Жорж Милославский. Всем сестрам по серьгам

Глава 15 Фарс

Очнулся я в машине без полотенца, зато с наручниками. Из приятного — не в багажнике и наручники были спереди, а не за спиной. Впрочем, голый и без живота я мог бы и сам провести руки под ногами. Если никто не помешает. А что вообще происходит? Не могли же бандосы так красиво сработать под комитетчиков? Еще из хорошего было то, что за окном автомобиля всё еще было лето, поэтому меня не терзал холод. Блин, чем это меня так?

В голове всплыло — электрошокер. Или всё просто приснилось, не было никакой второй жизни, никакого КГБ. Лежал в коме, смотрел сны. Да ну нафиг, тело под моим управлением молодое, значит всё наяву. И еще это означает, что я всё еще в Советском Союзе, где никаких электрошокеров нет и в помине. То есть в одной книге про них вспоминают, но это «Незнайка на Луне», не считается. «Незнайку» этого даже еще не экранизировали, шокеры не выпускают. Конденсаторы… Чёрт, голова какая-то ватная, мысли идиотские, как под таблетками. О! Мысленно воскликнул и поморщился от боли, даже в мыслях громко разговаривать больно. Это меня чем-то специфическим укололи, по ходу.

Сколько меня везли? А какая разница? Привезли уже, звук двигателя сменился, качает кузов, голоса какие-то, металлическим чем-то гулко бухнули снаружи, словно в борт корабля. Нет, скорее всего, это створка ворот долбанулась о что-то. Короче, слазь-приехали.

Сил выйти не было, но провожатые очень любезно подхватили меня под руки и повели, или даже понесли на своих плечах. Как через вату донёсся чей-то вопрос:

— А чего он голый? — И сразу ответ.

— Какой попался. Нам что, надо было другого искать, одетого? Вон сумка, мы туда что-то покидали из его вещей.

— Вы его проверили, обыскали?

— Ты идиот? Он же голый, чего там обыскивать?

На этой мудрой фразе я снова обрубился. Когда очнулся, было уже… что-то было. Часов не имелось ни на руке, ни в камере. Это что, камера? Похоже на то. Одиночка, если смотреть на количество коек. Или уже надо говорить «шконок»? Стальная рама с сеткой была намертво вделана в стену, окошко под потолком пропускало рассеянный свет, серый матрас с серым одеялом и такой же подушкой без постельного белья подо мной. На полу валяется свёрток с одеждой, с моей одеждой. Не больничная пижама и не полосатая арестантская роба из мультика про Чиполлино. Ладно, живём пока. Одеваюсь и утыкаюсь в кран с водой в углу над умывальником. А чего-то не хватает. Мочевой пузырь тут же подсказал, чего именно. Как так, одновременно и дикий сушняк и ссать охота, мо́чи нет!

Уже был готов начать стучать в дверь с требованием вывести заключенного на оправку, но остановился — если есть умывальник, а «очко» не предусмотрено, тогда что получается у нас? А то, может, это и не камера вообще? Вдруг это не наша тюрьма, а некое самодельное место заключения? Тогда меня, по сути, не арестовали, не задержали — меня похитили. Могло такое быть? Что я знаю про порядок задержания и проведения проверок в отношении сотрудников КГБ?

Подумал чуток и начал греметь в дверь: «Начальник, на оправку выводи! Не имеешь права, начальник!» Не буду я делиться своим выводом с тутошними хозяевами, поиграю в дурачка, авось много не проиграю. Пара минут, в течение которых я честно пытался выбить стальную дверь с «кормушкой», а если честно, то просто имитировал это действие. А потом дверь ответила человеческим голосом, ответила в том плане, что сейчас и на оправку отведут, и по почкам выдадут, чтоб вёл себя прилично. Мол, погоди немножко, сейчас всё будет.

Мысль напасть на конвоира как родилась, так и погасла — двое их было. «Выходи по одному. Лицом к стене, руки за спину!», шутят еще, шутники доморощенные. Форма повседневная, погоны синие. На оправку меня отвели привычно и сноровисто, явно не случайные люди, не ряженые. Форма на них сидит… вот! Привычно она на них сидит, вот уверен я — комитетчики это! Только какой породы комитетчики, зачем им понадобился Милославский в качестве пленника?

