Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 14 Эх, дороги

Город сиял огнями в сумерках. Витрины, фонари, подсветка зданий — всё будто отгоняло надвигавшиеся ночь и темноту. Но Рома катил меня прочь от яркого света. Мы проезжали знакомые дома и перекрёстки, плывя по медленной железной реке вечерних пятничных пробок, двигаясь туда, где не было ни машин, ни блестящих витрин. Но туда ещё только предстояло добраться.

Мы протолкались сквозь Центральный район. Проспект Калинина за Комсомольской площадью стал проспектом Ленина, а район — Пролетарским. Стало значительно поживее движение. И потемнее за окнами. А когда мост вывел на левый берег Волги — ещё темнее. Деревья, стоявшие чёрными стенами с обеих сторон, проводили до кладбища. На которое мне, вот удивительное дело, наконец-то было не надо. И были высокие, с точки зрения деда Володи, шансы, что вскоре не понадобится совсем. На развязке ушёл влево, вокруг на некоторое время стало чуть поярче: фермы и теплицы за ними поднимали к небу столбы оранжевого света. Тёплого.

На памятном месте, на участке шоссе между Заволжским и поворотом на Кордон, было темно. И наверняка холодно. Печка пикапа работала исправно, одет я был ещё не по-походному, хоть и тоже вполне по сезону, но будто кожей осязал зябкие серо-синие пальцы. Подумалось о том, что Время чувствует, что я собираюсь сделать, и вряд ли радо этому. Пришлось прибавить погромче музыку, чтоб не дать этой лишней мысли разрастись до несвоевременной паники. Но старую добрую выкидуху в кармане нащупал всё равно. Детские и юношеские воспоминания у всех разные. Мои, в числе прочего, учили о том, что вынимать в драке нож нужно было в единственном случае. Если ты собрался бить и готов. Я был готов. Я и прабабушку уже в этом убедил. А, как тут же согласилась память, врать чекистам, даже отставным — дурная затея.

На этот раз я приехал с пустыми руками. Ни спиртного, ни ломтика чёрного хлеба не захватил. Потому что сегодня это был не памятник на месте гибели лучшего друга, а стартовая, отправная точка на маршруте туда, где он был жив. С этими мыслями я вышел из моргавшего красными американскими поворотниками Ромы, обошёл его спереди и шагнул на обочину.

Крест стоял так же, как и все прошедшие годы. Один раз только пришлось привезти новых мастеров, чтобы нормально залили бетонную подушку, не жалея раствора. С тех пор обелиск был точной копией Кирюхи при жизни: стоял и не падал, был крепким и надёжным.

Снежок, что шёл пару раз с того времени, как я проезжал тут, ещё оставался кое-где шапками на ветвях ёлок. Плотные сугробы грозили дождаться мая. Но тропинка к кресту была чистой, будто совсем недавно кто-то прошёлся здесь с лопаткой. Хотя, судя по полоскам на насте и тому, как лежал снег по краям, скорее с метлой.

— Привет, Миш, — раздался голос из-за креста.

И я сперва сжал в кармане нож и повернул корпус, выставляя вперёд левое плечо. И только потом узнал его.

— Привет, Танюх. Заикой сделаешь когда-нибудь.

— Тебя пугать — зря время тратить. Он всегда так говорил, — она вышла из-под ёлок, погладив по пути перекладину обелиска. Жестом, от которого меня едва не тряхнуло.

— Давно ждёшь? — мой идиотский вопрос был адресован вышедшей из лесу ведьме.

— Полчаса где-то. Пробки на Калининском? — вполне симметричный вопрос вернулся от неё же.

— Да не говори. Понапокупают машин, ни проехать, ни пройти, — согласился я. — Давай, вылезай, пошли греться. Нам ещё ехать и ехать, а темнота уже — хоть глаз выколи.

Генеральный директор пиар-агентства отпустил в кармане выкидной нож и протянул руку, помогая даме выйти. Выйти из тёмного леса, из-под чёрных ёлок. Даме, которая двадцать с лишним лет как была признана умершей.

