Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 15 По дороге к дому

Сегодня работала та самая Лена, что заподозрила у меня инсульт при нашей первой встрече. Впрочем, тогда я и сам его, откровенно говоря, не исключал. Она встретила нас на крыльце, том самом, гранит которого был так похож на мрамор, но ассоциаций с кладбищем на этот раз не вызвал. Наверное, потому что я уже знал, что там, внутри «СпиЦЦы», были живые люди. Пусть и угощавшие библейской телятиной и воландовской осетриной.

— Добрый вечер! Ваш столик ждёт. Вы будете вдвоём? — вежливо поздоровалась и уточнила официантка.

Я с подозрением оглянулся на Рому, откуда, конечно, теоретически могло вылезти ещё человек пять-шесть. Но не в этот раз.

— Здравствуйте, Лена. Да, мы будем вдвоём. Евгений Сергеевич обещал предупредить…

— Да-да, он уже отдал необходимые распоряжения, — как-то необъяснимо тактично вклинилась она, закивав. — Два номера на втором этаже готовы. Когда Вам будет удобно посмотреть утреннее меню и определиться с блюдами на завтрак?

— Полагаю, сразу. И с ужином, и с завтраком, — решил я.

— А тут миленько, — Таня оглядывала интерьеры, как робкая селянка. Ну, вряд ли последние лет двадцать она часто выбиралась в рестораны. Если выбиралась вообще.

— Да не то слово, — я хмуро смотрел в давешний фальш-камин. Но там мирно и ровно горели дрова на экране. Ни пророчеств о падении Вавилона, ни лица Гэри Олдмена пламя и угли не демонстрировали. Чем радовали необычайно.

— Бывал тут? — кажется, она пробовала себя в новом, давно забытом образе. Обычной женщины. И он был ей настолько непривычен, что мне остро захотелось что-нибудь сломать.

— Разок. Приехал, когда первый раз выспался на печке под свист чайника… Своего, — говорить не хотелось совсем. Но я должен был поддержать её, не дать спрятаться обратно туда, где последние годы жили трое: Таня со своими горем и верой. — Представляешь, выхожу один я на дорогу, как Лермонтов заповедал. Стою, Богу внемлю, как пустыня, всё как полагается. И тут такси приезжает, «десятка» Жигулей. Ну, Лада, то есть. А за рулём там парень, с которым мы в садик ходили, в среднюю группу. Только он спьяну на остановке замёрз после школы. Насмерть.

Таня смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Наверное, одно дело — слушать древние байки бабы Яги, что спасла её и прятала в закрытом посёлке. И совсем другое — слышать похожие по степени невероятности, но произошедшие вот тут, совсем недавно, с тем, кого ты знаешь. Думаю, от этого истории становились правдивее, достовернее. И страшнее по тому же самому.

— А тут смотрю — живой, общительный. Мы досюда доехали, я подвязал его купить кой-чего из нужного на строительном рынке. Не смог одолеть сучность свою хозяйственную, — посетовал я на то, что опять договорился и заставил кого-то делать то, что нужно было мне. Наплевав на то, что тот кто-то был покойником.

— Кирюшка говорил, ты большой талант по части добазариться, — улыбнулась она. Почти нормально.

— Не помешаю? — я снова увидел отражение официантки в той же самой глянцевой хромированной салфетнице, поэтому не шевельнулся. Таня вскинула глаза, будто удивившись.

— Не помешаете, конечно, — мой ровный голос успокоил и её, и меня, и, кажется, даже Лену, которая явно робела. — Что посоветуете сегодня? Тут шеф-повар, Тань, просто мастер, волшебник! В прошлый раз телятина была божественная.

— Я передам ему, он наверняка будет рад, что Вы помните, — улыбнулась девушка, передавая нам меню. — Сегодня рекомендую сёмужку по-царски, если из рыбного. Из дичи котлеты по фирменному рецепту шефа: лосятина, кабанятина и рябчик.

Слушать это становилось невозможно. Сразу вспомнилось, что обед был чёрт знает где и когда, и что завтрак ещё очень нескоро. Таня смотрела на Лену, как на ангела. Или сирену, что пела свои манящие песни.

— Отлично. Давайте сёмужку непременно. И котлеты тоже, с картошечкой. И чайничек чаю, — начал я, сглотнув непрошенную слюну.

— Так же, с бергамотом? — негромко уточнила памятливая официантка, оказавшись ближе, хотя не было похоже, чтобы наклонялась или просто двигалась с места.

