Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 20 Афганский кинжал

Сделав несколько шагов навстречу приближающейся машине, я вдруг понял, что останавливаться она не собирается. Эти долбодятлы решили меня давить. А что? Жигули — машина прочная, был бы «Москвич» или «Запорожец» — даже бы следов не осталось на железе. Как вы меня все задрали, любители реваншей! И, отбросив сумку в сторону, я рванул на авто, для себя решив, что больше людям, которые с первого раза не понимают, шанса давать не буду.

Я бежал навстречу машине, а она ревела, набирая ход. А когда люди в салоне поняли, что что-то идёт не по плану, было уже поздно. И в самый последний момент перед столкновением я прыгнул, вынося обе ноги вперёд. Лобовое стекло показалось не прочнее картона, когда две моих стопы влетели в грудину водителя. Звуки крошащегося стекла, маты из салона, скрип тормозов и хруст костей водителя — всё это наполнило собой этот мирный переулок.

Машина затормозила, потащив меня на капоте ещё с полдесятка метров, и я кувыркнулся назад, вставая на ноги, спеша к пассажиру справа от водителя. Однако человек уже вскочил из авто. На нём был бело-голубой тельник, песочные штаны, кеды, и на левой руке была набита гора с кружащим над ней вертолётом, с надписью ниже: «Кабул, 1981». А в правой мужчина держал нож, больше похожий на короткий тонкий меч, с длиной лезвия как локтевая кость.

Может, меня резать и не хотели, но я устал их всех убеждать. Встреться я в другом состоянии духа с вооружённым человеком — я бы предпочёл сбежать, но то ли мне не повезло, то ли афганцу. Лезвие просвистело рядом с моим лицом в одну сторону и сразу же в другую, причём второй раз — с подбором дистанции. То есть ребята всё-таки пришли резать мишку на кожаные ремни?.. А если просто хотели напугать — то сюрприз — сюрприз, у вас, сучки, получилось! Но где ваши рогатины, где ружья и собаки? Сейчас вы, ребята, узнаете, хватает ли кинжала и перегара для охоты на крупного косолапого хищника, семидесяти четырёх килограммов.

Голова думала быстрее обычного — так бывает, когда адреналина больше, чем положено, а движения парня в тельняшке замедлились, словно он двигался в прозрачном киселе. Бороть вооружённого — верная смерть. Тем более рука лишена одежды, а клинок слишком большой. Выбивать нож, как делают в фильмах, тоже не вариант. Остаётся одно — точечный удар из слепой зоны, совсем по-каратистски. И вот его рука снова замахнулась для очередного рассекающего удара, а другая уже тянулась к моему новенькому костюму, возможно уже не такому и новенькому после пробития стекла авто.

Он делает всё правильно, если действительно хочет убить. Однако я бы сначала взял захват, а потом уже резал — чтобы не случилось эксцессов в виде прямого пинка в подбородок снизу, из пресловутой слепой зоны, как делают каратисты. Не жёстко, но челюсти хватает и меньшего. Миги маэ гэри дзёдан — передней ногой, после смены стойки, уходя от его захвата рукой.

Голову откинуло назад, а афганец завалился на спину, захрипев, загребая руками воздух, уже не владея своим телом, нелепо царапая кинжалом воздух. Двери авто распахнулись, и из салона показались два брата-акробата. А я шагнул к поверженному и, взяв за вооружённую кисть, согнул её к предплечью, подхватив выпавший кинжал.

А это был именно он. С односторонней заточкой, больше напоминающий длинный треугольник с упором для пальцев и неким подобием «яблока» на конце белой ручки, в виде орлиной головы, украшенный камнями. Что-что, а в холодном оружии я не разбираюсь. Можно ли называть длинный нож кинжалом, если у него односторонняя заточка? Это вопрос риторический. Наверное, как японская катана, имеющая одностороннюю заточку, называется мечом, хотя по всем разумениям: какая же она меч, она — сабля.

В мою голову полетел удар Петра, правый, но я ушёл от него уклоном, чтобы схватить его за ремень с пряжкой и, дёрнув на себя, совершить зацеп ногой, тут же сев на грудь упавшему. Краем глаза видя, как оббегает машину Вова, держа что-то в руках. И если это не АК, то у вас, парни, проблемы.

