Жорж Милославский. Всем сестрам по серьгам

Глава 11 Дела житейские

Я сидел за столом переговоров, если стол в кабинете Онегина можно так назвать, и раз за разом объяснял ему, что как частное лицо я имею право на личную жизнь, на владение наследством в виде всяких значков, монет или марок, почтовых, понятное дело. Бундесмарки пока запрещены к обороту в моей стране.

— Да, я немного нумизмат и филателист, могу тебе предъявить марки и монеты из моей коллекции!

— Вот прямо всамделишный нумизмат? Может еще и членский билет общества имеешь?

— Безбилетник я. Но если хочешь знать, то самая моя старинная монета — пять копеек времен Анны Иоанновны, ей уже двести с лихреном годков. И да, я продавал некоторые монетки, оставшиеся от моих недалёких предков. Продавал, дойдя до скорбного состояния финансов, потому что был вынужден в интересах нашей Конторы переехать в эту квартиру. Заметь, Петя! Я на свои кровные отделывал убогую квартирку с синими стенами в туалете и превратил её в нечто, в чём можно жить и не плакать каждую ночь от уныния.

— Сейчас заплачу, ага. Корчагин переехал в предоставленную квартиру уже давно, он никакого ремонта не делал. И ничего, живёт себе.

— Угу, сравнил попку с пальцем. Он вообще-то переехал из общаги, ты способен уловить разницу между общагой и моей квартирой на «Соколе»? Что ему за счастье, то для меня подвиг. И разоренье. И вообще, какую статью я нарушил?

— Незаконный оборот золота, вполне серьёзная статья, Милославский. Или скажешь, забыл?

— Вежливые китайские товарищи в таких случаях говорят: «Нихао!», то есть здрасьте, приехали! У тебя самого на пальце кольцо золотое, оформлять будем? Золотые монеты под оборот золота не подходят, за то их люди и любят изо всех сил. Оттого и подделывают до сих пор, что когда ловят с золотым песком, совсем другие песни начинаются.

— А у тебя не новодел был, настоящие прабабкины монеты? Ты не с золотодобытчиками якшался?

— Можете спросить ювелира по поводу проданных червонцев, всё равно его трясти придется, небось, на предмет сотрудничества с организованной преступностью. — Я перешёл в наступление. — Кстати, а ты знал, что молодая Советская республика начеканила два миллиона царских червонцев? И они считаются не как новодел или подделка, а вполне себе нормальные монеты.

— Так уж и два миллиона? Гонишь.

— И еще миллион пятирублёвок. Вот это я понимаю, масштаб был у большевиков!

— Суровые времена, суровые решения. Страну тогда ограбили так, что любые действия предпринимались, лишь бы выжить. Одно золото Колчака возьми, сколько мы тогда потеряли! — Забавно, Онегина тогда и в помине не было, а говорит «мы», что значит, человек ощущает себя частью этой страны и системы.

— Ага, а потом наши товарищи Испанию грабанули как никто. Вернее, как сами испанцы южноамериканских индейцев в своё время.

— Испанцев? Мы? Ничего не знаю. Жорж, а ты не путаешь?

— Совершенно точно. В тридцать седьмом СССР вывез весь золотой запас Испании себе на хранение, чтоб фашистам не достался. А потом испанским коммунистам сказали, что все поставки техники, оружия и продовольствия велись в счет этого золота, так что оно тю-тю, кончилось.

— Чёрт, правда что ли? Здорово придумано, и ведь никто нигде не рассказывает про такую операцию!

— Наверное, грифы еще не сняты.

— Наверное. А ты, Жора, болтаешь где ни попадя про тайную операцию своих коллег. Прекращай. — И Онегин сделал такую морду, словно я не ему поведал, а на площади выступил в процессе несанкционированного митинга. — По поводу твоего ювелира, мы скорее всего его трогать не станем. С нами сотрудничество предлагать уже поздно, сам видишь, куда всё катится, подписка ничего не даст, однозначно стуканёт кому-нибудь, что за тебя Комитет интересовался. Тебе такое счастье нужно там, где ты крутишься?

Мне такое счастье на сегодняшний точно без надобности, тут Онегин прав.

— Тогда я его сам навещу, вопросы позадаю. Прямо завтра и поеду. А вы третьего урку сегодня брать будете?