Моё правило — не пытаться решить задачу, не имея необходимых для этого данных. Вот и не буду. Оправился, вернулся, побразгался над умывальником, жизнь налаживается. Заодно попил водопроводной водички из-под крана — а жизнь-то налаживается! Сейчас бы еще позавтракать и поспать, только уже нормально, без уколов. Хотел отдохнуть, вот тебе отдых. По пути в камеру я пытался выяснить насчет завтрака, но получил только тычок и уведомление о том, что разговоры запрещены. Через дверь, получается, нам разговаривать можно, а лицом к лицу нельзя. Боятся, что ли, что я включу обаяние и очарую вертухаев? Или не я, а кто-то гипотетический на моём месте.

— Алё! Пайку давай! Волки позорные, права не имеете голодом морить честных арестантов! — продолжал я глумиться над здравым смыслом. С другой стороны, разве я не арестант сейчас? Разве не честный я человек? Так что осознал своё полное право и усилил крики. Залязгало-заскрежетало, а потом дверь открылась и вновь один вошёл внутрь, второй контролирует снаружи. Оба без оружия, во всяком случае его не видно, ведут себя со мной как с очень опасным типом. Вот мелочь, а приятно, даже кричать перестал.

— Подследственный, если будете нарушать режим, окажетесь в «шизо», тогда вам точно никакого завтрака не видать.

— Во-первых, я не подследственный, а похищенный. А во-вторых, на завтрак я согласен, умолкаю. Довели бы режим дня в вашем гадюшнике сразу до меня, я бы вообще бузить не начинал. Чего я, дурной что ли. Несите свой завтрак. То есть мой несите, свой сами ешьте.

Недовольные рожи сторожей могли быть таковыми по причинам, от меня независящим, я не стал соотносить своё поведение с их настроением. Тем более, что еду всё ж таки дали. Какую-то кашу на воде и что-то, отдалённо напоминающее чай. А потом забрали столовые приборы, так что рыть подкоп было нечем. И потянулись бесконечные дни заключения, которое тянулось тем дольше, что часов при себе я не имел.

Дня через три по ощущением, но еще до обеда меня куда-то повели. Причём эти дурачки продолжали валять ваньку. А как еще прикажете это называть, когда в комнату ко мне единственному заходит вертухай и кричит: «Милославский, к следователю!» Фамилию называть было обязательно? А то вдруг кто-то другой вместо меня пойдет, да? Ладно, к следователю, так к следователю. «Руки за спину! Лицом к стене! Продолжать движение!» Смешно. Спрашивается, зачем сопеть и закрывать камеру, если единственного постояльца из неё вывели? Чтоб ни один злоумышленник её не занял, пока я отсутствую? Типа, жопу оторвал — место потерял.

Ага, кабинет следователя или допросная, в каком статусе комнатёнка, не знаю. Не знаю и не понимаю. Если верить глазам, то кабинет. Шкафы, сейф, стол, бумажки всякие, папки, вроде бы обычный комитетский кабинет, чуть ли не как наш. Но чего-то не хватает. Понял! Запаха нет. В каждом помещении, где трутся люди, если запах человеческий, запах дела, бумаг, чернил, промасленной бумаги от съеденных бутербродов и старой заварки. Хоть старого перегара или кислых щей, хоть чего-то. А тут русским духом не пахнет, будто не в кабинете следака сижу, а в декорации к фильму.

Сижу такой, снова в защелкнутых спереди наручниках, чтоб, значит, не кинулся на представителя кровавой гэбни. Молча сижу, жду начала беседы. Торопиться некуда, капитан спит, а служба идёт. И надежда теплится, что кто-то да заинтересуется выездом оперативной группы вневедомственной охраны на мою квартиру. Чем-то же вызов закончился, что-то там менты увидели. В конце концов, если меня не официально задержали, то и моё начальство должно задаться вопросом о судьбе своего нерядового сотрудника.

— Я смотрю, вы совсем не волнуетесь по поводу своего задержания.

Для разнообразия допрашивающее меня лицо было в гражданском костюме из тех, какие грустно висят стройными рядами в соответствующих отделах советских универмагов. А потом также грустно продолжают висеть на своих владельцах, тоже грустных. У меня иногда складывается ощущение, что всю экзистенциональную тоску, которую накапливают в своей жизни работники лёгкой промышленности, они каким-то образом ухитряются перелить в отшиваемую одежду. А потом идут домой облегчённые и весело насвистывают что-нибудь вроде «Легко на сердце от песни весёлой…» И ни дай Бахус вам этот заряженный костюмчик купить, его же даже святая вода не избавит от тёмной ауры. Тут только шаман с бубном может попытаться выгнать эту тоску своим камланием и грибочками.

