Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 9 Медведь и Ко

— Давай поговорим, — согласился я, и мы прогулялись до лестницы по общажному коридору.

Встав у перил, и облокотившись на них Дима начал говорит, понизив голос:

— Короче, меня попросили тебя информировать.

— О чём и кто? — прищурился я.

— Пацаны города, — ответил он, посмотрев в пространство между лестницами вниз и вверх.

— Уже интересно, — улыбнулся я. — А почему тебя, а не кого-то еще?

— Самому Григо не в положняк до тебя ходить, а все знают, что мы с тобой тренируемся. Поэтому сказали мне.

— Ну, добро. Раз сказали — говори. — улыбнулся я, их уличная иерархия начинала забавлять.

— Короче, по итогу Шмель на стрелку согласился, а потом пацаны Казацкие позвонили и сказали, что он вдруг пропал. А «улица» вот что думает: Шмель деньги у пацанов крал и, чтобы свою предъяву тебе обосновать, и на ножах с тобой не резаться, к тебе торчка подослал. А когда ты его кента уработал, Шмель на рывок и сорвался.

— Переведи последнюю фразу, — попросил я, чувствуя, как в висках начинает стучать.

— Сбежал от своих, побоялся, что ты его зарежешь на стрелке. Сейчас все говорят, что ты какой-то мастер единоборств и что тебя, как настоящего зверя перо и даже пуля не берёт. Короче, вопрос с Казацкими зарыт. А пацанам в городе сказано, чтоб никому к Медведю в берлогу не лезть. Типа ты ментовской, но правильный ментовской, Вороновский.

— Вот спасибо! — Я сделал вид, что поклонился в пояс, скрывая нервную усмешку.

— Ну и тренироваться мы с тобой теперь можем, — осчастливил меня Дима.

— Серьёзно, не западло? — я намеренно усилил сарказм в голосе.

— Григо сказал, что нет. — кивнул боксёр.

— Друг, а ты в жизни кого больше слушаешь — себя или Григо? — спросил я, понимая, что возможно это не моё дело.

— Это… Саш, я не могу Григо не слушать, он брат мой родной.

Вот это поворот. Тут я наверное сделал очень удивлённое лицо, что в нашем разговоре повисла пауза.

— Добро, давай через недельку, у меня ещё царапина на шкуре не зажила, — показал я ему на свою грудь, где под рубахой угадывался контур бинтов.

— Давай. Если что, также по утрам? — спросил он.

— Давай по утрам, — кивнул я.

Мы пожали руки — его ладонь была слегка влажной от волнения.

— И ещё… Брат сказал, что ты правильный пацан. Не был бы ментовским — можно было бы тебя к движению подключить, — произнёс Дима, избегая моего взгляда.

— Ну, получается, хорошо, что нельзя. И я не ментовской, и не уличный. Я сам по себе. Борец — я вот.

— Потому Медведем и прозвали, — улыбнулся Дима и, махнув рукой, пошёл вниз.

В голове заиграла поздняя песня Короля и Шута: «Мне очень грустно, что в сердце пусто, все мои чувства пожрал медведь!» Но слава всем, кто за это ответственен — у меня в душе не пусто. Есть Аня, есть спорт, есть какая-никакая, а семья. А эти все игрушки в «ментов и бандитов»… Пускай сами с собой играются в «казаки-разбойники»!

Я вернулся в ботанический уголок, где мои «шантажисты» покорно копошились у аквариума. Присев рядом, я торжественно объявил:

— За свою деятельность на стороне зла вы теперь военнопленные Стороны Света! И подчиняетесь персонально мне!

— Что ещё за войны света? Какие военнопленные? — ёрзнул на месте Егор.

— Тебе сейчас самостоятельно пробить или сделать эти записки достоянием общественности? — наклонился я к нему, чтобы он почувствовал разницу в габаритах.

— Ни то, ни то, — опустил глаза в фиалки Егор.

— Я теперь ваш Тимур, а вы — моя команда добра! — продекларировал я, расправляя плечи.

Судя по непонимающим взглядам, пришлось пояснять:

— Вы столько бед принесли людям, что теперь всё оставшееся время будете под моим личным руководством приносить добро. Шаг влево, шаг вправо — сначала тумаки от меня, потом обнародование компромата. Это понятно?

— Понятно… — понуро ответили мои новоявленные «миньоны света».

— Будете хорошо себя вести и инициативно помогать всем, кому вредили, — освободитесь условно-досрочно. На последнем курсе сожгу ваши писульки, — добавил я пряника, хотя прекрасно понимал — этих жуков ещё долго придётся воспитывать. — Задача номер один: поменять лампочку в аквариуме и напильником отчистить камень, который воздух расщепляет, чтоб хорошо расщеплял. Задача номер два: к вечеру тихонько распихать по всем комнатам, которые шантажировали, записку с текстом: «Никаких денег не надо, это всё была шутка». Это понятно?

— Понятно… — прошептали они хором.

— Рад, что вы такие понятливые! На сегодня пока всё. Не сделаете — получите по шее!

Спускаясь вниз, я зашёл к Армену предупредить, что его квест выполнен и больше его беспокоить не будут. Он тряс мою руку своими пухленькими ладонями, и я вдруг заметил, что моё предплечье стало заметно шире, чем в тот день, когда я впервые увидел себя в зеркале туалета поезда Тамбов-Колодезная. Прогресс есть, но слишком медленный!

Тренируюсь от силы три раза в два дня, ем как попало, сплю через раз. Надо налаживать режим. Благо, надеюсь, со всеми этими псевдобандитскими делами расквитался — не надо больше накрывать всяких проходимцев с КГБистами. Одни плюсы!

Итак, планы: Купить нормальной еды; Заскочить в техникум — завтра ведь экзамен; Забежать в «Спорттовары» — нужен новый костюм взамен порванного; Больница — перевязка и обработка шва; Дворец спорта — посмотреть, не только ли боксёры там правят бал.

Первым делом — перевязка. Неспешно зашагал по направлению к поликлинике, утопая в тепле летнего утра. Глядя на Ворон, я начал потихоньку привыкать к этому неспешному городу…

Городская клиническая больница встретила меня стенами из жёлтого кирпича и бетонными ступенями парадного входа. Над дверями — вывеска «Вороновская городская больница №33», и адрес ул. Космонавтов, 18 в самом центре города. «Однако где тут перевязочная?» — осмотрел я массивное строение и вошёл внутрь, и спросил об этом первого встречного спешащего куда-то санитара. Оказалось, что тут действительно чёрт ногу сломит — тут и детская больница, и стационар, и роддом, и приёмное отделение, и отдельное здание для рентгена, а также для скорой помощи, морга, и медсанчасти №1.

Перевязочная находилась в крыле травмпункта главного здания крестообразной формы, а рядом, у урны, стояла кучка курящих перемотанных бинтами людей, словно их тут поставили в качестве рекламного баннера, чтоб точно не ошибился никто. Не справляетесь, судари. Я бы не нашёл, если бы не спросил.

И, поднявшись на трёхступенчатый порог, я толкнул тяжёлую дверь, и меня сразу накрыло запахом хлорки, йодоформа и чего-то затхлого. А в коридоре, выложенном коричневым линолеумом, сидело человек пятнадцать — бабушки в платочках, мужчины с перевязанными руками, мать с ребёнком. Все устало пялились в стену, где висел плакат: «Курение — яд!» под портретом строгого молодого врача, указывающего на сигарету в виде чёрной змеи с капающим ядом с клыков.

— Товарищи, кто крайний на перевязку? — спросил я, и мужик, сидящий справа, небрежно махнул рукой в бинте.

И я пристроился на скамейку рядом с этим мужиком, который, судя по зеленоватому лицу и запахам, исходящим от него (нифига не «Шанель №5»), явно перебрал накануне.

— Ты чего, тоже порезался? — хрипло поинтересовался сосед, кивая на мою грудь.

— Да так, немного, — буркнул я, не вдаваясь в детали.

Из перевязочной то и дело доносилось шипение, а в конце даже вскрикнули: «Ай, мама!» — видимо, кому-то обрабатывали рану и попали на открытую ссадину спиртом.

Очередь шла неспешно и медитативно, я даже постарался поспать, но постоянно выходящие люди хлопали дверью, а входящие спрашивали, кто тут крайний или последний. Но наконец я приблизился к двери с одноимённым названием «перевязочная», и когда из неё вышел пахнущий работяга, встал и вошёл в дверь.

Попав в маленькое помещение, заставленное шкафами с лекарствами. Посередине — кушетка, застеленная клеёнкой с потёртыми краями. Медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, смотрела на меня как на её невольного мучителя.

— Здравствуйте, я на перевязку.

— На перевязку чего? — спросила она, осматривая меня с головы до ног.

— Вчера шов наложили на груди, сказали каждый день этим заниматься, — пояснил я.

Она жестом велела мне расстегнуть рубашку.

— О-о, шовчик красивый, — процедила она, разматывая протёкший кровью бинт. — Ну-ка, дыши глубже… Болит?

— Терпимо.

Она взяла пинцет и аккуратно промокнула мой шов перекисью, стараясь при этом не заливать внутрь — холодная жидкость зашипела, побелела пена. Потом ловко наложила новую марлевую подушечку и туго забинтовала, прижимая локтем моё плечо, чтобы лучше зафиксировать.