— А что, предлагаешь подождать, пока он свалит подальше? Жор, тут такое дело, если твои подранки на воле не проявятся, и третий подельник про эту историю начнет трепаться, на тебя нехорошее подумают. Сначала решат, что сдал в милицию. А раз и в милицейских камерах их не сыщется, то сочтут беспредельщиком. Тебе нужна такая слава?

— Даже не знаю, товарищ подполковник. Мстить за них никто не придёт, не того поля ягоды… Правда, что ли закосить под безжалостного убийцу? Главное, чтоб вы этих не выпустили нечаянно.

— Ага, поучи меня, поучи.

— Ну извини. А так вполне нормальный образ складывается: ментов гоняю, урок закапываю, прямо Терминатор, жидкая версия.

— Какая версия?

— Прошу прощения, вторую часть же пока не сняли.

— А что, продолжение будет? — Онегин неожиданно встрепенулся. — Нормально хоть получится или всё испортят?

— Не боись, вторая часть прямо огонь! Железный Арни против пластилиновой вороны. Эпично получилось. То есть, я надеюсь, что получится как тот раз.

Так удачно съехав на тему искусства, я избежал серьёзного нагоняя за влипание в очередную историю. Но скорее всего, дело не в удачном ходе, просто я в самом деле не совершил ничего криминального. Официально. И даже пределы самообороны не превысил. Только Онегин чуток удивился, когда ему сказали, что я трофейный ствол сдал. Высказался в том роде, что у кого-то оружия уже столько, что он перестал его хапать. На самом деле начальник не совсем прав, информация о пистолете не могла не всплыть во время допросов, так что ко мне всё равно бы пришли и потребовали сдать вещдок. Я всего лишь опередил события. А потом я понял, какая мысль терзала моё подсознание весь разговор, почему наезды товарища Онегина казались мне понарошечными.

— Пётр, а ведь лажа всё это. Я про уголовную статью за незаконный оборот золота.

— Почему лажа? Если её отменить, такое разграбление приисков пойдет, мама не горюй!

— Ладно, с этой статьёй всё нормально. Но восемьдесят восьмая про оборот валюты. — Я поймал ту самую мысль за хвост и вытянул её в звук. — За валюту совсем перестали гонять. Практически открыто торгуют, даже в киосках начали вешать бумажки «Куплю доллары». Декриминализация снизу, что ли?

— Получается так. Милиции некогда или неохота, а нам тем более не до валюты. Все сотрудники как намыленные бегают, сшивают, где рвётся. В союзных республиках творится сам знаешь, что. Куча наших сейчас в Прибалтике, на границе усиливают таможни и погранцов. Короче, не до валютных преступлений сейчас.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — В моём голосе Онегин уловил нечто такое, что заставило его переспросить, что мне понятно.

— Надо зарплату в доллары переводить. Можно в марки ГДР, но опасно, можно пролететь.

— Почему марки ГДР, как налететь? — Вот уже подполом Петя стал, а не шарит. Разжёвывать ему всё как маленькому придётся.

— Смотри, сейчас курс марки у союзников никакой. А как две Германии объединятся, сделают обмен восточных марок на западные по курсу «один к одному». Прикинь, какая маржа выйдет! Но надо кого-то из своих в Восточной Германии иметь, чтоб не кинули.

— Опять ты про личное обогащение! Заканчивай уже. И смотри, узнаю про твой афёры с валютой… — Собеседник завис, придумывая мне кару, которая могла бы меня напугать.

— Уволишь со службы. Договорились!

— Да пошёл ты, Милославский! — И я пошёл по своим делам.

Через день ко мне припёрся Корчагин. Так-то он хотел сделать это раньше, но я стараюсь не совмещать визиты, Жанна до него записалась. В очередной раз порадовался, что её не было в тот злополучный вечер дома, могла пострадать не только тонкая душевная организация будущей артистки, а еще и телу могло достаться. И вообще, строить из себя бессмертного куда как проще, когда ты один на поле боя.

