Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Эпилог

— Это чего, Миш? — ахнула Таня, когда мы поднялись от поля к соседней деревне, преодолев примерно полкилометра по своим же старым следам.

— Боюсь, не удивлю, Танюх. Я хрен его знает, чего это такое, — выдохнул я, глядя на открывшуюся картину.

Оставленную нами пару дней и пару-тройку смертей назад почти вымершую деревню было не узнать. Дымок над трубами, мычание и квохтанье, гогот и блеянье, удары молотков и топоров, рычание бензопил. По пути попадались двойные ленты лыжней — накатанных так, будто по ним не один день и не один класс школьников проходил. На ближнем из домов я разглядел два флага: привычный бело-сине-красный и имперский, гербовых цветов, чёрно-желто-белый. Тот, под каким российская армия не проиграла ни одной баталии, как уверяла какая-то из памятей.

— Ты точно только Распутина спас? — с сомнением спросила Таня, глядя на меня очень подозрительно.

— Я уже ответил, Тань, — только и смог выговорить я.

У забора крайнего дома, на котором красовалась табличка «Полицейский участок» и что-то про уезды, волости и губернии, написанное мелким шрифтом, стоял пикап. Хотя, скорее грузовичок. Или ещё скорее броневичок. И смотрел прямо на нас, поднимавшихся по склону. И только что хвостом не вилял.

— Миша-а-а, — выдохнула бывшая ведьма.

— Таня-а-а, — в тон ей протянул я, по-прежнему не имея ни единого слова для комментариев.

А потом у меня в кармане вздрогнул брелок — и машина перед нами взрыкнула, запуская двигатель. И из-под неё с истошным мявом вылетел дымчато-серый котище, явно до смерти перепуганный тем, что его укрытие вдруг издало звук, с каким только быкам-производителям здороваться, роя копытом землю.

Так. Ну, допустим, это Рома. Вероятно, в истории России, когда внутренний архивариус или библиотекарь, или кто там сейчас наводил порядок в голове, разберутся, мне откроется много нового и неожиданного. И не только в части «как наши на Мадрид». Вспомнилась читанная в какой-то из прошлых памятей книжка про парня, которому повезло выиграть в лотерею приличные деньги. У него в голове регулярно спорили и иногда, нечасто, соглашались друг с другом внутренние реалист, фаталист и скептик. Тогда это показалось мне тревожным звоночком, первым звонком к спектаклю «По дороге в комнату без окон». Теперь тревожно звенело, кажется, всё вокруг.

Фары пикапа вспыхнули жёлто-оранжевым, как глаза тигра. Или орла. Скорее, орла, потому что, подойдя ближе, на ногах, почти утративших всё к ним доверие, я увидел на массивной решётке радиатора размашистую надпись «Руссо-балт». А на капоте, будто добивая синхронно вздрогнувших нас с Танюхой, открылся лючок из которого бесшумно показался двуглавый имперский орёл. Не похожий на памятный по Роллс-Ройсам «дух экстаза», статуэтку богини Ники, будто готовившейся к прыжку в воду. Символ Российской Империи выглядел весомо, монументально, но при этом как-то стремительно, и образ всего остального автомобиля не дополнял, а убедительно завершал и подчёркивал. Куда там вашим прыгунам в воду.

Цвет машины, в прошлую нашу с ней встречу тёмно-синий, украшенный с боков и по бамперам национальным орнаментом из привычной весенней грязи, сейчас больше всего напоминал военные самолёты-истребители. И, почему-то, крейсер «Аврору» из прошлой памяти. Наверное, монументальностью и мощностью очертаний. В этой же памяти место главного флагмана революции пустовало. Как и все полки, отведённые под Великую Октябрьскую Социалистическую. Зато показались картинки других флагманов, привычные с детства, виденные на открытках и плакатах. Другие крейсера, ракетные и десантные корабли под имперскими знамёнами, нарисованные на фоне узнаваемых архитектурных памятников Северной Африки, Персидского залива, Западной Европы и обеих Америк.

