Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 5 Ход конем

Я всё-таки выронил раритетный фарфор. Но, как не так давно у курсантиков, мышечная память опередила оперативную. У самого паркета под чашкой оказалась моя босая правая нога, погасив скорость падения. Сувенир, мечта музея НКВД, был спасён. Но про моё внутреннее состояние я так сказать не мог.

Не Алина? Света? Моей женой и матерью Петьки может стать она? И Кирюха будет жив? И для этого нужно всего-то ничего: съездить да выспаться на старой печке под неслышный свист хитровыдуманного дырявого чайника⁈

— Мне надо подумать, — киношная фраза выкатилась изо рта сама собой, когда я наклонился, чтобы поднять с пола бокал.

Он лежал, гордо глядя на меня щитом, мечом, серпом и молотом. Лужица и несколько брызг крепкой заварки были почти не видны на тёмном старом паркете. Слева Таня протянула несколько бумажных полотенец. Я не слышал, как она отрывала их от рулона. Которого тоже не видел. Я смотрел на чашку и брызги вокруг. И пытался понять значение этого знака. Мы победим? Система упадёт? Или так же, как эти брызги, на фото рядом с чёрно-белой криминалистической линейкой будут капли чьей-то крови? Чья голова будет на снимке вместо бокала?

Не дождавшись от меня действий, Таня сама протёрла пол и подняла чашку. От которой я не мог отвести глаз, продолжая смотреть за ней, пока она не заняла место на столе. И продолжая искать объяснения образам. Воскрешение? Чудесное спасение? Или победа несокрушимой организации?

— Не гони коней, Мишаня. И не думай себе лишнего. Это я не к тому, что и кроме тебя есть, кому подумать. Хотя, пожалуй, и к этому тоже, — кажется, тут была пауза. Или только померещилась? — В любом случае, я тебя с ответом не тороплю. Без тебя у нас ничего не выйдет. И не в том я, сам понимаешь, положении, чтобы тебе руки крутить, и не только руки. Я слишком долго живу, милый мой. И только под конец, под занавес, как говорил Александр Николаевич, поняла, что правду и впрямь говорить легко и приятно…

Моя голова крутанулась в её сторону так, что чуть шею не свело. Потому что слово «занавес» прозвучало с какими-то невероятными тактом и протяжностью, как в устах старых артистов. А бессмертную фразу о правде, пусть и очень спорную для многих, знали, наверное все.

— Да, Миша, да. Я знала их обоих. Один дивно пел в двадцать седьмом в Париже, в «Большом Московском Эрмитаже». Не спрашивай, что я там делала и как туда попала — всё равно не отвечу. А у второго часто бывала в гостях. С Любашей, его второй женой, мы даже приятельствовали тогда… Но это всё в прошлом. В прошлых… И даже этим, Миша, я готова рискнуть без колебаний. Но тебя всё равно не тороплю. Потому что рисковать прошлым стократ легче, чем настоящим. Но тысячекратно труднее рисковать будущим.

Провожая меня на крыльце, прабабушка Яга требовательно поманила пальцем. И троекратно, по-старому, поцеловала. При этом как-то умудрившись что-то положить в нагрудный карман куртки, кажется, даже застёгнутый на молнию. Или сама потом застегнула? Не уследил, не заметил. Эта женщина невообразимой судьбы или точнее судеб, не переставала удивлять, поражать и восхищать.

Рома встретил меня, как старый верный конь — любимого хозяина из долгой отлучки, только что не обнюхав. И рыкнул мотором, вроде бы, ещё до того, как я успел повернуть ключ в замке зажигания, показывая, что тут, конечно, красиво, чисто, нарядно и, возможно, даже безопасно. Но нам пора. И я был с ним согласен по всем пунктам. На сиденье рядом со мной лежали два журнала Американского нумизматического общества, выпуски за декабрь прошлого года и февраль этого. Откуда они взялись в закрытом чекистском посёлке у мёртвой бабули — я интересоваться не стал. Мне хватило и того, что она сама мне их выдала, открыв один на странице с тем императором, у которого не было майки, а другой — на разворотах с описаниями монет с «двойными орлами». Дав некоторое время для того, чтобы Миха Петля соотнёс увиденные под картинками цифры с тем, что лежало дома у родителей под холодильником. И перестал потом хлопать глазами, как будто увидел слона, вышивавшего на пяльцах, или первого смуглого американского президента, плясавшего кадриль. В алой косоворотке, хромовых сапогах и картузе. С пышной белой хризантемой за ухом.