— Стоять, сука! — рявкнул я, когда увидел, что Вова замахивается палкой, в конец которой были вбиты гвозди. — А-то я ему сейчас гипс сниму!

Афганский нож коснулся горла Петра, аккуратно заходя под шину. И Вова остановился.

— Быстро нож убрал! — завопил Вова.

— Меняемся? Жизнь твоего брата на возможность встречаться с Аней?

— Ты дебил⁈ — прокричал мне Вова.

— Я Медведь, а не дебил! Сейчас вспорю когтями твоему брату горло, ты меня по голове ударишь и будешь спокойно с девочками гулять, меня не будет, как и брата твоего. Ты же так это себе представлял? Когда шоблу эту на меня собирал, да? Ну⁈ Режу⁈ — повысил я голос.

— Слыш, стой! — завопил кто-то третий. — Ты чё, серьёзно, Медведь⁈

Он выполз с водительского сидения. У него были синяки и вздутия на груди. Я не вижу сквозь кожу, но там, похоже, кабзда ключице, правой, судя по тому, как он держит одну из рук.

— Удивляет? — спросил я.

— Из-за чего весь рамс-то, из-за бабы⁈ — прокричал он через боль, морщась.

— А не поздно ли договариваешься⁈ — усмехнулся я.

Ну, надо сказать, что нож к горлу Петра я приставил именно за тем, чтобы они со мной поговорили, а не вели себя по старой привычке, как коммандос в посудной лавке.

— Бей его, Вова, он ссыкло, не зарежет! — ожил подо мной Пётр.

И он был частично прав. Не зарежу, но по другой причине. И я увидел, как Вова нерешительно, но подшагнул ко мне.

Дело принципа: либо бросать договариваться и идти снова сражаться с челом, у которого палка с гвоздями, либо повышать ставки. И я уколол туда, где должна быть сонная артерия, неглубоко. Под воротником наружу, из-под шины, хлынула красная струя. И тут же я прижал шину к горлу коленом, создавая тем самым давящую повязку.

— Если отпущу шину, брат твой начнёт кровью истекать! А я пойду вас уму-разуму учить, всех троих. Трёхсотить по-вашему! — выкрикнул я в лицо водителю.

— Слушай, Медведь. Да мы просто напугать хотели! Вова, он же не сказал, кто ты! — продолжил переговоры водитель.

— Лежи смирно! — рявкнул я трепыхающемуся подо мной Петру. — Тебе Вова говорил — к Ане не лезь? Ты что сказал? «Мне похеру!»

— Медведь, давай по-взрослому поговорим? — предложил водитель. — Меня Толей, Толей Куском зовут, может, слышал?

— Ты что, сильно взрослый? — смотрел я на усатое лицо, которому от силы было двадцать пять.

— Ну, чуть-чуть пожил, кое-что видел, — произнёс он.

— Давай, поговорим, раз задавить числом и тачкой не получилось! — выкрикнул я.

— Да это непонятка, я тебе говорю! Тебя все знают, все мы читали, как ты мента от выстрела закрыл, а потом как убийцу заломал. Да и Григо за тебя говорил, что ты ровный, хоть и ментовской. А мы для них же тоже «рожи автоматные», для нас ментовской — это свой почти, тоже служивый! Предлагаю разойтись, пока больше крови не пролилось, и через месяцок встретиться, пивка попить. Поляна с нас — за наезд и нервы!

— Эй, он моего брата порезал! — воскликнул Вова.

— Заткнись, б@№ть! Пока я сам тебе не втащил! В располагу приедем — получишь ещё! — прикрикнул водитель на Вову.

— А не получится так, что я сейчас вас отпущу, а вы меня потом взводом караулить будете⁈ — спросил я.

— Ну, хочешь — слово тебе своё дам? — спросил афганец.

А я скользнул по нему взглядом. Среди гематом виднелся серебряный или латунный крестик на простой короткой верёвочке.

— Слово не хочу, хватит с меня слов, — помотал головой я.

— Ну не хочешь слов — вот тебе крест… — он попытался поднять правую руку, но она не поднималась.

На лице Толи Куска, прапорщика — значит, проступила гримаса боли, и он, взяв кисть своей правой руки левой, поднял её сквозь боль, совершая православное распятие.

