Жорж Милославский. Всем сестрам по серьгам

Глава 7 Богу богово

Уезжали мы с Жанной из дворца культуры вдвоём, по её лицу никак не получалось прочесть, довольна она концертом, или я испортил впечатление от вечера своей эскападой.

— Жорж!

— Чего?

— Признайся, ты же всех снова обманул?

— В каком плане обманул и почему снова? Ты про мои пророчества? — Я даже напрягся, не зная, что ответить на такое обвинение. На тридцать процентов я правду Цою сказал, это как считать?

— Нет, я про песню. Признавайся уже, это ты написал её и Вите сейчас подсунул!

— Вот не было нужды ему помогать. Он песни как пирожки лепит, я к своему творчеству отношусь вообще наплевательски. Стал бы я напрягаться своё за чужое выдавать.

— А откуда ты тогда знаешь их ненаписанную песню?

— Я ж всё объяснил, ты чем слушала?

— Да ну тебя. Любому же понятно, что про вас текст.

— Про кого «про вас»?

— Про истфехов. Как там было… «ля-ля-ля… из натруженных рук в траву выпадали мечи».

— Ля-ля-ля, это ты верно заметила. Не знаю, о чем Виктор думал, когда писал, только песня получилась не про спорт и не про древность. Она про всех, кто воевал, кто выжил в бою, потеряв своих друзей. От тех времен и до следующих. Мне в этим деле другое всегда было непонятно.

— Что? — Подруга явно хотела услышать что-то важное, судя по выражению лица.

— Непонятно, как все эти наркоманы и алкаши ухитряются так здорово писать и петь о том, в чём они ни ухом, ни рылом.

— А ты сам не такой?

— Нет, я не алкаш, в этой жизни точно нет. Опять-таки я петь не умею.

И Жанна внезапно отстала, принявшись разглядывать проносящиеся мимо уличные пейзажи. А может быть, она смотрела в себя, мне некогда было разбирать, мне за дорогой следить надо. Не на душе тоже ощущалось что-то эдакое, не очень весёлое. Вот и ходи после такого на концерты. Правильно я делаю, что записи слушаю, там и звук чище, и сведение правильное, и никто из музыкантов не лажает под действием адреналина. А главное, вот этих разговоров потом гарантированно не будет.

Май радовал не только хорошей погодой, но и подходящим к завершению ремонтом в новой квартире. Самое смешное, что второй клиент у моих отделочников сорвался. Михаил, хмырь такой заселился раньше меня в голую квартиру. То есть, голую по понятиям продвинутых попаданцев. Отделанная по-советски квартира не впечатляла. Унылые тусклые обои, стрёмная белая краска по дверным косякам и рамам. Плитка в санузле практически такая же, как в общественных туалетах.

— И этот поц еще смеет называть меня торопыгой! — Михаил ткнул в меня пальцем. — Жорж, ты озаботился отделкой, а я торопыга? Как ты как вообще такое смог выговорить, а? — Отчитывал меня Корчагин. Моему гневу при посещении Мишкиной квартиры не было пределов, этот хмырь сказал, что поторопился я.

— Жорж, а как иначе тебя назвать? Вот нафига ты сейчас взялся ремонт делать, что потерпеть не мог пару лет?

— И жить в этом совочке? Мыться, глядя на эту плитку и синюю краску на стенах?

— Ну да. пару лет подождал бы, а потом на нормальных импортных материалах всё бы и оформил. И импортом я называю не польскую керамику, а нормальную итальянскую. Даю гарантию, через пару лет она как раз появится в доступе.

— Ладно, Михаил, я понял твои резоны. — Такой аргумент мне оказался понятен. — Они имеют право на жизнь. Но лично я несогласный два года ютиться, тем более что при моём темпе жизни два года — это очень много. Я пока ни в одной квартире больше двух лет и не жил. Ну и еще один момент имеется.

— Какой такой момент? — Корчагин разлил остатки вина по нашим с ним бокалам. Лишних ушей в квартире не присутствовало.

— Девяностые, нулевые, которые непременно наступят, они такие немного чудны́е в этом плане. У меня коллега вслух страдал, мол только сделал пафосный ремонт в новой квартире, а уже новые материалы пошли на рынок. Всё, что он до этого момента лепил сразу стало отстоем и дешманским говном, гостей позвать стыдно. Он всё ободрал и замутил отделку по новой.

— Дай угадаю, через три года всё снова стало отстоем?