На выезде почему-то не оказалось никого. Ни тайного Серёжи, который, пожалуй, был таким же Серёжей, как бабушка — Марией Антуанеттой, ни его молчаливых коллег. Ёлки разъехались сами, и самостоятельно же поднялась перекладина шлагбаума. Так же выехали и мы с Ромой, будто одёргивая себя, чтоб не оглядываться и не коситься назад, где сходились за нами чёрные стены елей.

Полузаброшенные деревеньки по пути наводили на мысли о моей родной. И о доме, старом, но живом. Как товарищ прабабушка. Пытаясь отвлечься от картинок, что роились в голове совсем уж хаотично, отвлекая и мешая, нажал на кнопку аудиосистемы. Или приёмника, как сам же и окрестил его вчера.

Звуки рояля наполнили салон и гудевшую голову. Голос, трогательный, искренний, каких сейчас на эстраде, пожалуй, не сыщешь, запел. Шипящие он произносил не так, как сейчас, а по-старому. Лёгкое грассирование, которое не было и мысли назвать картавостью. Протяжные гласные и настоящие, живые, высокие ноты и эмоции. Я снова вздрогнул на словах об обручальном кольце. И поёжился, потерев шею и плечи. По которым гарцевали табуны мурашек. Особенно на последнем куплете:

И никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги — это только ступени

В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!*

* Александр Вертинский — То, что я должен сказать: https://music.yandex.ru/album/5734251/track/43166669

Да, памяти не обманули. Про занавес ей говорил именно этот Александр Николаевич. А вот желание искать знаки и сигналы Вселенной пронзительная песня будто бы начисто отрубила. И это было очень кстати. Мне и так было, чего поискать и чем заняться. И, выбравшись на трассу, я впервые в обеих памятях не подумал привычного «Спи спокойно, дружище», проезжая мимо обелиска-креста, где расстреляли Кирюхину машину. Было, о чём подумать, кроме этого. Теперь очень многие ограничения, привычные с детства, ограничениями не были. Значит, и к выводам можно было прийти поистине безграничным. И дел впереди была прорва.

Авдотья Романовна, помимо журналов, выдала нелепо-смешного вида блокнотик, какие, кажется, детям в садиках для рисования дают: формата А5, на ярко-жёлтой пружинке сверху. На плотном глянцевом картоне первого листа-обложки ковыляла белая утка, за которой спешили два забавных жёлтых утёнка. Вокруг них причудливый мозг художника или дизайнера раскидал хаотично что-то, одинаково похожее на цветы и на снежинки. С пятью лепестками или лучами. Синими, а точнее — какими-то льдисто-голубоватыми. От этого смотреть на красные лапы птичек было тревожно, как-то жалко их становилось. Босиком по снегу — так себе приключение. А потом я раскрыл блокнот и утку с утятами на некоторое время жалеть перестал. Но скоро снова начал. Да сильно так, чуть не до слёз.

Знакомый почерк, знакомые чёрные чернила или тушь. Листы, плотные, не в клетку или в линейку, а чисто белые, были покрыты строчками, ровными настолько, что казалось, их точно должны были писать по направляющим, которые потом стёрли ластиком. Но, наверное, те самые стальные люди прежнего времени умели думать и действовать не так, как их дети-внуки. Которые без границ и рамок запросто «роняли» или «задирали» строчку на листе. Едва не заворачивая её петлёй.

Буквы, ровные и какие-то в хорошем смысле слова по-старому изящные, но строгие, складывались в строчки. Строки складывались в текст. Который укладываться в голове и не думал. Но бабушка каким-то почти нежным, успокаивающим движением одной рукой закрыла блокнот, вынимая его из моих замерших пальцев, а второй погладила меня по плечу. Дав понять, что торопиться по-прежнему не стоило, и что Время как всегда было. И будет. И я тогда постарался отогнать от себя лишние мысли насчёт того, будем ли при этом мы с ней. Но кивнул, соглашаясь молча с тем, что изучу записи позже, вдумчиво, как люблю и как умею. Если только в этой ветке судьбы не разучился и не разлюбил внезапно.

Ручку дверную придерживал, как обычно, чтоб не скрипнула, но знал, что без толку — видел мамин силуэт за тюлем окна их комнаты, когда вылезал из Ромы. Бережно прижимая к груди журналы и блокнот. Пока стоял в неожиданной пробке из-за аварии на Мигаловском мосту, глянул записи ещё раз. И снова отложил, убедившись в том, что это точно не на ходу надо было изучать. И в том, что три старых чекиста проделали невообразимую работу. А ещё в том, что фирменная дотошность и придирчивость была не только петелинской. Товарищ Круглова-Гневышева была как бы ещё и не душнее, чем Миха Петля. И блок-схемы, так любимые мной, у неё тоже выходили отлично.

