Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 7 Три узла

— Миша, ты там заснул что ли? — голос отца из-за двери ванной вытащил меня из глубин памяти и размышлений. Да, со мной такое случалось: задумаешься крепко, начнёшь строить в голове любимые схемки-чертёжики, и тут бац! Или есть пора, или спать, или вставать, или три дня прошло. Или сорок лет…

— Иду, пап, иду! — крикнул я, оттирая-отмывая со щеки присохшую уже пену.

Завтрак проходил по привычному и десятилетиями затверженному ритуалу. Снова обсудили планы на день, правда, родители и сын время от времени поглядывали на меня если не с открытой тревогой, то с некоторым ожиданием. Словно ожидали, что Миша сейчас скажет что-то вроде: «Отлично, но нет. Делать будем вот так…».

А Миша, признаться честно, говорить вообще не хотел. У меня где-то за глазами и между ушей колотились одна о другую мысли, озвучивать которые было решительно не к месту ни за завтраком, ни вообще. И приходилось регулярно одёргивать себя, только что не вручную отворачивая голову от мамы с папой. Потому что видеть их живыми всё равно было не вполне привычно. И то и дело лезли на ум те два памятника, серый и белый, на месте которых стояли сейчас, в этой версии настоящего, чужие кресты. И сохранялись отвратительные одиннадцать процентов вероятности того, что ситуация могла измениться. При всём уважении к неизвестному деду Володе, который начал путать «подкидного» с «козлом».

— А сам чем займёшься, сынок? — спросил отец. Не дождавшись, когда я вступлю в разговор самостоятельно. А мама кивнула, показывая, что тоже ждала ответа на поставленный вопрос.

— На службу поеду. Надо со Стасом обсудить помимо работы ещё и способы, какими можно сделать так, чтобы те циферки стали ещё больше, и нам за это ничего не было. У меня к концу недели командировочка может образоваться, не по этим золотым делам, по текущим задачам. Её тоже подготовить надо, не люблю впустую кататься, — ответил я. Кристально честно. Никогда не любил их обманывать.

— Надо крипту покупать! — уверенно заявил Петька. Да, повторюсь, молодым быть очень хорошо. Так легко быть уверенным в своих словах, в их правоте.

— Надо. Но надо ещё знать как, где, у кого. Чтобы не вышло, будто мы бегаем по Советской с транспарантами: «Куда бы пристроить прорву бабок, происхождение которых не можем объяснить!». Сейчас, конечно, гораздо попроще стало в Твери, сынок. Но желающие нахлобучить сладких пряников по-прежнему есть. А ещё умеющие и вполне способные. Поэтому торопиться мы будем медленно, — вроде как согласился с ним я. Отметив, как категорический энтузиазм в его глазах сменяет сперва юношеское протестное пламя. А его потом гасит семейный петелинский прищур. И кивнул ему удовлетворённо, будто узнав в сыне себя самого.

— Иванычу приветы передавай, — велел папа. А мама снова кивнула и добавила: — Ты бы в гости его позвал на выходные, Миш? Они с отцом в санатории так в шахматы сражались, куда там Фишеру со Спасским!

— Ну ты сравнишь тоже, Лен, — смутился неожиданно папа. А я понял, что эта реальность совершенно точно нравится мне гораздо лучше предыдущей, исходной. И проклятые одиннадцать процентов будто враз ощутимо прибавили в весе. И в цене.

— Хорошо, и передам и приглашу. Он, мам, твои пироги с капустой очень хвалил, помнится, — новая память удачно подсунула «голограмму», на которой мамины кулинарные шедевры регулярно хвалили все, так что шансов ошибиться почти не было. — Может, к выходным затеешь печево?

— Хорошо. И вправду, давно что-то не пекла. Поможешь с тестом, Петь? — спросила она. Глядя почему-то на меня.

— Конечно! — хором ответили оба Пети, не уточняя, кому из них был адресован вопрос. А я понял, что пора выходить из-за стола и из квартиры. Пока проклятые проценты не выросли до тысяч и миллионов.

