Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 7 Записка и жизнь

И, подойдя к двери, я открыл её. На полу и правда была записка, написанная на листочке бумаги, видимо том самом, что был прикреплён к кастрюле с курицей, потому что на листочке было написано «313» — это с одной стороны. Мама даже не поднимала её, просто уволок отец из этого проклятого места, где их сын, Медведев Саша, наконец-то серьёзно говорит о своём дальнейшем жизненном пути. Борис Медведев был бы рад видеть в своём сыне талантливого техника, у которого золотые руки, заточенные под паяльник, и всё равно бы нашёл, чем его поддеть, естественно, для его же блага. Плавали — знаем.

У таких людей всегда что-то не так с окружающими, тогда как суть снобистской, душной души как раз в них самих. Почему нельзя просто взять и принимать реальность такой, какая она есть, особенно ту, над которой ты не властен? Над моей жизнью он не властен точно, как, по сути, не был властен и над жизнью Саши Медведева.

Я, наклонившись, поднял записку, а это была именно она. На другой стороне листка с цифрой «313» был текст, но наклеенный. Аппликация состояла из букв разных размеров и разных цветов.

Я невольно улыбнулся: — «Детский сад, сука!»

«Я зНаю, чтО выУркалИ КриЦу, и с ЭтоГо дня, КаЖдуЮ НедеЛю Вы будетЕ ПриНосИть мНе пО 10 ₽ И КлАсть под паЛьму в БонаНническом УгоЛке…» — «Срок до субботы, иначе все узнают!» — последние слова я прочёл вслух.

— У нас есть ботанический уголок? — спросил я себя.

Пожав плечами, я взял записку, накинул на плечи рубашку и штаны, поменяв на брюки. Подойдя к столу, я отпил тёплого чая и, взяв термос, пошёл к Пончику, закрыв за собой дверь на ключ.

Войдя в его комнату (просто толкнув дверь), я постучал уже о косяк. И, замечая его на кровати, желающим свою ногу, поставил термос на стол.

— Спасибо, тут ещё кипяток есть, если что.

— Саша, кто так делает, а? — проскулил он с кровати.

— Слушай, ты первый бычить начал. За ногу сори! — выдохнул я.

— Чего?

— Это «прости» по-английски, — ответил я, видя его состояние и исключая парнягу из подозреваемых. Очевидно, что записку написал тот, кто подрезал у нас курицу, и у него много времени на вырезание из детских журналов текста и, видимо, нездоровая любовь к журналу «Мурзилка». И ещё: он живёт на нашем этаже, иначе как бы он заметил курицу в холодильнике?

Но дело было к вечеру, а в 21:00 начинается моя смена в цехе. Точно, надо заварник назад вернуть и чай. Тренировки у Кузьмича я пока недельку, но пропущу. Буду легко бегать на стадионе. В животе заурчало, и я вышел из комнаты Пончика, пойдя наверх, поднимаясь к ребятам.

— Ген, у нас в общаге ботанический уголок есть? — спросил я его.

— Да, там название одно: аквариум, пальма и пара фиалок, — ответил мне Гена. — Ну, что, как прошло с родителями?

— Хорошо всё, — выдохнул я.

— Что-то не похоже, что хорошо, — спросила меня Аня.

— Отец немного злится, что я левой рукой не умею платы паять, а правой при этом жонглировать. А так нормально всё. Ген, а кто у нас на этаже журналы выписывает? И где этот ботанический уголок?

— Уголок на втором этаже, сразу над ленинской комнатой. А журналы выписывают… Смотря какие?

— Детские, «Мурзилку» того же, «Крокодил», какие ещё есть?

— «Весёлые картинки», — ответила Женя.

— Вот, есть у нас любители этого всего?

— Так сразу и не скажешь, а что?

— Перечитать хочу, — ответил я.

— Засмеют, Саш, что ты детские журналы выписываешь, — улыбнулся Гена.

— Со смешками как-нибудь решим. Ладно, я пойду посмотрю на этот ботанический сад.

— Саш, ты сегодня какой-то странный, — констатировала Женя.

— С чего бы? У меня обычный день, — усмехнулся я. «Утром меня резали, потом таскали по кабинетам с опросами и допросами, потом зашивали наживую, заставляли приседать голым, обесценивали по-отцовски, подбрасывали записку с требованиями». — День как день.