— Миша, где ты пропадал? Мы переживали! — мама начала волноваться с порога. За спиной у неё стоял папа, глядя на меня чуть сощурившись. Да, на операцию я его так и не уговорил, хоть там и не было, как мне обещали, ничего сложного. Но мой бесстрашный отец, самый умный и самый сильный, очень боялся врачей и больниц. «Залечут же, штопаный рукав!» — всегда говорил он.

За другим плечом мамы стоял Петька. Этот глядел без прищура, но с заметной тревогой.

— Пап, мы со Стасом вчера покопались осторожно в каталогах. Там что-то непонятное… очень, — пробормотал он. Ему, отличнику, спортсмену, будущему доктору, такая растерянность совершенно не шла.

— Всё там понятное, Петь. Папа всё узнал и всё расскажет. Но только за столом, а не в коридоре, да? — я повесил куртку на крючок вешалки и расшнуровывал ботинки, говоря с привычными, раньше привычными, уверенностью и спокойствием.

Отец, кажется, тону поверил первым, обернувшись в сторону кухни и легонько похлопав по плечу маму, что так и стояла в коридоре, теребя в руках полотенце.

— А мы как чувствовали, Миш. Чайник как раз вскипел. Ну пошли, пошли, чего толпиться-то в прихожей? — уже на ходу сообщил он через плечо. И жена со внуком послушно пошли следом. Обернувшись по разу, будто опасались, что я сдёрну сейчас курточку с крюка и сорвусь за дверь сам. Босиком, по снегу, как те утка с утятами…

— Так. Сперва ты, Петь, — кивнул я маме благодарно, принимая чашку с чаем, большую, пузатую, в красно-золотых не то цветах, не то яблоках. Вот тебе и семейная внимательность — за почти четыре десятка лет так и не понял. Но узоры и правда были одинаково похожи и на то, и на другое.

— Мы со Стасом были в библиотеке, в областной, где драмтеатр и администрации, — начал сын, вздохнув. Родители смотрели на него внимательно, хотя наверняка эту историю слышали ещё вчера. Молчал и я, подавив желание ускорить сына фразой о том, что прекрасно знаю, где в Твери областная библиотека.

— Короче, он сказал, что в «Букинисте» мы будем как… — он чуть смутился.

— Как прыщ на заднице, — кивнул я, зная все поговорки не самого общительного Стаса.

— Ну да, — с облегчением подхватил сын, — так и сказал. Он какие-то три монетки старые принёс с собой, библиотекарше показал. Мне велел вообще глухонемого изображать, а сам ей с трудом, но вежливо объяснил, что нашёл монеты на раскопках и хотел про них побольше узнать, а ещё почитать про нумизматику. Она нам выдала каких-то подборок и бюллетеней… Мы часа три там проторчали, но опознали каждую, пап. Там, оказывается, каждая царапинка может на стоимость влиять, а степеней сохранности монет аж целых девять! А ещё есть шкала Шелдона!

— Я, Петь, про Шелдона знаю только, что он доктор наук, физик-теоретик и не любит гравитацию. Но это к делу не относится, — я старался быть сдержанным. Папа кашлянул, и, кажется, неодобрительно. Либо он тот сериал не смотрел, либо сдержанность у меня вышла так себе.

— Вот, — сын положил передо мной лист. Обычный, двойной, из школьной тетради в клетку. И развернул.

Руку Стаса и его фиолетовые чернила для Паркера я узнал. Очертания знакомых цифр — тоже. А вот числа узнавать система распознавания как-то отказывалась. Ни в какую не хотела.

— Это много денег, Миш, — робко заметила мама.

— Это мягко говоря, штопаный рукав, — не выдержал и отец.

— А кем, вы говорите, работала прапрабабушка Дуня? — не ко времени уточнил Петя.

— Так. Дай-ка карандаш, — прервал я череду реплик, потому что мама уже открывала рот снова. А слова как-то отвлекали, не давали сосредоточиться.

Папа протянул мне «Конструктор», которых у него, кажется, были неисчерпаемые запасы ещё с советских времён. И на рабочем столе в стакане всегда стояло три-четыре шутки, очиненных так, как я помнил с детства: с длинным заточенным концом и острым как игла грифелем. Один из них откуда-то нашёлся в нагрудном кармане его домашней рубашки и сейчас.