Рому снова оставил сыну. Петька собирался прокатиться до знакомой фермы, чтобы там разжиться капусточкой и яйцами для обещанных пирогов. Мне же до офиса было минут пятнадцать пешком, это если идти, как папа говорил, «нога за ногу, штопаный рукав». Я именно так и шёл. А в голове то одним, то другим боком крутились, будто похваляясь друг перед другом, те три узла, которые изложила в блокноте бабуля-генерал-лейтенант.

Они удивляли, все вместе и каждый по отдельности. Ждать от старушки со стажем секретной работы в ОГПУ, НКВД, КГБ и ФСБ, пусть и в статусе консультанта-пенсионера, увиденного в ровных строчках текста и квадратиках схем, я мог бы, наверное, в самую последнюю очередь. Но Авдотья Романовна умела удивлять. В этом не было никаких сомнений, конечно.

Предложенные варианты рассматривали возможность, как бы фантастически это ни звучало, спасти Столыпина и Распутина. Помочь провести по чуть скорректированному сценарию «Луцкий прорыв», который я в школе изучал, как «Брусиловский». Но результатом все три имели одно и то же. Победу Российской империи в Первой мировой, успешное завершение реформ, сохранение и усиление царской власти. И исключение возможности прихода к власти большевиков.

Да, для такого звания, полученного в таких органах, для всей истории сверхсекретной прабабки это были, скажем прямо, предложения неочевидные. Такие не лежат на поверхности, когда думаешь о том, что могла бы постараться исправить в своём прошлом фигура подобного ранга. Наверное, в этом и была моя ошибка, и именно поэтому мне было сложно понять выбор этих трёх узлов. Я только недавно узнал о том, что Время, бывает, шутит, идя не по прямой от прошлого к будущему сквозь неуловимый миг настоящего. Что Оно, случается, может и петлю сделать. Я не мог предположить, что с какого-то времени, с достижения или постижения каких-то знаний или тайн, человек готов исправлять в своём прошлом уже не свои ошибки. И я по-прежнему не понимал этого. Так же, как и не был уверен полностью в том, что Авдотья Романовна — человек. По крайней мере, в том смысле, какой я вкладывал в это определение до сих пор.

— Михаил Петрович, доброе утро! — Вера поприветствовала из-за стойки бодро и весело.

— Доброе, Вер. А чего, у нас ни студентов-практикантов, ни стажёров нету, что целый руководитель проектов сидит на ресепшене? — спросил я, заходя в холл. Подумав попутно про то, что делами фирмы можно было бы интересоваться как-то вдумчивее. И, пожалуй, почаще.

— Так ведь пост ответственный, босс. На переднем краю стажёров ставить — не по-нашему, — развела она руками. И я не нашёлся, чем ответить на это простое и искреннее заявление. Потому что был с ним совершенно согласен.

— Резонно. Попроси Иваныча и Стаса зайти, Вер, — велел уже из кабинета.

— Салют, Миш! Как жизнь? — дядя Саша снова прибыл первым и уселся на «своё» место за столом для совещаний. Но сперва подошёл к моему столу и пожал руку. Заглянув в глаза как-то особенно пристально.

— Нормально, думаю. Как говорили в годы моей юности: жив, здоров и на свободе, — честно ответил я, начав было разбирать рабочую почту, но решив, что эти конюшни пока подождут. Сперва надо было обсудить что-то более насущное. — Привет, Стас. Спасибо за то, что с Петькой прокатился. Очень он впечатлён был твоим этюдом «вотрись в доверие к библиотекарше». Ловко ты придумал с монетками.

Наш малообщительный юрист только кивнул, занимая своё место и подтягивая к себе из лотка три листка бумаги. Видимо, он не считал, что за это заслуживал какой-то отдельной похвалы. Зато подвинул ко мне по столу папку.

— Это ко встрече с Сергеем Леонидовичем? — на всякий случай уточил я, открывая и вглядываясь в первые строчки печатного текста.

— Так, — привычно чуть склонил голову Стас.

— Место мы выбираем, или они? — спросил я зама по безопасности.

— Они, Миш. В «Манилове» столик на семнадцать часов, — как всегда исчерпывающе ответил он.