В этом про́клятом костюме следователь, дознаватель или хоть инквизитор смотрелся вполне органично, его физиономия не выражала ничего, даже интеллект во взоре был умело притушен. Не знаю, самим владельцем или Системой, да и не важно, мне с ним общих дел не вести. Среднего возраста, средней комплекции и чуть ли не среднего рода человек разглядывал меня не изучающе, а никак. То ли я насекомое, то ли он.

— Я смотрю, вы совсем не волнуетесь по поводу своего задержания. — Это он второй раз произнёс или я слишком глубоко задумался и случайно нажал на перемотку?

— Советскому человеку нечего бояться, а значит и для волнения повода нет. Меня выпустят, вас расстреляют, даже лица вашего потом не вспомню.

— Вот как? Странный вы человек, капитан Милославский. Сам под следствием, а угрожает. — Что я странный, это не новость для меня. А этот тип еще не осознал до конца, в чьи руки он попал. И плевать, что руки скованы наручниками, мозг выносить я и так могу, на крайняк через трубочку высосу. А для начала оставлю эту фразу без ответа.

— Сказать нечего? — Ага, ждал чувак моей реплики, а я его обломил. — Так вот, Милославский, дела ваши совсем плохие.

Фальшивый или скорее настоящий коллега снова не дождался реакции и продолжил:

— Вы подозреваетесь, не обвиняетесь, а пока только подозреваетесь в подготовке вооруженного переворота, террористической деятельности и ведении подрывной работы внутри Комитета Государственной Безопасности. Вам есть что сказать на это?

Что на это можно ответить? Что я признаю свои заслуги по всем пунктам без ложной скромности? Не доставлю я ИМ такой радости, лучше попробую разузнать, кто они такие, эти ОНИ.

— А кем я подозреваюсь? — Простой вопрос, пускай отвечает.

— Что значит, кем? Вы подозреваетесь органами госбезопасности.

— Минуточку, я и сам один из этих органов, а ни в чём таком себя не подозреваю. Начальство моё тоже вроде по этому поводу меня не жучило. Так что попрошу без обобщений. Кто меня подозревает в вами оглашённых деяниях? Или речь о намерениях?

— О вашем начальстве мы тоже поговорим. Кстати, они уже дают признательные показания. Сейчас речь о вас.

Ой, как у нас всё тухло-то! Какая гнилая и старенькая схемка в работу запущена, даже стыдно за коллегу по цеху. От разочарования я не удержал покер-фейс и подумал всё это в лицо следаку. Он чуть не поперхнулся от такой откровенности.

— Прошу прощения, я не должен был это думать так громко, но в самом деле, вам стыдно должно быть за такие методы.

— Зря вы так легкомысленно, пока еще капитан Милославский, зря. — Человек покачал головой.

— А нефиг так топорно работать, коллега! Совсем вы со своей идеологической работой обленились! Вам с таким профессионализмом не гэбэшников колоть, а лекторов общества «Знание» на сотрудничество раскручивать.

Ой, я что, угадал что ли⁈ Следак аж потемнел лицом с моих слов. То-то сразу запашок не понравился тутошний, не иначе «Пятёрка» развлекается. Пятое главное управление КГБ, специализирующееся на идеологической работе. Если наша «Двойка» каждой бочке затычка по той причине, что враг повсюду, то «Пятак» сам суёт во все дыры идеологию, а потом ищет следы тлетворного влияния Запада. «Вам почему французские духи нравятся больше „Красной Москвы“, вы так показываете свою нелюбовь к Родине?»

Волки́позорные эти мои коллеги, блин. Я могу ошибаться, но чувак вздрогнул неспроста. Ладно, что мы имеем? А имеем мы, если я что-то понимаю, провокацию смежников против моего Управления или конкретно отдела Онегина. По аналитическому отделу так работать — это мелко, как из пушки по воробьям. Да и не ставит тут почти никто аналитиков за реальную силу, способную решать серьёзные задачи. Угу, мы в бирюльки играем по мнению многих неперестроившихся.

Вслух слово «провокация» я не произнёс, и надеюсь, подумал негромко. Не хочу давать информацию к размышлению этому своему противнику. Валяем ваньку, пускаем дурочку, терпим побои, если они начнутся — такой у меня план. А какой план у противника, покажет время. Вон, у него даже папочка с моим якобы делом лежит, в ней какие-то бумажки, которые мужик сейчас перебирает с умным видом.

Рутина, обычная тягомотина с вопросами типа «С кем контактировал? О чём велись разговоры в вашем присутствии?» и моими расплывчатыми ответами без конкретных фамилий, с частыми «не помню» и пожиманиями плечами. Всё проходило как разминка, когда обе противоборствующие стороны понимают, что в первом раунде нет смысла даже пытаться атаковать всерьёз. Прощупывание, а не предварительные ласки, скорее даже взвешивание, а не первый раунд. И уж точно не первое свидание.

Я откровенно тянул время, а мои враги нарабатывали материал, присматриваясь к моим реакциям в надежде научиться меня расшифровывать. Протокол допроса? Он даже для вида не вёлся. Время «высоких технологий», меня писали на магнитофон, сто процентов. во всяком случае ничего похожего на объектив видеокамеры я не обнаружил. Они в этой эпохи маленькими не бывают, да и я не такого полёта птица, чтоб мои допросы на видео писать.

Рутинный ход допроса был прерван внезапно и мной:

— Начальник, а ты по почкам схлопотать не боишься?

— Не понял. — Он вправду не понял, что я имел в виду.

— Режим нарушаешь злостно, тут говорят, за такое по почкам бьют. А по расписанию у меня сейчас уже обед должен быть.

— Смешно, капитан. Я так понимаю, под вашей бравадой прячется страх? А говорили, что советскому человеку бояться нечего. Может, вы не советский человек?

В точку попал чувак, даже сам не знаешь, насколько в точку. Не знаешь, а я не расскажу. Чудак, я технически не могу бояться всех этих ваших танцев, поскольку знаю, куда всё летит, ты ж сам своими руками закапываешь свою контору, чудила!

Но этого я тоже ему не скажу. На допросах многие думают, что если будут болтать на отвлечённые темы, то смогут заболтать следователя, увести его с пути познания истины. Наивные, любитель против профессионала всегда проиграет, а профессиональные подследственные встречаются один на сотню тысяч. Начинает такой подследственный просто болтать, потом неосознанно старается понравиться следователю, сам не замечет, как его уже доят на критически важную информацию. Маленькое отступление со своей линии защиты, признание в какое-то мелочи, не заметил, как дело против тебя уже сшито. Буквальным образом сшито, нитками с узелком, бумажной нашлепкой и печатью.

Так что я даже по мелочи ни о чём не поведал своему собеседнику. А он чем дальше, тем чётче осознавал, что против него играет матёрый комитетчик в теле молоденького капитана-мажора, получившего погоны по знакомству. И что обидно, мужик не выяснил до сих пор, кто стоит за этим выскочкой. Ни одной фамилии, ни одной угрозы, кроме обещания получить по почкам за нарушение режима. «Странный ты тип, Милославский. Тебя надо колоть и колоть» — это читалось в глазах следака.

Я аж взгрустнул, теперь просто так не отпустят. Или сварганят дело, или ликвидируют как ненужного свидетеля, или завербуют после того, как расколюсь до развилки. А колоться мне нельзя, так что перспективы не сильно радужные. И вся надежда, как ни удивительно, на время. Чем дольше со мной возятся, тем выше вероятность, что меня успеют найти. Ибо не верю я, что «Двойку» растоптали и унизили настолько. Нет нашему Управлению резона разбрасываться попаданцами. Опять же знаю я чуть больше, чем можно допустить в качестве утечки.

Вечером в камере у меня был парко-хозяйственный день. А по-простому выражаясь, я постирал носки и трусы, помыл голову, по возможности экономя тот кусок мыла, который имелся в моём распоряжении. Похищение не повод вонять как бомж, особенно при наличии воды и мыла. А еще это помогает держать себя в тонусе. А еще — сигнал противнику, что заложник не сломлен и ломаться пока не собирается. Так или иначе, но чистым быть лучше, чем грязным. Как ни удивительно, но заснул я сном праведника и спал всю ночь, вот только койка была слегка маловата, так что пришлось спать на боку в позе богомола.