Мы поднялись на невысокую насыпь и я открыл ей дверь, поддержав под локоть невесту мёртвого друга.

— А это кому? — спросила Таня, пока я возился со ставшим вдруг внезапно неудобным ремнём безопасности. Будто Рома сбрасывал упряжь, отказываясь ехать дальше.

Я проследил за направлением её взгляда. На задний диван, где рядом с моими манатками стояла заботливо пристёгнутая коробка с тортом. С одной стороны её донельзя по-джентльменски поддерживал пакет, одна из ручек которого опустилась вниз, как бретелька платья. Из пакета кокетливо выглядывала бутылка сладкого розового игристого. За ней нетерпеливо толпилась вторая. «Мюзле» — вспомнилось вдруг не ко времени название этой проволочки на пробке. Ещё какое мюзле…

— Это, выходит, тебе, — стараясь не подавать виду, что ситуация беспощадно продолжала наращивать идиотизм, ответил я.

— А куда мы едем? — настороженность в голосе Таньки почувствовал бы только тот, кто хорошо знал её. Кирюха, я или Света.

— Короче. Баба Дуня вчера изложила диспозицию… — начал было я.

— Да успокойся ты, Миш! Я пошутила. Всё я знаю, — улыбнулась она. — Просто думала, что ты найдёшь, кому отдать реквизит, чтоб не катить всю эту роскошь в морозную даль.

Я присмотрелся к выражению её лица, одолев-таки проклятый ремень, который щёлкнул в замке недовольно. Таня искренне старалась выглядеть так, как раньше. Точно так же говорила, с той же самой мимикой и жестами. Только улыбалась немного иначе. Наверное, из-за того, что давно не практиковалась. Очень давно.

— С вами, ведьмами, с ума сойдёшь, — буркнул я. — То из могил лезете, то из лесу — не отмашешься ничем. И шутки у вас дурацкие.

— Поехали уже, Петля. Заводи бибику, — и она рассмеялась почти так же, как я помнил. И Кирюхину фразочку проговорила уже, кажется, не с такой грустью.

Рома докатил нас до Романово, где стало посветлее и значительно побыстрее: платный участок дороги, фонари, чистый асфальт. Кто бы знал раньше, что и за это придётся платить? Того и гляди воздух платным сделают. Я хмурился, Таня молчала, глядя в правое стекло. За которым не было ровным счётом ничего интересного. Всё интересное явно было впереди. Только вот понять, насколько страшное, и сбудется ли, было невозможно.

— Заведи музыку, что ли, Тань, — попросил я, устав слушать ровный, но будто бы обиженный гул двигателя.

Она присмотрелась к панели, ткнула кнопку. И я всё-таки вздрогнул.

Я помнил эту песню. Её теперь нечасто передавали по радио, а просто так слушать её я не мог давным-давно. Картинки из обеих памятей, совершенно идентичные друг другу, неслись перед глазами, как дорога, что убегала под капот. Это был второй год. Две тысячи второй. Свадьба одного из общих друзей. Отмечали в актовом зале родной четырнадцатой школы, которую не так давно закончили мы с Кирюхой и Лёха, жених. И буквально вот-вот, всего несколько месяцев назад, Маша, невеста. Народу было немного по тогдашним меркам, полсотни человек, из которых основная масса — родня невесты, съехавшаяся в Тверь на праздник со всего севера Тверской и юга Вологодской областей. После ЗАГСа, венчания, катания по городу с посещением набережной и путевого дворца, прогулок в горсаду и непременным фотографированием всех и везде, после застолья начались и танцы. Планировали было начаться и драки, непременные атрибуты свадеб с участием родни с периферии. Но друзья жениха не для того выросли в Твери и ходили в секции, чтобы уступать сельскому десанту. Несмотря даже на поддержку вполне себе взрослой родни из не самых удобных весовых категорий, с драками не получилось. Привычные ко всему жёны и подруги споро залили травмированные кулаки и лица. Спортсмены приступили к тушению пожаров в душах, принимая то же самое средство вовнутрь. Через некоторое время заиграли и огромные гробы колонок, доставленные в столовую из актового зала.