— Странный выбор. Он же, насколько я помню, обычно за городом привык разговоры разговаривать? Откуда такая тяга к народу? — удивился я.

— Как я понял, там будут ещё двое-трое из «городских», — кивнул как-то чуть влево головой Иваныч. Наверное, в сторону здания городской администрации. — От нас двоих-троих готовы принять, на шестерых столик взяли. Кого подтянешь?

— Наверное, никого, дядь Саш, — проговорил я медленно, не отводя глаз от текста, который подготовил умница-Стас. — Тут по уму надо было бы Славика позвать, конечно. Но я его уже проводил. Так получилось. И обратно откапывать, как ту стюардессу, не стану.

Мужики хмыкнули, зная старый неприличный анекдот.

— Может, я посижу там где-нибудь в уголке? — предложил как всегда Иваныч.

— Ты так и так где-нибудь в уголке посидишь, или бойцы твои. Но на виду нужно быть мне одному. Старший Откат наверняка сперва будет по привычке бычить и авторитетом давить. Будет больше целей — будет дольше орать. У меня нет ни лишнего времени, ни малейшего желания его слушать дольше, чем нужно. Но уж больно случай выпал удачный, как ни парадоксально это звучит, — так же задумчиво и неторопливо пояснил я.

Зам по безопасности со Стасом перестали улыбаться разом, моментально и абсолютно синхронно. Мне всегда нравилось подмечать такие мелкие и, казалось бы, незначительные детали. Которые подтверждали, что окружавшие меня люди были совершенно точно «на одной волне», как теперь говорили. А вот сейчас эта фраза вдруг напомнила о гармоническом резонаторе, перфорированном по спирали Фибоначчи. О дырявом медном чайнике.

— Что, Миш? Плохое подумал, я же вижу. Ждёшь чего? — насторожился Иваныч.

— Нет, дядь Саш, это не по этой встрече. Тут плохого не жду. Приятного, правда, тоже. Так, а чего там по дресс-коду? Обидно будет, если не пустят без смокинга, — я закрыл папку и потряс чуть головой, будто прогоняя мысли о дырявых чайниках и прочих научно-технических сказках о потерянном времени, которые сейчас совершенно точно были мне ни к чему.

— Бизнес ф-ф-фо́рмал, — сообщил Стас, глядя на меня пристально. Оно, конечно, не к добру, когда на тебя так юристы смотрят, тем более такие, как он. Но он был наш, мой, свой, и в этом я был уверен. И это воодушевляло. Как и те выкладки, что он подготовил.

— Нормально. Не люблю бабочки, — кивнул я. Галстук-бабочка мне и вправду не нравился с самого детства, когда их приходилось надевать на утренники. Резинка наминала шею. А я уже тогда не любил, когда что-то наминало Петле шею.

— Зря, Миша! Бабочки — они ох какие разные бывают! Вот я, помнится, в Фергане служил одно время… — оживился было дядя Саша, как всегда бывало, когда он чувствовал, что в ближайшее время опасности не предвидится и можно скрасить досуг личного состава очередной байкой.

— Потом про Фергану, Сан Иваныч, потрещим, — поднял я руку, останавливая его на полуслове. — Сейчас недосуг.

— Ну, не до них, так не до них, — легко согласился он, вызвав у Стаса кривую улыбку.

Я раньше удивлялся, как они умудряются так ладить, мои сотрудники? Такие разные, интеллектуальные, креативные, эрудированные с исполнительными, ответственными, внимательными, сложные с простыми и, что ещё невероятнее, сложные со сложными? Потом перестал удивляться. Решил, что просто повезло. Просто повезло за эти двадцать лет собрать вместе совершенно разных людей, которые никогда бы не встретились при других обстоятельствах, а если бы и встретились — вряд ли задержались рядом надолго. Наверное, это был тоже какой-то тайный талант Михи Петли, собирать вокруг себя увлечённых. Или просто хороших. Удача? Пусть будет удача.

— Добро, мужики. Тогда каждый по своим задачам. От меня ничего нового не будет. Во сколько выезд?