Этот в отличие от моей девушки не стал приставать по поводу разбитого лица, ну побили и побили, для Милославского это нормально. И верно, меня могут бить не только на службе, но и на тренировке, так что вопросов не задавал. А вот Жанна вчера прямо как с цепи сорвалась, особенно, когда выяснилось, что на боках синяки, и на бёдрах. Ей что, жалко меня? А чего тогда вместо того, чтоб пожалеть нормально, наорала, что я безответственный идиот, которому лишь только развлекаться? Не поймешь этих женщин, честное слово.

Потом успокоилась и начала спрашивать, как я проголосовал. Это она по поводу референдума о названии высшего руководящего поста в Советском Союзе. Это же так важно!

— Круто, да. Будет и у нас президент, как в Америке.

— Жан, а какая разница?

Пояснить, в чём принципиальная разница между названиями девушка не сумела, по её мнению, это как символ обновления. Здрасьте-приехали, еще бы про перестройку начала вещать. Но если посмотреть шире, в странах социалистического лагеря уже вовсю президенты рулят. Своих генсеков в этот раз расстреливать не стали, просто отобрали у них власть под лозунгом «Даёшь больше демократии!»

Такой вот каламбур, вчера мы с моей девушкой про политику разговаривали, а сегодня с Корчагиным за нашу печальную долю. Под выпивку, само собой. Мишка принес на стол сумку креветок, причем сумка была модная, с которой он обычно ходит в институт. Креветки, пока он их нёс, успели не только порвать своими замёрзшими усиками и панцирями полиэтиленовый пакет, но еще и растаять. Это был тактически грамотный ход, даже заговор. Порвать, а потом растаять. Сумка оказалась качественная, креветочный сок не вылился на Мишкин костюм, а остался в сумке, пропитывая её вкусным рыбным запахом.

Ну и нестрашно: рачков доварили, сумку постирали и повесили сушить, сами сели за стол, как простые советские люди, поставив посередке блюдо с креветками.

— Жорж, у тебя что-нибудь нормальное выпить есть? Не вино?

— Фамильная настойка, шикарная вещь, между прочим!

— А сам снова шампанское будешь хлестать?

— Не. Это целую бутылку приговаривать тогда в одно лицо. Сухенького попью.

— Вот это правильно. Говорю, правильно, что у тебя всякого полно на все случаи жизни. Основательный ты человек, Жора.

— Да ну. Какая там основательность. Да и ты тоже не очень.

— А чего я?

— Мы. Оба мы так себе попаданцы. Книжки читал там? — Я махнул головой, показывая, где это там находится.

— Читал. Яснее говори, чем я успел опорочить гордое звание хронодесантника?

— Мы оба. Десять лет почти тут, и что? Чего добились? Там они вона чего, миллионеры, супергерои и как минимум премьер-министры. Или эти, советники вождей. А у нас всё на минималках.

— Это потому что мы настоящие, а не из пальца высосанные. Жизнь штука суровая, товарищ Милославский, особо не развернёшься.

— Миш, ну вот смотри, у тебя музыкальное образование, ты в школе по музыке ударял, так?

— Откуда знаешь? Хотя, кого я спрашиваю!

— Угу, в твоём личном деле есть.

— Хотел бы я посмотреть своё личное дело. — Корчагин глумливо улыбнулся.

— Да ничего интересного, поверь на слово. Все преступники прямо жаждут увидеть свои личные дела. Небось ждут, что там про них всякие страшные вещи написаны. Типа, «особо опасен, предпочитает „Смит-Вессон“, смертельный удар правой, отлично владеет ножом». А там: «Нос пуговкой, сложение среднее, картавит при волнении, в детстве писался до семи лет».

— Да и хрен с ним. Настойка, между прочим, в самом деле зачётная. Что хотел сказать-то про музыкалку?

— Да! Все попаданцы воруют песни и приподнимаются на этом. Миш, а ты чего не стал?

— Я не стал? Не стал. Не пошло, оказалось, что это всё хрень и лажа. Я не говорю про ментальную разницу даже. А она есть. На самом деле, чтоб песня стала хитом, её нужно рас-кру-чи-вать. — Корчагин так и произнес по слогам. Чтоб до меня дошло лучше. — И тогда «взлетит» любая хрень независимо от её гениальности. Если из всех утюгов будет петь одно и тоже, ты сам не заметишь, как этот мотивчик запоёшь. А когда песню никто не знает… Скажут «миленько», и это максимум. Сто раз пробовал и с хитами, и со своими песнями — очень ограниченная популярность.