Таню я подошёл было привычно подсадить, но едва не отскочил, когда из-за открытой двери, из порожка бесшумно выехали и разложились три ступеньки, серых, матовых, будто из оружейной стали. На каждой из которых значилось: «Т-800». Вот тебе и аста ла виста…

Обошёл машину спереди, привычно погладив верного друга по морде. Хотя рука и дрогнула чуть, повторяя знакомый жест по отношению к незнакомому пока транспорту. В надежде исключительно на мышечную память, открыл водительскую дверь и впрыгнул внутрь. С моей стороны подножка не выезжала, видимо, помня привычки хозяина.

Внутри было ещё просторнее, чем раньше, и размещая на заднем диване наши с Танюхой рюкзачки, я отметил это отдельно. И рядов сидений было три. Под большую семью. Отделка салона тоже не была похожа на исходную: мягкая кожа, простроченная золотыми нитями, палисандровые вставки на передней панели. Особеннно поразили шкалы приборов: никаких вам «майлз пер ауар» — русским по белому значилось: «КМ/Ч». Ну, белым по по чёрному, точнее. И буквы на указателе топлива — русские «В» и «Н», а не привычные «F» и «E». Лягнувшаяся в ответ на обращение память хмуро сообщила, что это Высокий и Низкий уровень бензина. И то, что в середине прошлого века многие хотели переименовать «бензин» в «русолин», в ознаменование того, что практически все ключевые месторождения нефти в мире разрабатывались под контролем Российской Империи и находились в большинстве своём на её территориях. Но тогдашний император Владимир Первый повелел высочайше на маяться дурью и не отвлекаться на несущественное, наносное.

Смартфон, который я извлёк из внутреннего кармана, рука сама, машинально, положила в выемку на руле, прямо поверх двуглавого орла на месте привычного раньше американского упрямого барана. И то, как крылья великой птицы чуть сошлись, крепя трубку, заставило вздрогнуть. Но сильнее, гораздо сильнее заставил вздрогнуть прозрачно-призрачный виртуальный экран, что спроецировался над рулём. Дублируя экран смартфона под ним. И то, что указатель «мышки» передвигался по нему, следуя за моим взглядом, суматошными рывками. Я «дотащил» его до того места, где в моём смарте всегда была жёлтая стрелочка приложения навигатора. Здесь стоял верстовой столб, чёрно-белый. От неожиданности я моргнул дважды. И приложение запустилось, а из динамиков раздался голос:

— Салют, Петля! Кудой поедем?

Таня айкнула звонко. Я, кажется, сделал то же самое, только ещё добавив пару ласковых. Но, по счастью, исключительно внутри.

— Салют, Ром. Давай домой, — не сразу, но оформились слова снаружи.

— Добро. Маршрут проложен, — голосом какого-то знакомого артиста отозвался пикап. Мой Рома. Теперь ещё и говорящий.

— А ты неплохо устроился, буржуй, — прошептала Таня, глядя на то, как иконка с домиком оказалась на правом берегу Волги, там, где в неё впадала Тверца. Там, где я так недавно смотрел на ледоход, уперев локти в бетонный парапет. Только там набережная была Разинской, а тут, на карте призрачного экрана, Дежнёвской.

— Случайно повезло, — слова выпали сами, без участия мозга. Который за картинками явно не поспевал.

— Могу начать движение? — с деликатной хрипотцой спросил Рома.

— Да ради Бога! — только что не отмахнулся я.

— Пристегните ремни, дамы и господа! Дорога займёт три часа без четверти. В пути рекомендую посмотреть свежую серию приключений секунд-майора Каспарова, вышел новый сезон! — предложил грузовик, выруливая на прогон Макарихи. Не обратив никакого внимания на то, что моих ног не было на педалях, как и рук на руле.

— Не, я, пожалуй, в окошко лучше, — сглотнув, пискнула Таня. Я только кивнул. Резковато, наверное. И кивнул резковато, и в реальность мы с ней плюхнулись тоже так же.

— Хозяин — барин, — не обиделся, кажется, пикап, продолжая движение.

А я вдруг «вспомнил», что здесь, в этой версии или ветви, как называл её прадед, не было техасских рейнджеров. И на «Руссо-балт Т-800, версия "Романов» вышивал по просторам обжитых степей Забайкалья штабс-капитан Корней Фокин. А играл его в сериале, точнее в многосерийной телевизионной киноленте, известный артист, звезда мировых экранов, потомственный казак Стас Но́ров. Мастер спорта международного класса по славяно-горицкой борьбе и засечному рукопашному бою. Это его голосом говорил мой пикап. Которого теперь язык как-то опасливо не поворачивался называть упрямым бараном.