— В шестнадцать тридцать, — отозвался Иваныч. — На Тверском у «Олимпа» дорогу расковыряли опять, асфальт в снег кладут, пока не сошёл он, снег-то. По Волоколамскому поедем, а там тоже чуть подвстать можно будет, потому и с запасом.

— Лады. За работу тогда!

Они вышли, и Стас снова идеально ровно задвинул стул за собой и за дядей Сашей. Тот лишь глянул через плечо, уже стоя в дверях, но ничего не сказал. Эти двое к индивидуальным особенностям друг друга привыкли давно, поэтому один почти не морщился больше от военного юмора, а второй почти не поддевал-подкалывал его за то, что раньше считал придурью.

Встречаться с Сергеем Леонидовичем не было, конечно, ни малейшей охоты. Я с огромным удовольствием отказался бы и от поездки, и от общения и с ним самим, и с неизвестными «городскими», которых анонсировала встречающая сторона. Беседы с такими гражданами всегда вызывали у меня тоску и некоторую острую идиосинкразию, как Кирюха говорил. Он, правда, был полностью уверен, что это сложное слово состояло из «идиот» и «крэйзи», и означало, что от идиотов — один головняк. И в девяти из десяти случаев бывало именно так. Или чаще. Более-менее нормально получалось общаться только с руководителями и сотрудниками подведомственных учреждений, с теми, кто от нашей работы получал реальную пользу: информирование горожан, привлечение их на открытия после ремонтов, посещения выставок и прочих мероприятий. Больницы, библиотеки, школы — с ними у агентства были хорошие и дружеские даже отношения. Они не зарабатывали на нас каких-то невнятных показателей-«галочек» в не менее мутных отчётах. И «благодарить» за «возможность принять участие в городской жизни» мне приходилось не их. К сожалению.

Люди из зданий «под гербами», из кабинетов «под портретами», были другими. Я с изумлением отмечал, как из года в год эволюционировало крапивное семя. Они осваивали современные и даже новейшие технологии, с изяществом бронепоезда врывались в социальные сети, внедряли всё новые и новые метрики и показатели, за которые бились сами с собой и со здравым смыслом не на жизнь, а на смерть. Ребята и девчата из нашего отдела социальных, городских и областных проектов каждый раз сдержанно жаловались на это. Но исключительно риторически. Потому что каждый понимал полную, полнейшую бессмысленность жалоб на систему. Игра имела свои правила. Беда была в том, что свеч та игра не стоила, но проиграв в ней, имелись все шансы огрести лишних проблем в виде пристального внимания всяких разных органов и служб. Нам оно было не нужно совершенно. И не потому, что нам было, что скрывать, или у нас был бардак и чернота в бухгалтерии, нет. Агентство давно и привычно работало исключительно «по-белому». Просто мы прекрасно понимали, что один-единственный ретивый ярыжка способен «запороть» работу нескольких десятков людей, поэтому старались расходиться бортами не только с дядями и тётями, но и даже с мальчиками и девочками с Советской площади или площади Ленина.

Из привычно структурированного и идеального списка Стаса получать данные было чистым праздником. Мы достаточно давно знали друг друга, чтобы он мог подавать сведения так, будто я их сам для себя готовил. На листах был лаконичный текст, разбитый на абзацы. Были блок-схемы и картинки там, где без них было бы хуже, чем с ними. Наверное, если бы наш юрист не был нашим юристом, из него вышел бы идеальный репетитор, гувернёр или наставник. Ну, если бы он чуть лучше говорил и меньше сторонился людей.