— Да, Миш, так и было. Гнаться за прогрессом сейчас — дорогое и неблагодарное дело.

— О! Жорж, а помнишь, как смартфоны каждый год выходили новые, как мы не знали, куда старые девать, особенно с Айфонами гонка шла.

— Смартфоны… Не бей по больному, сколько лет здесь живу, столько лет страдаю. Иногда даже думаю, не приснилось ли мне то будущее, которое осталось в прошлом. Ну как можно представить, накручивая диск телефона, что будет плоская панелька, а в ней все чудеса мира разом? А ну как мир не в ту сторону поскачет, вдруг впереди никаких Айфонов.

— Да не, глобально всё остаётся, как было. Не грусти, капитан, доживём и до Айфонов. Тебе сейчас сколько лет?

— Недавно мне сказали, что двадцать пять.

— Как это «сказали»?

— Как, как… Начальство наверху, ему виднее. У нас в Конторе поменяться всё может в любой момент. Привыкай к этой мысли и живи: сегодня ты в Москве редактор, а завтра прогреваешь трактор. Как прикажут, так и будет. Хорошо, хоть с половой принадлежностью не балуются. Ладно, у тебя мы всё посмотрели, благо тут и смотреть нечего, пошли ко мне. Наведем аудит от заказчика.

И мы пошли ко мне, где уже можно было жить, в первом приближении то есть. Впрочем, жить при наличии крыши можно даже в голой коробке. Знавал я одну семейку, они жили в новостройке без отделки. Палатка, надувные матрасы, пара розеток-времянок, кран и дырка слива. Жили дружной семьёй с детьми и отделывали купленную квартиру. Я к такому не готов. Поэтому продолжал гонять своих демонов, в этот раз искусивших меня дубовой доской по всему полу. Не мощная половая доска им попалась, не такая, которую можно настилать на лаги, а чисто декоративная двухсантиметровой толщины поверх фанеры. Но как смотрится! А когда они её отполируют и пропитают маслом, получится примерно так, как задумывал архитектор этого дома почти сто лет назад.

Скажете, я барствую? Отнюдь. Если не спрашивать людей, где они спёрли материалы, а грозно вопрошать: «Чего так дорого⁈», то получается качественно и надолго. Ну и по цене не очень смертельно. В этот раз мрамор грабители не смогли умыкнуть для меня, вроде экономия, а жалко. Плитка в самом деле польская пошла на стены.

— Вот, Миша, полюбуйся, через сколько такой пол устареет морально?

— По полу согласен, тут у тебя всё здорово. А вот унитаз отстойный, согласись.

— Переживу как-нибудь. То место, которым я на него сяду, у меня не шибко избалованное. Стульчак закажу из ценных пород дерева, облагородит.

— Еще закажи резной узор на сидёлке. Встаёшь, а у тебя задница неописуемой красы.

Не подколоть друг друга в разговоре у нас не получается. Всё ж братья по несчастью, если так можно назвать доставшуюся нам вторую молодость. Я даже побаиваюсь маленько, что однажды не удержимся, сорвёмся в посиделки в стиле «А помнишь…», тогда насухую общаться не выйдет. С учетом запасов алкоголя в моём доме чисто на всякий случай получится жёсткая пьянка.

Ладно, квартиру посмотрели, бригадира носом в найденный косячок ткнули, можно дальше идти, точнее спускаться по лестнице, обходить дом, чтоб попасть в редакцию. Неожиданно Корчагин придержал меня на улице, явно он решил, что вторая часть беседы должна произойти без посторонних ушей. Мы выбрали во дворе место, уже свободное от бытовок, техники и мусора, но еще не облагороженное зелеными насаждениями и всякими качелями-песочницами.

— Жорж, а вот просвети меня: раз у тебя имя и фамилия не псевдоним, и ты по жизни Милославский, получается, что ты реально из этих? — И Мишка сделал неопределенный жест рукой.

— Для журналиста ты сформулировал так себе. В парадигму следующего века за фразочку «из этих» можно и в табло получить. Конкретно, что ты имеешь в виду?

— Я про фамилию. Милославские — это реально бояре какие-то были?

— Темнота! Сударь, сказав «какие-то» в лицо потомку древнего рода, вы нанесли мне оскорбление! Хуже смог сделать только тёзка твой Булгаков. Падла такая, он моего предка выставил в роли домушника по кличке «Солист». Причём, сразу в двух пьесах.