— Я тебе клянусь, что на этом наши с тобой проблемы закончились! Давай, Медведь, ты же не убийца. Убьёшь хоть одного — навсегда изменишься! — он опустил руку и, посмотрев на Вову, дополнил: — Садись в машину, палку спрячь.

Знаю, Толя-прапорщик, знаю, что убью и изменюсь. Уже менялся. Поэтому в этой жизни постараюсь сделать это как можно позже. Первая «кровь» на руках, как первый секс, — делит жизнь на «до» и «после». И как в случае с Аней, которая хочет убедиться, что перед ней «тот самый», хочется, чтобы если когда-нибудь от моих рук погибнет разумное существо, то оно этого было более чем «достойно».

И как сказал Коля Макиавелли: «Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.»

Но был ли Никколо комсомольцем и жил ли он в лучшей стране со времён стран?..

Я встал, когда Вова пошёл к машине, видя, как Пётр хватается за шину, прижимая её к коже. Как облегчённо и, стараясь незаметно для меня, выдыхает Анатолий по кличке Кусок.

— Нож я конфискую как компенсацию за наезд и порванный костюм, — произнёс я, ощущая, как начинает скулить правая нога, и ветер холодит рану на икроножной. Скорее всего, там рваная дырка — как в костюме, так и в коже.

И, повернувшись к афганцам спиной, я медленно, стараясь не хромать, пошёл к сумке. Открыв её, я положил туда нож, держа сумку открытой, а правую руку — на рукояти, ожидая нападения сзади, ожидая даже выстрела. Пускай афганцы мне по духу ближе, чем всякие братки и пацанчики, но слово Куска — словом, а среди его людей могут быть отморозки — те же братья Волуновы или тот, у кого я отнял нож.

И тут нельзя всё валить на посттравматическое стрессовое расстройство и на войну. Видел я вернувшихся с войны разных: кто-то замыкался в себе и бухал, пока не находил путь в загробный мир, а кто-то шёл по жизни, распевая песни и радуясь каждому новому дню. Я же… а что я? Я тогда для себя решил никогда больше не брать в руки автомат. Получится ли мне избежать этого в этой жизни? Очевидно, что нет.

Когда я приблизился к общаге, за спиной снова послышался знакомый гул мотора. Всё та же белая «Жига», уже без лобового стекла. Отлично! Легче будет влетать в грудину водителю. Я обернулся, но на этот раз они ехали медленнее и остановились рядом со мной.

Из открытых окон на меня смотрели помятые афганцы.

— Это, Медведь, мы тут поболтали. Короче, извини за наезд, — прохрипел тот, у кого была разбита губа, чей нож я прихватизировал.

— Может, проедемся до располаги, там тебе ногу замотаем⁈ — предложил Анатолий.

— Вы лучше Петра почините! — произнёс я, смотря, как тот прижимает к шее шину, а рядом с ним сидит поникший Владимир с новым фиником теперь уже втором глазу.

— Да не попал ты в артерию, царапнул рядом! Я ж говорю, что ты не убийца. Будь борцом и дальше, тебе так будет лучше! — произнёс Толя Кусок.

— Чё, получается, проехали? — спросил я.

— Конечно. Мы же ещё там порешали? Славяне не должны бить славян, — произнёс Кусок.

Я не нашёл, что на это ответить парням, которые с десяток минут назад пытались задавить голубоглазого светловолосого парня в костюме СССР.

— Ну, будь здоров, Медведь! — тачка тронулась с места.

Пальцы моей правой руки, до боли стиснувшие рукоять ножа в сумке, разжались, ощущая свежесть. Я посмотрел на часы: ещё была пара часов до смены в цеху. И пошёл дальше, в общагу.

Войдя в комнату, я увидел там всех троих моих друзей: Аню, Гену, Женю. Аня сразу же бросилась ко мне на шею, прижимаясь ко мне своим приятным девичьим телом.

— Саш, ну как ты, удалось сбежать? — спросил меня Гена.

— Слушайте анекдот, — улыбнулся я:

«Старый морской пехотинец США рассказывает своему внуку историю: "И вот вьетконговцы поймали меня и говорят: "Ну, выбирай, проклятый янки, выбирай — или мы тебя всей ротой до утра иметь будем, но зато потом отпустим, или расстреляем!» И тот, его внук, спрашивает, перебивая: «Дед, а дед, а как же ты выбрался из этой щекотливой ситуации?» И старый американский солдат говорит внуку: «А меня, внучёк, расстреляли!»