Может, стоило поделиться с товарищами запиской? Да не, нафиг! Только нервы счастливым студентам портить. И у меня оставалось до смены пару часов — как же их просвети? Я спустился вниз к ботаническому саду, сунув руки в карманы брюк. Позеленевший аквариум с гуппи, справа — небольшая пальма, а слева — стеллаж с домашними цветами.

— Саш, — позвала меня Анюта, она спустилась за мной. — Всё хорошо? Это отец тебя так расстроил?

— Всё хорошо, — улыбнулся я, прижав девушку к себе. — Смотри, аквариум зелёный — не следят совсем за ним.

— Конечно, завхоз-то постоянно на больничном. Благо, выбрал время — радио починил и у нас на этаже повесил.

— Не он чинил и не он вешал, — проговорил я, присматриваясь. Сквозь зеленоватое стекло, между водорослей, скользил чёрный усатый сомик, роясь в грунте в поисках еды на дне. — Разве так можно?

— Что? — удивилась Аня.

— Содержать живой уголок. Пойдём, — позвал я её с собой прогуляться.

И мы поднялись наверх, взяв из моей комнаты старые бритвенные лезвия «Спутник», и, закатав рукава, я помыл руки, ополоснул лезвия, взял пластмассовое детское ведёрко и тряпку. А, вернувшись в живой уголок, я снял с аквариума крышку и, взяв лезвие в руку, сделал первое скольжение по сине-зелёной водоросли на стенке аквариума, получив полоску чистого стекла.

— Саш, я за тебя волнуюсь, — произнесла Анна, которая стояла со мной рядом. — Ты постоянно попадаешь в какие-то истории. Вон того же Генку и не стреляли, и не резали, и дрался он последний раз в начальной школе.

— Ну что ж сделаешь, не повезло тебе — Генка уже Женей занят, — улыбнулся я, повторяя опыт первого скольжения по стеклу ещё и ещё.

— Дурак, — нахмурилась она. — Я меньше всего хочу походить на твоих родителей, но я за тебя волнуюсь и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Я тоже очень не хочу, чтобы ты походила на моих родителей, — улыбнулся я, добавив: — Рыжик, да всё хорошо будет!

— Я очень бы этого хотела.

— Всё будет, нужно только подождать, — произнёс я, цитируя песню. Аня её, конечно же, не знала.

Итак, фронтальная стенка была очищена и, словно окно в болото, показывала внутренний мир аквариума. Среди густой растительности — зелёной, гнилой или сухой — суетились гуппи. Они хватали соскобленную мной сине-зелёную водоросль и выплёвывали её обратно. Трубка с распылителем в виде бело-зёлёного камня еле-еле давала пузырьки от компрессора, несмотря на то что он работал. Фильтра воды тут не было — ни внешнего, ни внутреннего. Зато были лампочки накаливания, две из которых работала одна. По ощущениям, в аквариуме было литров сто.

— О, а вы что тут? — спросил у нас голос заходящей в ботанический уголок коменданта Надежды Юрьевны.

— Облагораживаем, — ответил я.

— Дело хорошее, — похвалила она нас.

— Надежда Юрьевна, а не знаете, кто у нас на этаже детские журналы выписывает?

— Знаю, а зачем тебе? — насторожилась комендант.

— Хочу взять почитать что-нибудь, кроме лекций по технической механике.

— Так сам начни выписывать или в библиотеку сходи, — предложила она.

— А всё-таки? — допытывал я её.

— Настя из 308-й выписывает и брату возит.

— А что с братом? — спросил я.

— Болеет у неё брат, в больнице лежит.

— Понял, спасибо! — кивнул я, провожая взглядом спину Надежды Юрьевны.

— Дались тебе эти журналы⁈ — спросила и одновременно упрекнула Анна.

— Ну, у меня пока швы не снимут, нельзя бороться, а экзамены я на этой неделе сдавать закончу.

— У тебя девушка вообще-то есть, — шутливо надула щёки Анна.

— Четвёртое свидание? — улыбнулся я.

— Да, только без милиции и беготни по крышам!

— Я думал, тебе понравилось. Тогда давай так: я сейчас с этим болотом закончу, потом в цех, а ночером к тебе?

— Давай, — улыбнулась она и пошла наверх, оставляя наедине меня с аквариумом.

Взглянув на свою работу, я понял, что тут без кардинальных решений не обойтись. Грунт промыть — это долго, растения прополоть — чуть быстрее, и пыль будет стоять такая, что без фильтра рыбки высунутся из воды по пояс и спросят на чисто русском: «Чё смотришь, подышать вышли⁈» Или сдохнут молча. А я не садист и не живодёр.

Аквариум уже казался чище. Я взглянул на часы, убранные до очистительных процедур в карман. Час до работы. Ладно, остальное с живым уголком — потом. И, забрав лезвия, я закрыл аквариум крышкой и, постучав по стеклу, насыпал водным обитателям немного корма. Голодная рыбка, конечно, — здоровая рыбка, но не до такой же степени.

— Ребята, держитесь тут! — пожелал я рыбам и пошёл напрямую в 308-ю комнату.

Стучаться не потребовалось — дверь оказалась открытой, и я вошёл, замечая там очертания человеческой тени. Ко мне спиной стояла худенькая, маленькая девушка, волосы собранные в хвост, стояла и смотрела.

— Привет, Настя, — поздоровался я, и она обернулась. Отличница из отличниц, о чём в том числе говорил и значок на её груди: «ВЛКСМ. Ленинский зачёт» с золотым бюстом Ильича на фоне красного флага.

— Здравствуй, Саша, — холодно и как-то безразлично сообщила она. — Хотел что-то?

— Да, ты не знаешь, кто бы мог вырезать этот текст? — и я показал ей записку.

Конечно же, я первую фразу оторвал — про воровство кур, чтобы не объяснять по сотню раз всю абсурдность обвинений.

— Тот же, кто и натворил это, — она повернулась, чтобы я мог видеть её комнату, а на столе лежали детские журналы с кучей изрезанных букв.

— Ты одна живёшь? — спросил я.

— Я, Саш, только приехала раньше, чем должна была.

И у меня вспомнилось, что Насти и правда с недельку так не было видно. У неё же все зачёты и автоматы, и преподаватели от неё кипятком начинают изливаться — умная, собранная, волевая, душная.

— Тут было первое предложение, Саш. Тебя чем-то шантажируют?

— Да, кто-то подсмотрел за мной в душе и грозится всем рассказать, какой я красивый, — ответил я шутливо. Интерпретацию фразы «Не твоё, подруга, дело».

— Это они, конечно, нашли кого шантажировать, — криво усмехнулась она.

— Они? — переспросил я.

— Такую работу можно либо одному, либо вдвоём. Вдвоём легче. Один написал фразу на бумажке и дал другому, чтобы тот искал буквы и в правильном порядке выдавал их наклейщику. Одному долго. Да и, судя по примятию на кроватях, их было двое.

— А с тобой кто-нибудь живёт?

— Живёт, но она на лето уехала.

— А ключ на вахте не оставляли?

— Ключи у нас на руках, мы же не с концами.

— Слушай, не говори пока никому про журналы, я попробую негодяя на живца поймать. А то если сейчас шум поднять, то они на дно залягут.

— А ещё могут обнародовать на тебя компромат? — догадалась отличница.

— Да не в компромате дело, там чисто логикой их аргументы отбиваются. Дело в принципе — поймать негодников и придать общественному порицанию!

— Хорошо, раз так, я не буду никому рассказывать, что у меня перепотрошили всю Славкину коллекцию журналов.

— Насть, я очень рад, что это не ты, — напоследок проговорил я.

— Я что, по-твоему, дура? — вместо ответа спросила она, поднимая левую бровь.

— Помочь сменить замки от комнаты? — спросил я, уходя.

— А ты умеешь? — спросила она с удивлением.

— Будем считать, что это означает «да», — махнул я рукой в качестве прощания.

Сегодня был обычный вечер на заводе, в цеху намотчиков, только грудину жгло, а так — всё как всегда. Те же десятки трансформаторов, та же внимательная Виктория Андреевна. О моих утренних похождениях коллектив уже знал, и на стенгазете появилась карикатура: как я душу медной проволокой крадущегося наркомана с ножом у которого из второй ладони падает свёрток с надписью «наркотики». И заголовок сверху над картиной: «Герой нашего завода!» с короткой фабулой, что именно было сделано Медведевым, несмотря на риск его жизни.

Приятно. Я ощутил тепло, разливающееся от центра груди по всему телу. Почему на меня так влияют стенгазеты?

А вечером я, вернувшись в комнату, наткнулся там на Аню. Гена ушёл к ним в комнату, а моя Анюта приготовила мне гречневую кашу и три варёных яйца. Значит, Генка проболтался, что я их ем периодически в целях набора массы. Каша получилась, и это была практически первая моя еда за день, если не считать чая в цехе и с родителями. Ну ничего, иногда нужно устраивать разгрузочный день. Конечно же, после еды сразу же потянуло спать, но я же обещал.