Я глянул на знакомые очертания, всегда напоминавшие мне носы Ту-144, кивнул и открыл полученные от бабы Яги американские дайджесты, лежавшие до этого под рукой молчаливым грузом. Следом нашёл в смартфоне поисковик с курсами валют, выписав значения на сегодняшний день. И пересчитал на калькуляторе в том же смарте, закрыв браузер, выкладки Стаса, подправив в нескольких местах.

— Какого года, говоришь, бюллетени были? — не поднимая головы на Петю, уточнил я.

— Позапрошлого, — выдохнул он, глядя на подросшие числа.

— Ого, как всё подорожало, — неискренне возмутился я.

— И чего теперь с этим делать? — поинтересовался папа, после того, как в три глотка осушил большую кружку остывшего чаю.

— Вопрос сложный, спорный, — почесал щёку, хрустя отросшей щетиной, я. — Принимая во внимание то, на сколько прибавили в цене дяди и тёти из-под ЗиЛА, разумнее всего, наверное, не делать ничего. Через пару лет, если ничего не случится, ещё дороже станут.

— А что может случиться? — цепко глянул на меня отец, как всегда уловив главное.

— Да что угодно, в принципе, — вздохнул я. Так и не научившийся за столько лет ему врать. Предпочитавший или говорить правду, или не говорить ничего. Как одна таинственная дама генерал-лейтенант, встреченная вчера на кладбище, у которой я и заночевал прямо в день знакомства, хотя давно, очень давно не позволял себе подобного.

— А что произойдёт скорее всего? С наибольшей долей вероятности? — уточнил он вопрос.

Нет, мне второй день определённо не везло. То легендарные чекисты, то душнилы-профессора… И, главное, врать и тем, и другим совершенно без толку. Права была баба Дуня — спорная она частенько выходит, та булгаковская фраза про правду. А при упоминании долей вероятности в голове автоматически прозвучали утренние слова товарища судмедэксперта, про семьдесят два и восемьдесят девять процентов. И я передёрнулся, удивив отца, что не сводил с меня глаз. Мама с Петей изучали фиолетовые строчки, в которых простой карандаш кое-где исправил цифры. И дорисовал недостающих нулей.

— Весна, пап, — ответил я, помолчав. — С самой большой долей вероятности произойдёт весна. И утро. Насчёт прочего грех загадывать.

Они переглянулись с мамой, и я снова не понял, что это сейчас было.

В сериале одном такое видел, там матёрый уголовник со своей женщиной за столом сидели. Она его супом, кажется, кормила. Он почувствовал её взгляд, поднял глаза. И ничего, вроде бы, не сделал, максимум — еле заметно бровью повёл. Камера показала её, смотревшую на него, своего мужчину, с искренней любовью. Она в ответ тоже чуть ресницами качнула и едва уловимо угол наклона головы поменяла. И он вернулся к супу, а она продолжила на него смотреть. Но в том, что те двое любили друг друга так, что могли понимать без слов, не оставалось ни тени сомнения. Оператор, наверное, хороший был. И актёры. И режиссёр. Да весь сериал, что и говорить, отличный был. Я его первый раз смотрел, когда он только вышел. Петьке тогда ещё и года не было, не всегда получалось с ним договориться, чтобы дал серию посмотреть. Потом раза три или четыре пересматривал. И каждый раз на этой вот сцене замирал словно. Она ещё эклеры любила, героиня та. Как Света. А тот уголовник их находил ей в послевоенной Одессе. Я, помнится, не поленился как-то в Москву сгонять за коробочкой таких же. Гуляли за полгода до этого со Светой по Покровке, зашли в кондитерскую, она так счастлива была… И говорить вот так, без слов, выходило у меня лучше всех только с ней.

Мама с папой тоже так умели. И явно за столько лет научились понимать друг друга ещё лучше.

— Ладно. Ты, сынок, давно мальчик взрослый, штопаный рукав. И нас с матерью давно уже радуешь, а не расстраиваешь. Делай, как знаешь, Миша, — кивнул отец. Давая понять, что пытать и докапываться до истины не станет. И что мама тоже не станет.

Я кивнул ему в ответ. С благодарностью. И скрытой глубоко внутри Михи Петли досадой. Что делать я худо-бедно представлял. Но вот как — не было уверенности. Так же как и в «получится ли». И даже в «сто́ит ли».