— С ним, — кивнул я. — Ещё вот этого, и этого. Тань, ты определилась?

— Да. Я буду «Цезарь» с курицей и карбонару, — она явно пробовала найти в памяти нужные слова и образы, то, как должна выглядеть девушка в ресторане вечером. И знакомые слова в меню.

— Хорошо. Насчёт завтрака… — как-то по-суфлёрски, едва слышно выдохнула официантка.

— Мне самую большую кружку чёрного кофе без сахара и штук шесть горячих бутербродов с колбасой и сыром. Ну, или с ростбифом и страчателлой, если не найдётся сыру с колбасой, — улыбнулся я, давая понять, что пошутил. Лена ответила на улыбку, кивнув и пометив что-то в блокнотике.

— А что можно на завтрак? — как-то неловко спросила Таня.

— Что скажете, то и сделаем, — убедительно ответила девушка. — Могу предложить овсянку на воде или молоке, мюсли с фруктами и йогуртом…

— Действительно, что может быть лучше йогурта по утрам? — попробовал я переключить её с растерявшейся окончательно Танюхи.

— Ну… Вы же, кажется, утром собирались выезжать, — удивилась Лена. И тут же зачастила, неправильно истолковав мои поднявшиеся брови. — Но если нужно — сделаем и лучше йогурта. Гренадин у нас есть.

Таня переводила взгляд с неё на меня и обратно, пытаясь понять смысл наших слабо логичных фраз. А я вспомнил обеими памятями о той поэтессе, девочке-вундеркинде, что стала с возрастом женщиной со сложной судьбой, как всегда и бывает. У неё были очень пронзительные стихи. Одно время я тоже обещал себе жить без драм. Вот только с «жить один» никак не получалось.

— Ого. Не ожидал встретить знатока современной лирики здесь, — качнул я головой, легким поклоном выражая признательность.

— Это взаимно. Литературные вкусы гостей Евгения Сергеевича обычно более… локальны, — вернула поклон Лена.

— Приятно общаться с образованными людьми, спасибо. Но мы ограничимся на завтрак йогуртом с тостами и парой яиц, да, Тань?

— Хорошо, — её кивок вышел вполне органичным, естественным. Как у посетительницы дорогих ресторанов с большим опытом.

— Благодарю вас, блюда подадим по готовности. Приятного вечера, — и официантка отошла.

— Миш, а чего такое «брускетта»? — спросила негромко Таня, проводив её взглядом.

— Бутерброд. Или сэндвич. Вот странное дело, — задумчиво протянул я. — Попёрли фрицы на нас — перестали бутерброды бутербродами называть. Расплевались с англичанами и америкосами — про сэндвичи стали забывать, теперь вот брускеттами давимся. Не дай Бог, с макаронниками тоже поссоримся. Опять что-то новое придётся выдумывать общепиту. И наверняка опять дороже вдвое минимум…

— Странные вещи вы рассказываете, что ты, что баба Дуня. И страшные. И, думаю, от того они страшные, что правда всё, до последнего слова, — помолчав, проговорила Таня после того, как принесли еду.

— Мне тоже так кажется. Потому что после того, как я пожал руку тому таксисту, Тохе, меня как молнией ударило. И вся память этой жизни легла поверх прошлой. Где-то идеально ровно, где-то внахлёст. А кое-где — вообще наперекосяк, — ответил я. — И я забрёл сюда. А перед этим стоял снаружи, скалился в витрину и руки поднимал, как макака.

— Инсульт заподозрил? — нахмурилась Таня.

— Ага. В голову как гвоздь забили, да приличный такой, на сто пятьдесят, не меньше, — кивнул я. — Эта вот девочка выглянула и приняла во мне участие. Ну и пригласила обогреться. А когда я уже грамм на полтораста согрелся, пришёл владелец заведения. Жентос Спица. Помнишь такого?

— Вроде что-то помню… Но он не с вами же был? — уточнила она.

— Неа, не с нами. Но его тоже в третьем что ли году на Черкассы свезли. В детском гробу, взрослого. Машину ему подорвали, выгорели они с ней капитально.

Мы дождались, пока Лена и ещё одна девушка с ней уберут одни тарелки, выставят на стол другие и покинут нас до следующей перемены блюд. И Таня, совершенно как в тот раз, после бабкиной адовой бани, подхватила графинчик.