— А! — закрыла ладонью лицо Женя, проводя неладные ассоциации.

В комнате повисла тревожная тишина.

— Ребят, да я шучу! Поговорили с афганцами — да разошлись. Вова к тебе, Ань, больше не подойдёт! — улыбнулся я.

— Вот ты пугать! — выдохнул Гена.

— Стой, а это что? — спросила Аня, указывая на нож в сумке со следами крови. — Ты их что?..

— Так! Ну-ка, отставить панику! Я ж говорю — поговорили и разошлись. Они с шашлыков ехали, ножом мясо резали, и в честь того, что случилось недопонимание, мне его и подарили. И давайте закроем тему. Мне скоро на работу, а я костюм подрал на икре. Буду благодарен, Ань, тебе, если зашьёшь. И принесите мне бинты с йодом или зелёнкой.

Они больше не задавали вопросов. Аня сбегала куда-то и принесла и иголки с нитками, и бинты. Я же, сняв штаны, отдал их моей девушке, а сам принялся оказывать себе помощь: обрабатывать йодом края раны, бинтовать царапину — следствие неудачного прыжка сквозь стекло «Жиги».

А потом я взял и залез под матрац, откуда вытащил кучу компромата с аппликациями, и, надев брюки, направился в комнату студорга Светы.

Светлана не открыла мне дверь, она просто крикнула: «Открыто!» И я вошёл, наблюдая, как девушка сидит с какими-то записями, а перед ней на полу разложен плакат на следующую стенгазету. Там уже были наброски — наброски моих курокрадов, как они стоят, а все показывают на них пальцами, при этом они изображены в виде сеньёров-помидоров, но пока ещё не раскрашенные.

— Быстро ты! — похвалил я карикатуры.

— Привет ещё раз, Саш. Да, а что там — прибежала и набросала бегло, с твоего дебюта на товарищеском суде. Я думала, ты на нём будешь следующий, а вот видишь, как случается — не угадала, — произнесла она.

— Я присяду? — попросился я.

— Только на ватман не наступи.

— Красиво у тебя получается изобличать человеческие пороки, — похвалил я рисунок садясь на кровать.

— Я хотела в школу искусств имени Силина поступать, но папа настоял на приборостроительном. Теперь вот рисую для души… — улыбнулась она, как будто подумала о чём-то далёком и светлом, но быстро «откатилась» на свои строгие настройки. — Ты что-то хотел?

— Свет, у меня к тебе разговор морально-этический, как к студоргу. Меня Борис Инокентьевич хочет на должность поставить — с тобой работать. Говорит, что работы завал и ты одна всё тянешь.

— Всё так, Саш, ребята выпустились, я тут одна осталась.

— Да, Боря говорил. Но я не про это, я о том, что я тоже занят спором весь, и спросить тебя хотел. Вот представь, что мне приходится делать выбор на грани серой морали. Ну, вот, к примеру, совершить морально правильный поступок, но это усложнит мне и вообще всем жизнь или, по крайней мере, не поможет. Что мне делать — смириться, что мир несовершенен, и подумать об общественном благе или пойти на принцип, сохранив честь и совесть, но потерять возможность делать добро? — произнёс витиевато я, а в левой руке уже начинали потеть листы аппликаций, свёрнутые в трубочку.

— Саш, мы всегда должны руководствоваться моральным кодексом строителя коммунизма. У тебя его не спрашивали, когда принимали, но я бы тебе как человек человеку советовала бы никогда не отступать от морали, даже если это несёт всеобщее благо.

Кодекс, говоришь, Свет? Это же значит, что если я тебе сейчас аппликации с компроматами отдам, как лампу от джина, ты возьмёшь и выпустишь джина — в моём случае двух джинов, любящих курятину, и пофиг, что их можно ещё два курса использовать как рабочую силу во благо всех и вся. И риторика с тобой не сработает, логические уговоры всякие, что курокрады полезными тебе рабами могут быть. Ты, Свет, будешь горбатиться одна, но дебилов моих под «ножи», как только узнаешь всю правду, пустишь. А с другой стороны, эти балбесы меня Кузьмичу сдали — стоит ли их жалеть?

Я взглянул на бумажную трубочку и, глубоко вздохнув, произнёс: