал. И нарушал. И наказывал нарушителей. А Шкварка-Буратино практически вчера освежил в памяти эти воспоминания. В обеих памятях.

— Так вот, — она сделала паузу, будто собиралась с мыслями. Или с силами. — В двадцать четвёртом году создали отдел «Хорс». Неофициально, конечно. Для экспериментов со временем.

Я чуть не поперхнулся отваром.

— Со временем?

— С путешествиями во времени, — уточнила баба Дуня. — Сознанием. Цель — обеспечить успешный перенос сознания советского человека по временному лучу в прошлое и обратное возвращение.

Последняя фраза прозвучала, как цитата, заученная и сухая, немного нескладная, но для документов тех лет вполне подходящая.

— Первые опыты… — баба Дуня замолчала, глядя куда-то в темноту елок за забором. — Первые опыты были неудачными. Погибло триста четырнадцать чекистов. Триста четырнадцать! Молодых, здоровых, преданных делу партии. Сгорали заживо. Сходили с ума. То, что рассказывали те, кто мог говорить, было очень страшно, Миша. Я, знаешь ли, много дерьма видала и слыхала за долгую жизнь. Но это — ни в какие рамки, честно. Бр-р-р.

Она помолчала, будто давая мне осознать цифру. Триста четырнадцать человек. Целый батальон покойников или сумасшедших. Вот, что значит генеральское «бр-р-р»?

— Потом поняли, — продолжила она. — Поняли, что для переноса сознания нужно особое состояние испытуемого. Не просто концентрация или транс, как предполагали. А глубокий стресс. На грани. На самой грани отчаяния, или даже за ней. Когда человеку уже всё равно — жить или не жить. Когда он готов на всё. На любое «всё».

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от холода. От чего-то другого.

— И ещё нужны были волны, — глубоко вздохнув, сказала баба Дуня. — Звуковые. Вибрационные. Неслышные уху. Их удалось синтезировать тоже очень не сразу.

— В кузнице выковали? — хрипло спросил я, когда пауза снова затянулась. Чем вызвал у кота, кемарившего, вроде бы, на коленях Тани, какой-то пренебрежительный звук.

— В печке испекли, как колобка. Печь, — повторила она, как будто это слово было заклинанием. — Похожая на русскую, но… не совсем. Система дымоходов — сложнейший лабиринт. Теплоёмкость материалов рассчитана до миллиджоуля. Коэффициенты теплопроводности подобраны так, чтобы создавать резонанс в определённом диапазоне. Дрова — и те не простые. Осина, чёрная ольха, можжевельник, просушенные не меньше трёх лет в определённых условиях. Берёза, чтоб не южнее шестьдесят восьмой широты, дуб, не южнее пятьдесят пятой…

Она перечислила ещё несколько пород деревьев, каждую — со своими условиями, своей «биографией».

— И главное, — голос бабы Дуни стал тише, — медный сосуд. Гармонический резонатор. Чайник. Дырявый чайник.

Я отпил из раритетной чекистской кружки. Вернее, хотел отпить, но обнаружил, что она опустела. И вспомнил бумажное полотенце, на котором «травил» тот старый, в мёртвом доме. Который, оказывается, не был случайно прохудившимся от времени.

— Отверстия сделаны специально, выверенно, — продолжала бабка, глядя в черноту леса, где что-то, кажется, изредка моргало красным. — Рассчитаны сложно, три кафедры полгода вычисляли, хоть и не знали, для чего. Диаметром от трети до семи девятых миллиметра, расположение — строго по спирали какой-то итальянской, позабыла я фамилию. Пар выходит через них, создавая звуковые колебания, волны. Частота — от 0,5 до 20 герц. Именно такой диапазон, оказывается, как-то снижает или подавляет мозговую активность. Замедляет жизненные процессы до… до критического уровня.

Она замолчала.