— Век живи и век учись. Я только про одну знаю, которая «Иван Васильевич». Теперь не увиливай, что у тебя за предки, чем владели?

— Да так, по мелочи. Русью правили мои предки, Миша, Россией-Матушкой.

— Да ты гонишь! Жорж, так даже твой любимый Локи не врал.

— Сам смотри, гражданин Корчагин. Первая жена царя Алексея Михайловича была в девичестве Милославская. Для тупых перевожу: мама двух царей Фёдора Третьего и Ивана Пятого, мама царевны Софьи, так вот она из моего рода. То есть я из её. Воспитатели, окружение, царские советчики при троне все были из Милославских. Что мои предки правили, я загнул маленько, но управляли, стоя за троном, это да. А потом пришёл Пётр и всех нагнул.

— Блин, круто ты зашёл, прямо с пары козырных тузов. — Михаил явно не был готов к такой лекции по истории. — И чего, когда капитализм построим, потребуешь обратно всё нажитое непосильным трудом?

— Думаю, это лишнее, товарищ. Нахапаем свеженького! Я вот на Замок нацелился, если что, место уже забито.

— А не боишься, что та же история с церковью повторится? Возвышение, возврат имущества, смычка с властью, бизнес, все дела. Так что войдет в силу РПЦ и заберет все бывшие свои объекты недвижимости.

— Ты про реституцию их имущества? Да, я помню ту историю. Самое яркое, это когда отобрали помещение у реставрационной мастерской, которая иконами занималась. А еще детский дом выгнали на улицу по божьей милости. Только с моим Замком у них хрен что выйдет, одно дело у сирот отбирать недвижимость, совсем другое дело банду рэкетиров из дома выгонять. Зубы обломают, я еще помню, как можно по коленям стрелять.

— Ну-ну. Против системы вы никто. Единственный способ борьбы — быть частью системы. Или не дать такому вообще вырасти.

— Миш, а к чему ты этот гнилой базар завёл? Не просто так же, я вашу породу знаю.

— Комитетскую или писательскую? — И стоит такой глазками хлопает, словно удачно стрелки перевёл.

— До настоящих комитетских тебе еще далеко, товарищ Корчагин. Ушлый ты как все журналисты. Думаешь, что исподволь направлением разговора рулишь. А не всегда так выходит, я тоже не пальцем деланый. Короче, колись, что у тебя за тема?

— Да всё тоже самое. Веру святую поддержи, церковь прорекламируй.

— Во дают! Забесплатно?

— Ага, сейчас! Там тоже не дураки сидят, понимают, к кому с пустыми руками идти только время терять. Подмазывают, словно по той же методичке работают, что и с Ельциным.

— Так я тут причем?

— Ты же у нас Локи. И вообще по богам эксперт. Понимаешь, хочется так их пропиарить, чтоб и заказчик не увидел подвох, и при этом выглядели они тухло со своими перспективами в глазах людей.

— Ну понятно, как заказуху написать, так мы всё можем, а как какашку клиенту за его деньги подсунуть, это к Жоржу. Ладно. Есть у меня одна идея.

— Не томи, Жорж, делись.

— Короче. Один из постулатов православия есть симфония. Всякая власть от бога, всякая священна.

— Ага, я в курсе. И ты предлагаешь написать, что советская власть тоже богоугодна? И всё, что большевики творили, это тоже от бога. Круто, но как-то резко.

— А дальше мы напишем еще резче: советская власть и коммунисты с комиссарами суть борцы за свободу и обновление церкви.

— Борцы за свободу церкви? Да ты гонишь, Жорж!

— Миха, смотри. Пётр Первый отменил патриаршество и назначил себя главой русской православной церкви, а её саму сделал частью госаппарата. Буржуазная февральская революция дала ей свободу от чиновников. И они тут же снова вернули себе патриархов. Это раз. У паствы появился выбор верить или нет, то есть коммунисты по своей привычке отсекли попутчиков и подневольных фальшивых верующих. — Я сделал паузу для самого сложного пассажа. — А потом революционеры очистили церковь от прилипал, карьеристов и стяжателей из числа священников. Великая Октябрьская Социалистическая революция сделала служение богу нравственным подвигом как в годы раннего христианства. И сейчас во всех их епархиях и этих самых, как их… синодах сидят почти сплошь идейные христиане, а не функционеры и хапуги. Слава КПСС, да святится имя её.