Мы тогда только недавно стали встречаться, или по-тогдашнему — гулять со Светкой. Кирюха с Таней уже подумывали о том, чтоб начать снимать квартиру. Деньги начинали появляться, но их осмотрительность, такая неявная у него и такая крепкая и надёжная у неё, говорили, что надо бы повременить, подкопить либо на несколько месяцев аренды, либо, чем чёрт не шутит, на первоначальный взнос на свою собственную. В том, что у них всё будет хорошо, не было никаких сомнений. Мы с ним выбирались из любых передряг. Девчата любили нас, мы — их. Впереди было необъятное светлое и радостное будущее. Через полтора года Кирюхи не стало.

А тогда, счастливые и весёлые, мы не смогли усидеть за столом. Пел какой-то итальянец и американка с узнаваемым носом, голосом и исконно американской фамилией Саркисян. Мне не особо нравилось, когда в дуэте женский голос ниже мужского. И когда мужчина моложе женщины. Наверное, это было исключением из правил. Мы не танцевали. Мы летели. Мы парили, растворяясь в счастливых глазах подруг. Бархат голоса певицы был пушистыми облаками, по которым мы кружились. И только душный Миха Петля продолжал поглядывать время от времени по сторонам. И вслушивался в текст, переводя его автоматически. Поражаясь тому, о чём пела очень взрослая певица и актриса. О том, что любовь — это самая сильная боль, которую не исцелить. Что главное — не продать душу. И всё, что можно сделать — это получить жизнь и прожить её, не отпуская*.

* Eros Ramazzotti Cher — Più Che Puoi: https://vkvideo.ru/video-233283003_456239179

Когда замолчали огромные древние колонки, тишина длилась несколько секунд. Несколько долгих секунд, на протяжение которых мы смотрели в глаза любимым. И были совершенно счастливы. А потом гости заорали и захлопали так, что вся школа заходила ходуном. А Лёха потом едва ли не с обидой высказывал нам, что их с невестой первый вальс получился хуже, хотя они репетировали три недели. Это была суббота, девятнадцатое октября. Через четыре дня молодая семья поехала в Москву. Одним из мест посещения был мюзикл «Норд-Ост», на который редким чудом удалось урвать билеты… Прожить эту жизнь — это всё, что ты можешь, певица была права. Просто кому-то жизнь достаётся до обидного короткой.

Когда отзвучали последние ноты, я рискнул повернуть голову на Таню. Свет, тёплый оранжевый свет проносившихся фонарей осветил серебристые дорожки на её щеках. Тёмные капли на ткани пуховика смотрелись следами от пуль. Неподвижная, она, кажется, не дышала. А потом судорожно втянула воздух, обнимая себя за плечи.

— Мы всё исправим, Кирюш, мы с Мишей всё исправим…

Я вывернул руль, бросая Рому к обочине. И обнял её, буквально рухнувшую мне на грудь, через широкий подлокотник. На этот раз ремень отщёлкнулся, кажется, ещё до того, как я поднёс к нему руку. Её трясло, колотило. Вся выдержка, вся невозмутимость и даже вся привычная за два с лишним десятка лет вдовья скорбь будто выливались наружу.

— Спаси его, Петля, спаси! Ты же можешь, только ты один и можешь! Спаси! — она не кричала. Она выла. И от этого плача по покойнику кровь стыла в жилах сильнее, чем от померещившихся зябких пальцев Времени.

Я гладил её по волосам и спине, понимая, что сам точно ничем не смогу успокоить чувства, прорвавшиеся после стольких лет. От одной-единственной песни. И одной-единственной веры в чудо, что держала Таню среди живых все эти годы.