А я продолжал листать картинки своего недавнего прошлого. Мороз. Потом тепло. Пар. Дырявый чайник шипит. Инфразвук или ультразвук, или оба они, не слышные уху, бьют по мозгам. В которых царит глубокий стресс, граничащий с отчаянием. От которого стекают слёзы на наволочку с Зайкой-Мишкой, потерянным сорок лет назад.

— И травы, — добавила баба Дуня после очередного глубокого вздоха, не то её, не то моего. — Сильнейшие седативы, успокоительные. Пустырник, багульник, болиголов. Их концентрацию тоже не сразу подобрали. Синюха помогла, сильная трава, в десять раз мощнее валерианы. А ещё беладонна и джунгарский аконит, но те совсем уж в следовых дозах.

Она перечисляла, загибая пальцы, и я чувствовал, как холодеет затылок.

— Забайкальские и даже Тибетские травы в ход шли, — продолжала баба Дуня. — Золотой корень, родиола — адаптоген. Маралий корень. Шлемник байкальский — успокаивает и защищает нейроны. Эфедра — стимулятор, вроде бы, но в сочетании с седативами даёт парадоксальный эффект. Для невозможного путешествия в прошлое парадоксы — самое то, внучок.

Я вздрогнул и едва не выронил раритетную посуду, вышедшую из печи фарфорового завода и расписанную в красное и чёрное. В красном и чёрном 1937 году.

— Вот эта вся ботаника и создавала зелье… коктейль. Химический и эмоциональный. Который позволял сознанию… оторваться. И улететь.

«У-ле-теть», — повторил я про себя по слогам. Улететь в прошлое.

— Первые условно успешные переходы были в двадцать шестом, — продолжала баба Дуня. — Но возвращался в состоянии, пригодном для дачи отчёта, каждый двенадцатый. Потом девятый. Меня ввели в группу, когда два к одному шансы были в своём уме остаться.

Рискованно. Это даже не пятьдесят на пятьдесят. Два варианта спятить против одного. Да, сильна Советская власть.

— Про эти опыты стало известно. Не сразу, конечно, но в конце двадцатых информация просочилась. Тогда не зря наши лютовали, шпионов всех мастей было — плюнуть некуда буквально, непременно в какую-нибудь шваль попадёшь. Я потом только поняла, что на определённом уровне допуска всегда так: вокруг одни враги, и это не паранойя или «бзык», как раньше говорили. Это… работа такая. Сложная, не всегда красивая, но нужная. Наши товарищи тоже работали, в Париже, в Берлине, в Риме, за морями-горами-океанами. Азиаты первыми пронюхали. Не то от них, не то наоборот, до Николая Рериха дошли сведения, и до его окружения. Он тогда был в экспедиции по Центральной Азии, искал Шамбалу и прочие эзотерические штуки. А его жена Елена увлекалась теософией Блаватской.

— Блаватская же к тому времени уже умерла? — уточнил я, неплохо знавший историю.

— Умерла, — согласилась товарищ судмедэксперт. — Но её последователи-то — нет. Теософское общество, Агни-йога, вся эта шушера. Рерихи были в центре движения, несли знамя и «свет истинного знания». И когда до них дошли слухи о советских экспериментах, они решили провести свои.

В голосе её отчётливо слышались пренебрежение и какая-то горечь.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы предотвратить Октябрьскую революцию, — просто сказала бабушка-генерал. — Вернуться в семнадцатый год, в десятый, в пятый, и изменить ход событий. Убрать Ленина, или Троцкого, или предупредить царя. Они считали большевиков злом, угрозой для России и всего мира.

Масштаб бабкиных сказок уже не поражал. Он будто равномерно стучал по голове, и было непонятно — изнутри или снаружи.

— И что, попробовали? — только и смог спросить я.

— Попробовали, — кивнула баба Дуня. — Где-то в Гималаях, в одном из монастырей. Использовали тибетские практики медитации, ритуалы их какие-то древние, мандалы. И, судя по всему, частично преуспели. Во всяком случае, кое-кто из их круга утверждал, что побывал в прошлом и видел «альтернативные варианты истории».

Картинка, портрет Рериха с пронзительно-безумными глазами, возникла передо мной. Длинная белая борода, как у мастеров кунг-фу из фильмов моего детства. Русская печь. И он, академик, мыслитель, исследователь — на ней. С дырявым чайником. Симолично.

— Брехня, — вырвалось у меня. Но почему-то шёпотом.

— Брехня, — согласилась старушка. — Но на основании их опытов и результатов, реальных или мнимых, возникли тайные общества. Ордена путешественников во времени. «Стражей Истории». Люди, которые считали, что могут и должны корректировать прошлое ради общего «светлого будущего». Или ради своих целей — кому как.

Она замолчала, хмурясь на ёлки, что качали верхушками, тоже, кажется, осуждая покойных тибетских эзотериков. Которые, как выяснилось, были не только эзотериками. И, были шансы, что не вполне покойными. Сидевшая рядом прабабка, подписавшая собственный протокол вскрытия, подтверждала версию крайне убедительно. Сетка морщин на её лице, шрамов времени, выглядела глубже и как-то строже, чем при свете дня. Но пугаться, как и удивляться, мне по-прежнему было больше нечем и дальше некуда.

— В Европе такие группы тоже появились, — продолжила баба Дуня, когда Таня подлила нам в чашки душистого отвара. — В Германии, Франции, Англии. Оккультисты, масоны, розенкрейцеры — все, кто интересовался эзотерикой и имел доступ к ресурсам. Кто-то пытался предотвратить Первую мировую, кто-то — наоборот, усилить свою страну. Бардак, Мишаня, страшный, опасный, неконтролируемый бардак.

— И что случилось? — спросил я тихо, глухо. Хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— В конце тридцатых всех уничтожили, — сказала баба Дуня жёстко. — У нас — НКВД, в Германии — гестапо. Второе Бюро у французов, Ми-5 у англичан, Кэмпэйтай у япошек. Сталин и Гитлер, при всей их взаимной ненависти, в одном сошлись: нельзя позволять кому бы то ни было влиять на прошлое. Слишком это опасно, слишком уж непредсказуемо. Всех, кто был задействован в опытах, кто знал технологию, кто имел доступ к «капсулам переноса» — всех ликвидировали. Без суда и следствия. За неделю без малого. По всему миру, Миша.

Я сглотнул. Представил, как по всему Союзу, Европе Америке, Азии в одну ночь арестовывают людей, вывозят из городов, расстреливают, топят. Представил, как жгут архивы, взрывают печи вместе с лабораториями. И персоналом.

— Но кое-кто выжил, — тихо сказала баба Дуня. — Кое-кто сохранил знания. Формально — для того, чтобы искать и уничтожать тех, кто сбежал от той мировой расправы. Чтобы замечать по невидимым для простых смертных маркерам, что мир вдруг стал чуть-чуть другим, не таким, каким мог бы или должен был бы стать.

И при слове «маркеры» мне стало не то, чтобы страшно, но как-то безрадостно.

Если знать о том, что между Первой и Второй мировыми войнами первые лица мировых держав договорились о том, чтоб выжечь, вырезать, вырубить всю память и даже намёки на все эти временные штуки, то жить, имея хоть гипотетическое ко всей этой чертовщине отношение, становилось… сомнительно, что ли? А уж тем более, если влипнуть в эти тайны так, как я. Вот тебе и прогулялся по лесу, растопил печку и переночевал пару раз в заброшенном домике на самом краю детских воспоминаний. Вот тебе и травки заварил в талой водичке. С аконитом и беладонной. Может, я всё-таки тогда помер?

И, кажется, этот вопрос снова сбил маску с Михи Петли. Потому что бабуля ответила на него, на невысказанный:

— Нет, Миша, ты жив. Ты живой, ты ходишь, мыслишь, существуешь. Хотя нет, существуешь — это для убогих. А ты прям живёшь, вон, с дамами чаи гоняешь в элитном коттеджном посёлке.

Она повела вокруг рукой, в которой дул в медную трубу пионер. Я привычно проследил и за ним, и за рукой. И привычно провёл параллель: труба. Нам всем, кажется, труба.

— Сейчас, насколько я знаю, доступ к технологии сохранили мы, янки и китайские товарищи. Вот только это их великое экономическое чудо наводит на мысли о том, что меморандум они всё-таки нарушили, и не совсем теперь они нам товарищи… А то, что американцы опять бодаются с персами, говорит о том, что Тегеран тоже не всё, что обещал, сделал тогда. Но это так, косвенно. Европа и Латинская Америка покатились под откос, чего совершенно точно не было бы, умей они править ошибки прошлого.

— Попахивает вселенским заговором, — снова хрипло предположил я. Отвар почему-то не успевал промочить горло, пересыхало оно быстрее.

— Для вселенского заговора, Миша, нужно, во-первых, несколько вселенных. И несколько сил, равных по масштабу, в каждой из них, во-вторых. Поверь мне, все эти тайны, демоны и прочая чертовщина всегда очень успешно объяснялась глупостью одних и подлостью других. Управлять запуганными глупцами проще, чем свободными и разумными. И этим с начала истории пользуются те, кто хочет именно управлять, — вздохнула бабушка-генерал. И зябко повела плечами под халатом. Который был с красным знаменем цвета одного.

— Там, откуда я начинал, отец умер семь лет назад. Мама прожила ещё три. Точнее, именно просуществовала, — заговорил я тускло. И Таня впервые подняла на меня глаза. — В первый раз я попал в 1986-й год, в среднюю группу детского сада. И ничего особо сделать не успел, так, трём мальцам помешал четвёртого за верандой дерьмом измазать. А когда проснулся и добрался до Бежецка — узнал, что они живы, все трое. Хотя в моей первой памяти, я точно знаю, до тридцати ни один из них не дотянул. А уже в Твери оказалось, что и четвёртый жив-здоров. Мало того, имеет голову холодную, а сердце горячее.

Длинная фраза удалась с трудом. После бани часто бывает, что пить хочется сильно, будто с пОтом не только шлаки вышли, но и вообще вся вода из тела. И я благодарно кивнул Тане, что подлила мне ещё. Заметив слёзы, снова стоявшие в её глазах.

— А второй раз был летом 1989-го. И тогда я поспорил с отцом, что он не начнёт курить, пока я не начну. И вот они с мамой живы. И не только они, да. Я не хочу ничего больше менять. Кроме…

Дорожки слёз на лице Тани. Холодный, мёрзлый какой-то даже, отблеск в льдисто-серых глазах тайной бабки. И неожиданно обжигающий холод где-то под диафрагмой. Из которого, как сияющий ледяной кристалл, родилось вдруг чёткое понимание того, что именно я хочу изменить. Но сразу вслед за этим волной, похлеще недавного банного, по телу прокатился жар. Потому что вторым родилось понимание того, чем может обернуться это желание. Точнее, отсутствием чего. И, что гораздо страшнее, кого.

— Догадался, я вижу, — вздохнула прабабушка. — Плата, Миша. У всего есть цена. Даже у того, чему цены нет. И зависит всё от того, как далеко ты готов зайти?

А меня едва не током, как она опасалась, «дёрнуло». Потому что обе мои памяти разом выдали двух киногероев, известных, очень. Из картин двух режиссёров, ещё известнее. В обоих фильмах хватало потустороннего и непознанного. И оба актёра, что Джонни, что Джейсон, задавали себе и зрителю именно этот вопрос.

Как далеко ты готов зайти?