Это было невероятно. И это слово неожиданно не начинало надоедать. Поражало всё: и невероятный пикап, в котором все видимые надписи были на русском, но качество сборки не имело ничего общего с той, пропади она пропадом, «девяносто девятой». И то, что он говорил человеческим голосом, да не так, как самые лучшие искусственные интеллекты моей исходной памяти, а и в самом деле как живой. И то, что голос тот принадлежал одному из целой плеяды — да, старое и громкое слово, но подходило по-прежнему идеально — русских артистов, фильмы с которыми собирали невероятные кассы в Империи и за её пределами. И то, что ехала машина самостоятельно, но в точности повторяя мою манеру вождения: не прижимаясь ко впереди идущим, не вылетая на перекрёстки, не тормозя резко «в пол». Как говорил Кирюха: «стакан можно на торпеду ставить — не прольётся». Нет. Не «говорил», а «говорит». И это тоже было невероятно.

Таня листала фотографии в смартфоне, улыбаясь ярче, чем весеннее Солнышко за окнами. Ранняя весна, не самое живописное время года в моих первых жизнях, здесь была достойна кистей Саврасова и Левитана. И других великих мастеров живописи, поло́тна которых изучали в художественных школах и академиях всего мира. И которые всегда собирали полные залы, путешествуя по миру. Лувр и музей Орсе, Метрополитен музей и галерея Уфицци, Ватикан, Лондон, Мадрид, Пекин и Амстердам бились друг с другом за право разместить хоть на несколько дней шедевры русских мастеров. И то же самое было с балетом, классической музыкой и театральными постановками. Моторы «Руссо-балта», Нижегородского императорского завода, заводов имени Столыпина, Сперанского и Черепановых работали, рыча и рокоча, по всей земле. Самолёты Жуковского, Можайского, Сикорского, Микояна, Яковлева, Сухого и Туполева, как и других гениальных конструкторов, летали над ней, везде. «Здешняя» память не хранила ни Хеклера с Кохом, ни Глока, ни прочих Армалайтов с Фэйрчайлдами, зато фамилии Мосина, Токарева, Стечкина, Шпагина и Калашникова были на слуху. Но вот войн и крупных локальных конфликтов эта история не «подсвечивала». Мир и покой, а равно как соблюдение закона и справедливости в этом мире хранили и отслеживали государственные и частные подразделения Российской Империи. Притом многие из частных, как водится, были негосударственными исключительно на бумаге. Но отчасти из-за этого работали гораздо проворнее и «поворотливее» русской военной машины. Которая, приди нужда, пребывала в любую затребованную точку согласно графика, и от «встречающих» не оставалось даже пепла.

— Ром, поставь, пожалуйста, новости, — неожиданно вежливо попросил я.

— Местные или мировые? — уточнил казак голосом пикапа. То есть наоборот.

— Давай местные, — разрешил я.

— Успехом завершилась операция тверского охранного отделения при поддержке тайной Его Императорского Величества канцелярии. Группа казнокрадов под руководством Семёна Леонидовича Каткова была арестована сегодня утром. Аресты прошли одновременно в Твери, Москве, Петрограде, Дубаи и Тегеране. Комментарий от пресс-службы канцелярии, — сообщила жизнерадостная девушка с лобового стекла, сидевшая «изнутри».

— Злоумышленники планировали мошенничество с государственными контрактами и собирались незаконно вывезти из Империи денежные средства, материальные и исторические ценности в особо крупных размерах. За содействие в проведении операции от лица тайной канцелярии выражаю благодарность династии Гневышевых-Фаддеевых, а также информационному агентству «Петля удачи» и всему товариществу «Петелин, Ганин и сыновья», — прозвучал знакомый голос, говоривший знакомые слова и даже фамилии. Которые не укладывались в голове никак.

— Благодарю Вас, Ваше высокородие! С нами был тайной Его Императорского Величества канцелярии статский советник, Пётр Шкварин, — мило улыбнувшись, завершила новость барышня.