— Прости, Миш. Я… я не хотела… Я не знаю, это само как-то, — она отшатнулась рывком, спешно вытирая слёзы сперва ладонями, а потом и моим платком, который я молча протянул ей. — Просто вспомнила, как тогда, в столовой… И потом, про Лёшу с Машей. Будто всё время смерть рядом стояла, Миш. И сейчас стоит, чует, что мы обмануть её решили…

Сбивчивая, спутанная речь здорово насторожила бы меня, будь я врачом. Или напугала бы, будь я кем-то ещё. Но я был и пока ещё оставался Михой Петлёй, который слёз женских, конечно, не любил. Но давно не боялся.

— Смотри сюда, Тань, — негромко проговорил я. Она распахнула глаза, слёзы из которых течь не переставали. — Я с тобой. Мы знаем, что делать. Мы едем туда. И мы это сделаем, это я тебе обещаю. Ты мне веришь?

— Верю. Я верю, — выдохнула она.

— Тогда доразмажь окончательно макияж, чтоб всех чертей и леших в округе перепугать. И поехали дальше, — я пристегнул ремень, включил левый поворотник и посмотрел в левое зеркало. Заставляя себя держаться, не оборачиваться на неё. То, что нам говорили на судебной психиатрии, работало всегда. Должно было сработать и теперь. Нужно было просто дождаться.

— Душишь, Петля, — раздалось справа. Но уже человеческим, нормальным, живым голосом. И я позволил себе улыбнуться. И даже подмигнул ей, выруливая и набирая скорость.

— На том стоим, Танюха.

Навигатор уверял, что до места мы доберёмся за два с небольшим часа. Мне бы его уверенность. Вспоминая ту дорогу, что вела от деревни до трассы и соотнося её с внедорожными возможностями Ромы, не выходило удержаться от сомнений. Вот Фома, шестиколёсное чудище из Бежецка, тот бы справился, конечно, без вопросов. Ну, он и справился. Хотя, сильных снегопадов после того почти не было, может, после оттепели и морозца проложенная им трасса сойдёт и для Ромы? Перед внутренним взором появились две машины: УАЗ-Фермер в сильно доработанной версии, и Додж Рам, практически в заводской комплектации. Морда Ромы, при всём к нему уважении, была значительно шире. Значит, колея не поможет, придётся торить новую дорогу. Опять по целине.

— Миш, а как мы до дома доберёмся? — Таня будто подслушала мои мысли.

— Сам в раздумьях. Проедем-то вряд ли, по тёмному тем более. Можно в Юркино машину оставить, или в Макарихе, если до неё расчищено, — пожал плечами я.

— А дальше по лесу? — тихо спросила она.

— Ну да. Там недалеко. От Макарихи если. От Юркино километров восемь. Ты дойдёшь? — с сомнением покосился на неё я. Нет, одета она была вполне по-походному, даже пуховик из образа не выбивался. И ботинки нормальные. Но уверенности не было, вот и уточнил.

— Дойду. Только я темноты боюсь, — призналась мёртвая невеста, жившая в избушке бабы Яги, шёпотом.

— Ясно. Значит, ночью не полетим. В правительстве ж не дураки сидят, — вспомнился старый анекдот про космонавтов.

Я вытянул смартфон и полез в телефонную книгу. Нашёл нужный контакт и набрал.

— Евгений Сергеич? Наше вам! — бодрым голосом сообщил абоненту Михаил Петелин.

— Миха, ты? Что стряслось⁈ — громким шёпотом отозвалась трубка.

— Ты в засаде, что ли? — удивился я. А потом вспомнил, — Тьфу ты, у тебя ж мала́я! Не разбудил хоть?

— Ща, погодь, — прошипел динамик. А потом продолжил нормальным голосом. — Нормально, спит, у меня ж на беззвучном, как только домой захожу. Говори.

— Еду в Бежецк, проездом буду. Утром дальше. Посоветуй, как абориген, где переночевать лучше? Два номера нужно, — лаконично обозначил я задачу Жентосу Спице, очередному покойнику, оказавшемуся в этом варианте событий живым и вполне себе здоровым.

— Так. Так… А давай ко мне, чего? У меня комнат полно, постелим, не вопрос, — первое решение было предсказуемым.