— Блин, я теперь не сомневаюсь, что ты настоящий бог коварства и обмана! И звучит твоя хрень пафосно, и по смыслу не подкопаешься. Пять баллов. — Я скромно потупился. — Жорж, может тогда статью тобой подписать? Или сделать совместную, редакторскую в соавторстве с инструктором райкома комсомола?

— А что скажет партия?

— Мы партии неподконтрольны, КГБ рулит. Подруливает.

— Не скромничай, Михаил. Если главред лейтенант Комитета, то наша Контора рулит в полный рост, не пригибаясь. С начальством посоветуйся, нужна ли моя фамилия под статьёй. Хотя… как вариант демонстрации нашего знакомства вполне. А то самому лезть в кубло демократов неправильно, могут заподозрить.

— Спрошу. И это, если предатели Родины за тебя спросят, то я поручусь за Милославского перед ними. Типа тебе корона не жмёт, ты ради своих амбиций готов снова сдать Москву французам или полякам.

— Просто сдать? Ни за что! Не так мы воспитаны, чтоб отдать город врагу без всякого профита. Другое дело, попробовать продать её кому-нибудь задорого. Если в цене сойдемся, то почему бы и нет? Главное при этом, ничего не подписывать. Продадим, потом отожмём взад. Еще и напинаем по их бессовестным задницам. И прогоним, как это заведено, бедных и униженных.

Отзвук этого разговора вылился в большую статью в центральной прессе, а точнее в газете «Черным по белому». Моей фамилии я там не узрел, что меня даже маленько порадовало. А еще было интересно почитать в следующем номере реакцию читателей. Не новая забава — размещать письма в газете по следам своих статей, но в этой газете с реакцией читателей работали как-то особенно резко. Порой выдавали совсем бредовые опусы, да еще и снабжали их унизительными комментариями, словно шел срач на «стене» какого-нибудь блога, а не в газете.

И всё это вытворялось под маркой плюрализма и открытости. Вещать про плюрализм мнений было некому, проводник перестройки канул в Лету, не успев даже слово такое выучить. Но само явление, и словечко это ненашенское, что характерно, всё равно всплыли в обществе и стали весьма популярны. Возникло ощущение, что историю не переписать, но это не повод складывать ручки в пенал. Никто не мешает поглумиться над иллюстрациями и подрисовать что-нибудь к ним. Экзистенциональное зло от этого не станет белым и пушистым, зато будет не так страшно с ним бороться.

А не бороться было нельзя, Партия — этот всемогущий всеведущий монстр, партия потихоньку начала отходить, а то и сползать на вторые позиции. Что характерно, на первые никто не выдвинулся, тем самым создавая кризис власти. И этот образовывающийся на наших глазах вакуум понимающему человеку как бы намекал, что скоро в те верхние слои политической атмосферы всосёт некоторое количества воздуха снизу вместе со всяким мусором. Всё в полном соответствии с законами термодинамики.

Самое смешное, что кроме Новогодней речи товарища Романова про роли Советов и Коммунистической Партии, никаких иных официальных сигналов не было. При этом в воздухе витало что-то необъяснимое. Кто-то вспоминал про Хрущевскую оттепель, кто-то призывал брататься с капиталистами, потому что они «тоже выступают за общечеловеческие ценности». Честное слово, так и начали формулировать — общечеловеческие ценности! Откуда-то всплыл петушок русской демократии Пенкин, запевший не своим голосом про «филинг», то есть про чувства. Леонтьев никак не изменил репертуара, но костюмы стали чуть более откровенными.

С экранов кинотеатров на людей посыпалась эротика, с которой комитет госбезопасности не пытался бороться. Я нарочно спросил старших товарищей, оказалось: с эротикой на экране и в жизни всегда боролись парткомы всех уровней, а сейчас у них установка не мешать народным чаяниям. Проблемы с колбасой в магазинах, так пусть народ смотрит на телеса в кинотеатрах. Зрелища вместо хлеба — на какое-то время должно проканать. Короче говоря, пария большевиков почувствовала себя в меньшинстве и теперь борется за голоса простых людей. Мне кажется, они слегка опоздали, но я служу в Конторе, а не в ЦК, так что с советами лезть не стану.

Товарищи! Прошу прощения за такую неспешную интенсивность написания, просто страшно писать то, что пишу. И это… напоминаю про сердечки. А то решу, что последняя книжка уже не актуальна и брошу. Вру, конечно, вряд ли брошу, я Жоржу обязался. Но всё равно, хочется видеть, что кому-то еще он нужен. Финал и Жорик.