— Помянем…

Я присмотрелся внимательнее. Нет, она не была похожа на пьющую. Даже на увлекавшуюся сверх меры. Но в движениях сквозила привычка. Не та, с какой сворачивают крышки на посуде люди на пути к полной утрате человеческого лица, другая. Почему-то сразу пришёл на ум Иваныч, товарищ подполковник. Он алкашом в традиционном понимании этого слова, конечно, не был, но вот этот третий тост, у нас сегодня почему-то оказавшийся первым, часто выполнял точно так же, как Таня сейчас. А ещё вспомнился дед Володя, за прищуром которого таилось что-то такое, о чём не хотелось знать совершенно. И его шуточки про покойника-отца, про бабу Дуню и её кота, они все были ширмой. Декорацией, что должна была отделять очень страшное прошлое этого человека от настоящего всех остальных. Видеть это в Танюхе, которую я помнил смешливой и бойкой девчонкой, было страшно.

Мы поднялись по ступеньками на два пролёта. Тёмно-зелёное ковровое покрытие, лежавшее на ступенях и в коридоре, скрадывало звуки шагов, и я даже обернулся проверить, не один ли иду этим полутёмным коридором. Но Таня шла следом, неся в левой руке свой рюкзачок, с которым выбралась из леса. А в правой — ключ-карту, на которую смотрела с недоумением.

— Смотри, — показал я, — просто прикладываешь вот тут, над ручкой. Лампочка моргнёт зелёным — открыто.

Замок щёлкнул негромко, я повернул бронзовую трубку и открыл дверь.

— Вот тут, видишь? Карточку вставляешь — свет загорается в номере, — засунул я пластиковый прямоугольничек в специальный кармашек над выключателем.

Таня проделала те же движения со своей дверью и за ней.

— Спокойной ночи, Миш, — неуверенно сказала она из номера, не решаясь закрыть дверь.

— Доброй ночи, Тань, — кивнул я. — В шесть постучусь, позавтракаем и рванём.

— Хорошо, — донеслось из-за двери, которая закрывалась очень медленно.

Я принял душ и почистил зубы. Раз уж кому-то там было угодно сделать так, чтобы блага и удобства покинули нас, ну, или мы их, чуть позже — грех пренебрегать. Завтра, наверное, полдня будем гробиться по снегу на машине, потом ещё несколько часов ковылять от того места, где встанет на прикол Рома, до деревни. А там из удобств — только печка, почитай. Баня по-чёрному, холодный санузел в сенях. Нет уж, пока можно — буду наслаждаться всякой ерундой в виде фенов, белых махровых халатов и матрасов средней жесткости.

Сон навалился было, стоило занять горизонтальное положение. Даже одеялом накрыться не успел, как веки отяжелели настолько, что и не передать. Еле-еле дотянулся до выключателя у изголовья, порадовавшись, что тот, кто делал Жеке эти номера, был человеком ответственным. Бывало, в поездках приходилось встречать крайне оригинальные находки архитекторов и строителей гостиниц и отелей, вроде розеток в шкафах. Мысль об этом, наверное, должна была стать последней на сегодня. Но тут в дверь поскреблись. И сон отвалился быстрее, чем наваливался.

Спрашивать звонким высоким голосом «Кто тама?», стоя сбоку от двери, чтобы не шмальнули сквозь неё, показалось излишним, и я просто открыл. Хоть и нешироко.

— Не могу заснуть, Миш. Пустишь? — влажные волосы, халат, гостиничные одноразовые тапки. И отчаянная неловкость во взгляде.

— Проходи, конечно. Давай на кровать ложись, а я тут вон, на диванчике, — сказал я Тане, закрывая дверь за ней.

— Мне стыдно, Миш. Мне неудобно и стыдно, но я сама не знаю, что происходит. Страшно так, что сердце того и гляди выскочит. И стоит глаза закрыть — мёртвые… — шёпотом говорила она, стоя возле стандартного ложа формата кинг-сайз. Явно не решаясь лечь.

— С мёртвыми, Тань, спокойнее гораздо. Это с живыми — одни проблемы всю дорогу, — попробовал пошутить я. Вышло двусмысленно. — Ладно, одеял тут всё равно два, так что давай, ложись с одной стороны, а я с другой лягу.

Она как-то скованно кивнула, обошла кровать и сняла халат. Ещё скованнее, чем кивала. Под халатом оказалась длинная ночная рубашка. Хотя в голове почему-то промелькнуло определение «сорочка женская трикотажная». У мамы, кажется, была такая. Здесь же, в Бежецке, сорок почти лет назад. Такая же форма ворота, отделанного странного вида по нынешним временам кружевами, будто бы из тюля вырезанными. И рисунок из каких-то фиолетовых цветов. В таких вряд ли ходят на адюльтер. На электрофорез — пожалуйста. Но не более.