— О чём думаешь? — неожиданно спросила Таня справа, видимо, уже довольно долго смотревшая на меня.

— Думаю, дерьмо я на палке, а не директор-владелец-основатель, — пробурчал я. — Можно было и получше, поудачнее агентство назвать.

— Ну, не казни себя. Кто ж знал, что про тебя по радио станут передавать, — неубедительно успокоила она.

— Ром, давай к мировым новостям, — попросил я.

— Его Императорское Величество, Михаил Третий, принял верительные грамоты от нового посла Североамериканских соединённых Штатов, Степана Виткова. Господин посол заверил Государя во всемерной поддержке и лояльности американского президента, Джонатана Дампа. На встрече присутствовали премьер-министр Империи и специальный советник по делам Арктики, Дальнего Востока и Русской Канады.

Всё-таки, автопилот — это очень хорошо. Потому что, будь за рулём я сам, в поворот мы бы, может, и попали, но только так, как попадает пуля из АКС. Вернее, здесь — из АКИМа, автомата Калашникова Императорского модернизированного. Полетели бы прямиком в лес, пока не завязли в одном из деревьев.

— Рома, хватит новостей, пожалуй. Покажи мне карту Северной Америки, — велел я казачье-ковбойскому русскому терминатору-пикапу.

— Убирай, Рома, карту. Я же говорила — лучше бы в окошко глядели, — вздохнула Таня, отворачиваясь от лобового стекла направо через несколько секунд.

Я отвернулся налево, согласившись с ней полностью. Потому что увиденное сомнений в сказанном не вызывало. И то, что над территорией Канады был чёрно-жёлто-белый флаг, и то, что он же накрывал землю ниже, от Большого Бассейна Невады до Великих озёр. Он поднимался и снизу, от Мексиканского залива, укутывая Нью-Мексико, Техас и Колорадо.

Некоторое время ехали в тишине, довольно непривычной, потому что снаружи здоровенный двигатель, не знаю уж, чьей конструкции, звучал гораздо убедительнее, чем внутри. А потом телефон на руле пиликнул, и в динамиках раздался голос. И мы с ожившей ведьмой взялись за руки при первых же словах. Хотя слова-то были самыми обычными, привычными, бытовыми даже. Поговорки и присловья — тоже знакомыми до боли. Вот только говорил их тот, кто в остальных, виденных нами реальностях-ветвях, давно лежал на Дмитрово-Черкассах.

— Петля, алё! Ну ё-моё, как баба Дуня говорит! Вы где уже? — напористо и громко, как всегда, осведомился Кирюха. И Таня вцепилась в мои пальцы до боли.

— Едем, чо, — не нашёл ничего умнее я. И закашлялся, потому что запершило и в горле, и в глазах, и в сердце.

— Ехайте давайте в темпе уже! Я тебе в няньки не нанимался, твою мать! Не, тёть Лен, это я не про вас!

— А про кого тогда, штопаный рукав? — послышался где-то вдали весёлый голос отца.

— Папа, папа! А ты привезёшь мне лисичкин хлеб? — пропищал третий невозможный голос. Голос Светы-маленькой.

И я рывком запрокинул голову, зажмурившись и треснувшись затылком о подголовник с гордым и величавым двуглавым орлом, тиснёным на лучшей в мире «русской коже», произведённой на заводах Брусницыных.

— И мне, и мне! — наперебой раздались новые голоса. Тани-маленькой, Татьяны Кирилловны Ганиной, и Кири-маленького, Кирилла Михайловича Петелина.

— Дети, потише! Не отвлекайте папу за рулём! — с милой строгостью утихомирил галдевших галчат голос Светы Голубевой. Теперь Петелиной. Моей Светы. Живой и здоровой.

И вот тут я понял небывало остро, ярко, отчётливо, что мне совершенно плевать теперь на все на свете узлы и петли. Потому что в моём личном внутреннем мире только что света стало несоизмеримо больше. Он, пожалуй, в нём наконец-то появился. И что дырявый медный чайник в рюкзаке на заднем диване доживал последние минуты. Никуда и никогда я отсюда не уйду.

Я проживу до самого конца эту жизнь, штопанную петлями и узлами.

Потому что она — моя.