И мы вышли под ручку из общаги: я — в рубашке и штанах, она — в том самом платье в горошек, в котором мы шарились по крышам.

Мы вышли на улицу, и тёплый вечерний воздух обнял нас, словно пытаясь сгладить острые углы этого странного дня. Аня прижалась ко мне плечом, а я машинально потрогал забинтованный шов на груди — будто проверяя, не разошёлся ли он за день.

— Куда идём? — спросила она, поднимая на меня глаза. В свете жёлтых фонарей её рыжие волосы казались медными.

— Давай просто пройдёмся, — ответил я. — Без крыш, без погонь.

— Тогда в парк! — решила она.

Мы свернули к парку, где под раскидистыми липами ещё пахло днём — нагретой землёй и травой. И просто шли молча, а когда встретили пустую лавочку, сели на неё, обнявшись. Я ощущал наше обоюдное тепло, словно реактор, который вовсе не нужно было остужать, и прикоснулся губами к её волосам, закрыв глаза, вдыхая запах. Волосы Ани пахли фруктами и ванилью — как если бы можно было смешать аромат груши, дыни и ванили, с оттенком абрикоса или персика.

— Что ты делаешь? — засмеялась она.

— Вдыхаю твой запах. Что за шампунь?

— А ты смеяться не будешь? — серьёзно спросила она.

— Нет, не буду! — улыбнулся я.

— Ну вот ты уже смеёшься! — в шутку упрекнула меня Аня.

— Да нет же, — ещё шире улыбнулся я.

— Ну, смотри мне! — пригрозила она. — Это шампунь «С игрушкой».

— Что? — спросил я.

— Детский шампунь с игрушкой в виде синего пингвина.

— Пойдёт, — улыбнулся я, прижав Аню к себе сильнее.

Её макушка коснулась моей шеи, а сама она запрокинула голову назад, чтобы наши взгляды встретились. Этот поцелуй получился долгим, но вдруг она отстранилась, посмотрев куда-то в сторону, в темноту.

— Ты слышишь? — спросила она у меня.

— Что слышу? — не понял я.

— Что-то пищит!

И я встал, чтобы прислушаться, — и правда, в темноте что-то пищало.

— Ты куда? Я с тобой! — поспешила за мной Аня.

А я шёл на звук — протяжный, высокий, с нотками помех, словно на секунду включали белый шум на телевизоре. Звук исходил от дерева, опутанного чем-то блестящим. Я обошёл ствол, а на другой стороне увидел рыжего пушистого котёнка, запутанного в алюминиевую проволоку. Он был плотно прикручен, и металл сдерживал его по конечностям, словно кандалы. Я выдохнул, опустив голову. Помимо хороших людей в жизни есть и живодёры.

— Ой, Саш, котё-нок! — протянула Аня.

— Ещё один рыжий в этом парке, — произнёс я.

— Его, наверное, специально привязали! — выдала в стиле капитана очевидность девушка. — Его надо вытащить!

И я взялся за проволоку, осмотрев в полумраке ствол, чтобы найти конец, и нашёл его — его спрятали под другие витки.

Забавно: на работе наматываю, на отдыхе разматываю. Но одно дело — мотать на стальной сердечник, а другое — освобождать существо из мяса и костей, ощущающее боль и страх.

— Погоди, дружочек, сейчас я тебя вытащу.

Проволока поддавалась, но в одном месте мне не хватило силы пальцев, и я, достав ключ от комнаты, использовал его как напёрсток, чтобы отжать плотный виток. Я постоянно проверял, не сдавлю ли я котёнка ещё сильнее. Тот, кто его замотал тут, потрудился на славу. Вот из таких и получаются новые Сидоровы, для кого боль других — лишь способ компенсировать свои комплексы. Для чего его тут примотали? На корм бродячим собакам, воронам, муравьям?

Котёнок ощущал, что с ним возятся. Он не кричал больше — видимо, кончились силы, или он их берёг для ещё большего испытания. И лапу за лапой, аккуратно, виток за витком я освобождал животного-мученика из его алюминиевой тюрьмы.

Наконец ослабший котик лёг в тёплые ладони Ани.

— Бедненький! — прошептала она и коснулась его головы пальцами, и тот заурчал, зажмурив глаза.

А я лишь покачал головой, улыбнувшись, уже зная, что будет дальше…