— Ложись, Тань, — сказал я, выключая свет снова. И забиваясь под одеяло так, будто снаружи вдруг началась лютая метель.

— Спасибо тебе, Петля. Ты не представляешь, какое, — долетел шёпот справа после того, как перестало шуршать другое одеяло с той стороны.

— Не на чем, Танюх, не на чем. Я скажу, когда пора будет благодарить. Пока рано, — ответил я.

— Он всегда говорил, что про таких друзей, как ты, только в книжках читал, — её голова легла мне на плечо, а рука оказалась на груди.

— Я вас люблю одинаково, и тебя, и его, Тань, — никогда бы не подумал, что голос может «сесть» ещё ниже, если и так говоришь шёпотом. Оказалось — снова казалось. Мог. Я чувствовал запах шампуня, гостиничного, каким мыл голову и сам. И ещё какой-то тонкий, еле слышный аромат. Напомнивший о тех днях, когда на берегу Волги, чуть ниже того места, где в неё впадала Тьма, загорали на пледах четверо. Две пары. Любивших друг друга.

То, что она спит, понял не сразу. Вспомнилось, как тяжелел Петька, когда я качал его маленького на ручках. То, вроде, хныкал и пробовал ворочаться, а тут — раз, и сопит спокойно, ровно, плавно. Только, кажется, тяжелее стал. Я всегда думал, что это из-за того, что руки уставали, если качать приходилось долго, особенно когда зубки резались.

Голова и рука Тани прижимали к матрасу средней жёсткости, как плита. Но ни шевелиться, ни поворачиваться, ни вылезать я не стал. Кто знает, когда она так спокойно спала в последний раз? Жалко было будить. И лишь когда в мёртвой тишине номера еле слышно щёлкнули часы на тумбочке, перелистывая на циферблате дату и день недели, заснул и я сам.

Проснулся, будто кто-то в бок ткнул. Левая рука нашарила возле бедра смартфон, который по счастливой случайности не съехал из-под одеяла на пол. Экран показал ноль и три пятёрки, будто намекая на высший балл за выдержку, самообладание и здравый смысл. Я осторожно перевернул телефон обратно «лицом вниз» и вылез из-под одеяла, стараясь не шуметь и даже не дышать. И не поворачивать головы направо.

Контрастный душ, пусть и недолгий, как и всегда привёл в порядок и помог проснуться окончательно. Но день обещал быть долгим, поэтому бодрости лишней быть не могло. И от чашечки кофе размером с чайник я бы тоже не отказался. И позавтракать бы тоже не помешало.

Выходил из ванной едва ли не осторожнее, чем вставал. Но сразу понял, что зря таился. В номере никого не было, кроме меня. И только идеально застеленная кровать с подушками, стоявшими «уголком вверх», как учили в пионерских лагерях и в деревнях у дедушек с бабушками, намекала на то, что вчерашний визит мёртвой ведьмы мне не приснился.

— Доброе утро, Миш, — дверь номера напротив, к которой я протянул руку, чтоб постучать «побудку», открылась сама.

Таня была бодра, свежа и, кажется, даже накрашена. Мне объясняли, что макияж, который бросается в глаза, вышел из моды давным-давно, а сейчас в тренде неяркие и аккуратные образы. Но кабы я ещё чего понимал в этом.

— Привет, Тань. Пошли? — не придумал я ничего умнее. Спрашивать про «как спалось» показалось как-то не ко времени.

— Ага. Воздух у них, что ли, такой в этом Бежецке, но есть охота так, что слона бы съела, кажется, — улыбнулась она.

— Со слоном могут быть проблемы. Но йогурта обещали — хоть залейся, — и мы пошли вниз по той самой лестнице, крытой ковролином. Который точно так же глушил все звуки коридора этого закрытого мини-отеля.

Подумалось о том, что если дело выгорит, и на вновь обретённых землях вокруг Кобелихи и Могилок развернётся тот агрогородок, о котором мы думали, надо будет там что-то подобное соорудить. Потому что гостиница при «Доме Колхозника», конечно, была крайне аутентичная, от решётки для ног перед крыльцом, до кипятка в «Титане», но… Но тут было лучше. Прогресс, кто бы что ни говорил, штука хорошая. Которую можно и нужно делать полезной, не ставя при этом во главу угла коммерческие показатели вроде чистого дохода от номера, загрузки и прочих ревеню.