— Не, Жек, неудобняк. Стартовать рано надо, не хочу беспокоить жену твою. Ты же знаешь этих баб — говори, не говори, а всё равно вскочат и давай у плиты убиваться. Гости в доме — надо обеспечить разносол. Не-е-е, не вариант, — уверенный тон мне всегда удавался, даже если нести всякую чушь. Особенно если чушь нести.

— Ну да, Анька-то хлебосольная, как сам ещё в брюки умещаюсь, — хохотнул Спица, но как-то озадаченно. И тут же выдал второе решение, — О, так два-то номера я и у себя найду! Помнишь кабак, где тот раз сидели?

— Нашёл тоже кабак. Это целый рэсторан! — с уважением и французским прононсом польстил я владельцу.

— А, ресторан, кабак — какая разница! — судя по голосу, лесть удалась. — Там, короче, номера тоже есть. Ты не подумай, без блудняка, всё чинно: партнёры там, делегации всякие…

— Ага, с двоюродными жёнами приезжают на охоту, — теперь в моём голосе был скепсис. Ровно столько, чтоб выразить лёгкое сомнение, но не обидеть.

— Не, с этими — в загородные… Тьфу ты, Петля! Я всё забываю, что ты на законника учился, а с вашим братом без адвоката базарить — себе дороже! Короче, никаких двоюродных, всё чин чинарём, это я тебе говорю!

— Верю, Жек, без разговоров. Ты тогда маякни там, что я через часа два буду. Заходить через ресторан, или там где сбоку дверка тайная?

— Прямо заходи, говорю ж, чинно всё. Ща администратора предупрежу. Ужинать будешь… те? — уточнил он.

— Будем. Кормят там шикарно, грех не поесть. А со скольких кухня работает? — вспомнил я про обещание уехать рано.

— Со скольких надо, со стольких и работает. Моя кухня, как скажу — так и работает, — я прямо видел его гордое и важное лицо. Так непохожее на того маленького поганца, которого я приложил красной лопаткой. И того, на памятнике через три или четыре аллейки от Кирюхиной могилы.

— Хозяин — барин, — улыбнулся я. — Нам не позже семи утра выезжать, так что в половине седьмого кофейку и по паре бутербродов не помешало бы.

— Бутерами дома давись, — хмыкнул он. — Сам же сказал: «рэсторан!». За ужином обсудите, чем позавтракаете. Денег если будешь кому предлагать — узнаю, обижусь и больше на порог не пущу, понял?

— Добрый ты человек, Жека. Не проторгуешься так? Ну, хоть чаевых-то можно? — на всякий случай поинтересовался я.

— Чаевых — можно. Пусть знают, что друзья у Евгения Сергеевича сплошь люди богатые и щедрые! — милостиво позволил владелец кабака с тайным отелем.

— Добро. Через неделю обратно поеду, постараюсь днём подгадать, и предупрежу заранее. Если выкроишь часок — глядишь, и посидим?

— Да за радость! Давай, диктуй мне номер машины, чтоб не укатили на эвакуаторе. А то у нас с этим строго сейчас — у ментов какой-то очередной месячник борьбы за соблюдение ПДД. Я дам знать кому надо, чтоб не трогали.

Я вспомнил, какие озадаченные лица были у эвакуаторщиков, что пытались в прошлый раз покатать Рому на своей машинке, и хмыкнул. Он был сам почти с тот эвакуатор размером. Но номер, марку и цвет назвал. Кто знает этих бежецких, может, у них на базе КрАЗов или Уралов служба перемещения транспортных средств работает?

— Как у тебя всё быстро и ловко выходит, Миш. Один звонок — и стол, и дом, — сказала Таня с некоторым удивлением, когда мы распрощались с Жентосом.

— Бабуля вчера мудростью поделилась. Не́хрена, говорит, сущности плодить. Надо что-то — спроси. Вот я и спросил. Просто повезло, что знал, у кого спрашивать. И что застал. И вообще повезло, конечно… Будем надеяться, что на этом везение нас не покинет…

И мы одновременно трижды поплевали через плечо.