Его сводка показала, о чём и вправду был смысл поговорить с Сергеем Леонидовичем, человеком с тяжёлым взглядом, тяжёлыми щеками, руками и прошлым. Но давно и успешно трудившегося на благо города и области. И ещё ряда граждан. Ну, и себя тоже не забывая. В голове привычно возник образ, всегда всплывавший при мыслях о чиновничьем аппарате и их присказке «рука руку моет». Мухи. Серые, чёрные, бронзово-зелёные, искристо-синие. Большие или маленькие, суетливые или вальяжные. Мывшие руки себе и друг другу. Старший Откат ещё не приобрёл окончательной бронзовой патины, не стал барельефом или памятной доской себе самому. Но был уже явно близок к этому. Поэтому общение с ним было похоже не попытку переспорить церковный колокол. Но было надо. Тьфу ты…

Наши интересы ближе всего сходились в той самой отделочной фирме, о которой мы говорили со Стасом ещё до моей поездки в той, первой, реальности, и тут, оказывается, тоже. В двух предприятиях, занимавшихся интернет-маркетингом и информационной безопасностью. И во втором по важности богатстве Родины. Первым в моём твёрдом убеждении были люди. Вторым — земля. Вот в одном из районов нашей богатой на леса и болота области и была землица, которая пришлась бы нам исключительно кстати. Главой района там был тот самый Шкворень, то есть, разумеется, Игорь Владимирович Шабарин, который сперва возглавил поселковую администрацию, а потом продолжил нелёгкий путь народного избранника. И, судя по данным Стаса, вплотную приблизился к Законодательному собранию Тверской области. Выборы в которое должны были состояться в следующем году.

Агентство в том районе много раз проводило выездные мероприятия, всякие, и детские, и вполне взрослые. Мы восстановили, а точнее сказать — заново построили, там два пионерских лагеря. И по настоятельной рекомендации Стаса, под нытьё младшего Отката, взяли землицы сельхозназначения. Славка вопил, что это всё прошлый век, что заниматься надо майнингом и маркетингом, а ещё политическим консалтингом, а земля — для лохов. Я его не послушал. И взял в аренду землю бывшего колхоза «Борьба».

— У верблюда два горба потому, что жизнь — борьба! — верещал тогда он. — Тебе борьбы не хватает, объясни мне⁈ Зачем тебе эти реки-раки-буераки? Тут же не растёт ничего! Ты карту глянь, тут же не местность, а сплошные указатели «не влезай — убьёт!».

Названия населённых пунктов, живых и уже нет, на старой карте и впрямь впечатляли. Разделиха, Кобелиха, Замытье и отдельно отпечатавшиеся в памяти Могилки. Но это было второе по важности богатство Родины. И оно на тот момент было не нужно никому, даже ей самой. И в нём доживало последние дни и вымирало первое по важности богатство.

— Я против, Петля! Тут не на что тратить бабки и не на чем их поднять! Три деревни, два двора, больше нету ни… — не унимался Слава.

— Иваныч, — перебил я тогдашнего партнёра, обращаясь к заму по безопасности, — пошли кого-нибудь глянуть. И Стаса возьмите, пусть погуляет, подышит, а то от бумаг своих совсем белый стал. Лето стоит, погоды какие…

— Сам сгоняю, Миш, — кивнул дядя Саша.

Через три года там были два пионерлагеря. Заработали два фельдшерских пункта и начали ездить автобусы, возившие в начальную и общеобразовательную школы детишек. Которые появились вместе с родителями, приехавшими работать на той самой земле. А на Трёхсвятской, на тверском Арбате, появился магазинчик, торговавший всяким рукоделием: золотым шитьём Торжка, «стланью» и «белой строчкой» из села Ведного, кружевами из Калязина. Были там и носки с полотенцами, что вязали-вышивали те самые бабушки из тех трёх деревень «в два двора».

Мы с Игорем Владимировичем нашли общий язык, хотя перед той самой первой предвыборной кампанией едва не набили друг другу морды. Но когда объезжали вместе каждую деревеньку, когда видели не только провалившиеся крыши и упавшие плетни, но и трактора в полях, скотину на выпасе, детишек на лавочках у домов, Шкворень, кажется, меня понял. А после того, как пятая по счёту старушка угостила чаем с пирогами и вареньем, а провожая крестила нас с ним вослед, повернулся ко мне и сказал:

— Я, Петля, много чего сделал. Всякого. Про тебя тоже разное говорят. Молиться и каяться я хреново умею. А ты вот показал мне, как можно и без попов грехи отпускать. Пусть твой заи́ка готовит бумаги. Я сам отвезу их на Советскую.