— Что, вот так прямо никак?

— В песне, которую берет какой-то популярный исполнитель, важна не мелодия и текст.

— А что?

— Бренд. Автор песни то есть. Крутой, Пахмутова какая-нибудь. И никакой чужой человек в их тусовку со своими хитами не пробьётся. А книжки всё врали, поверь мне.

— Погоди, а рок-группы что? Как, в смысле. — Мне стало чуточку обидно, что я настолько всерьез сравнивал себя и свои достижения с книжными героями.

— Там немного по-другому. Там сначала что-то эдакое в самом деле должно быть в песнях. Чтоб их в раскрутку взяли. То же «Кино» кто раскручивает? Айзеншпис вкладывает цеховые деньги в надежде на прибыль. А потом уже опять работает бренд. Или не работает. Вспомни из того времени группы, которые сначала засветились, а как перестали бабло вкладывать, так они камнем вниз полетели со всей своей популярностью. Бизнес, он такой.

— Точно! Та же «Уматурман» в нулевых сверкнула, а потом нигде и никак. Но по поводу «Кино» ты не прав. Сам знаешь, народная любовь останется на века.

— Исключение подтверждает правило. Кстати, мы же с тобой сейчас не о работе говорим?

— Нет, а в чём дело? — Я даже опешил от такой постановки вопроса.

— Если мы не съехали на работу, значит трезвые. Имеет смысл добавить. Наливай.

Мне-то что, я добавил, у меня вино сухое, мне полбутылки как тому слону дробина. А вот Мишка в конце концов прилег у меня на диване-скамейке, с нежностью перевезенном из прошлой квартиры, которую я уже сдал. Повоевал с подушками, половину из которых победил и скинул на пол. На самом деле я предлагал ему простынь, одеяло, всё как в нормальных домах. Но человек устал, заснул в одежде, отринув жалкие попытки сделать ему удобно. Я ему кто, нянька, чтоб настаивать? Завтра проснется со следами брусьев на лице, будет смешно.

Мишка пока не знает о тайной комнате, о ней вообще кроме меня знает только Жанна. Я решил не делать тайну от неё, потому как в противном случае комната зарастёт пылью. Нам это надо? Нет.

Спросите меня, почему я сам не могу там убираться. Могу и делаю это регулярно, но она всё равно ворчит. Как-то я неправильно уборку делаю, оказывается, по-мужски. Фраза «что вижу — то убираю», сказанная однажды, сильно развеселила Жанну. По её словам, уборку надо делать методично, если я не вижу пыль, это не значит, что не надо елозить тряпкой по совершенно чистому месту. Опять же, по её словам, елозить не надо, надо стирать пыль какими-то особыми движениями рук, а не пня ногой. Короче, сами отбивают желание наводить порядок своими придирками, а потом возмущаются.

О! Про результат референдума же я не сказал. Вы будете сильно удивляться, но народ захотел презика! Кто чисто по приколу, кто понадеялся, что переименование должности приведет к изменению сути. Причем в лучшую сторону — наивные. А некоторые сильно протупили и почему-то подумали, что теперь они сами будут выбирать себе президента. Как в Америке на прямых выборах. Ой, а и там непрямые? Ну я тогда не знаю про демократию что-то важное. Хотя вру, знаю. Если в мире капитала кто-то богатый (все они) топит за демократию, значит она очень выгодна конкретно им.

Короче говоря, выборы президента осенью, выбирать его будет Верховный Совет, что бы это не означало. И меня в банду сторонников Ельцина никто так и не позвал. А такие планы были, я так эпично собирался ворваться в политику — снова наврали книжки про успешных попаданцев. Политика идет мимо меня, может это не так плохо? Лучше спать буду по ночам. А задание руководства — оно ошиблось, его и головная боль. Как сказал один персонаж из «Маленького принца», король: «Если я прикажу генералу сочинить стихотворение, а он этого не сделает, то виноват в этом буду я, а не генерал». Вот и в моей ситуации так, если я чего-то не могу, виновато начальство. И оно это понимает. Не что оно виновато, а что именно его я назначу крайним в рапорте. Мне бояться нечего, помер уже разок — оказалось нестрашно.