— Не мочить. Не дёргаться, а то разойдётся, — дежурно сообщила она мне.

Я кивнул, застёгивая рубашку. А выходя на улицу, прикрыл глаза от солнца. Где-то вдалеке гудел большой трансформатор, а из открытого окна перевязочной звучало властное: «Следующий!»

«Теперь — в „Спорттовары“, — подумал я, прикасаясь к бинту под тканью. — Посмотрим, что там есть для меня.»

За спиной хлопнула дверь больницы — кто-то новый вошёл в его очередь страданий. А я потопал направо по ул. Космонавтов, свернув опять же направо на ул. Духовскую и там, дойдя по ул. Победы, 3.

Искомый мной магазин находился на первом этаже длинной белокирпичной пятиэтажки, с окнами, лишёнными нормальных балконов, но зато с небольшими французскими балкончиками, которые годились лишь для горшков с цветами, да и то, собственно, именно они и зеленели под этими окнами, выделенными красным кирпичом из общего облика белого здания. Огромные двойные стёкла витрин с насыпанным мрамором между ними, такая же стеклянная дверь и большие белые буквы с синей окантовкой на козырьке: «СПОРТТОВАРЫ». Я толкнул стеклянную дверь с железной рукоятью в виде изогнутой пластины и попал в светлое помещение с запахами резины, кожи и какой-то химии.

Тут было ярко и красочно. На остеклённых стеллажах лежали аккуратные стопки серых треников, синих спортивных брюк и маек с надписями «Динамо». За стеклянной витриной красовались кроссовки — несколько пар «Школьных» за 12 рублей и пара кожаных «Прогресс» за 28.

— «Адидасов» нет? — спросил я у продавщицы, ещё одной недовольной женщины в моём списке созерцания торговой сферы.

— Ты что, с Луны упал? — фыркнула та. — Раз в полгода привозят. Вот «Москва» — хорошие, 35 рублей, почти как заграничные!

Она достала коробку с бело-синими кроссовками — толстая подошва, три полоски. Я прикинул: 35 рублей — почти стипендия, но тренироваться надо в хорошем. По любому про «Адидас» она что-то недоговаривает.

— Давайте померю. А костюм под них есть?

Она повела рукой, молчаливо и красноречиво, — ты слепой, парень, что ли? И правда, что я слепой?

Костюмы висели на вешалках — синие, тёмно-синие и… тёмно-синие. Выбор был не внешний, а внутренний, и по содержанию, и я пошёл щупать. Был хлопковый без молний, с пуговицами.

— Эти по 25 рублей, — пояснила мне продавщица, наблюдая за мной.

…И как только моя рука коснулась полушерстяной ткани, почти такого же на вид, но уже с молнией!

— Эти по 38 рублей! А вот в углу «Олимпийские» с нашивкой СССР — 45 рублей. Это для настоящих спортсменов-сборников, — многозначительно сказала продавщица.

Вот ровно в таком я и впервые увидел Серёжу Сидорова, подумалось мне, когда я потрогал ткань «Олимпийского» — плотная, с едва уловимым блеском. Дорого, конечно, но по качеству несказанно лучше. Я надеюсь, что этот костюм у меня не прострелят и не порежут. И «богиня» продаж, наверное, сама не поняла, что сделала, а получился почти рекламный слоган: «Сборники выбирают костюм „Олимпийский“!»

Я, найдя свой размер и кроссовок, и костюма, наконец выдохнул.

— Дайте бумагу, мою одежду завернуть, я в этом пойду.

— 80 рублей, расчёт на кассе, — произнесла она.

И я, взяв с собой обувь, рубашку и брюки, пошёл с ней к кассе, где и выложил ровно 80 рублей, — и уже через пару минут вышел на улицу с кульком, в котором лежала моя старая одежда.

Итак, из трофейных денег осталось всего двадцатка. Но зато выгляжу как человек!

И уже через двадцать минут я стоял в учебной части у стола вместе со склонившимися преподавателями над моей вчерашней справкой из милиции о задержании преступника. Заместитель директора по учебной работе поднял на меня глаза, в его правой руке была лупа, левая слегка дрожала от возраста.

— Второго получается? — спросил он.

— Не понял вас, Игорь Анатольевич, — покачал головой я.

— Второго поймал, получается? Первого ты с участковым брал, а тут этого второго сам?

— Я их не нумерую, просто так получилось, — пожал я плечами.

— Я тебе удивляюсь, Саш, тебе бы не у нас учиться, а в средне-специальном милицейском, какой талант пропадает.

— Ну, у вас уже доучусь, наверное.

— Конечно доучишься, если после каждого твоего подвига к нам люди в погонах приходить не перестанут и просить на тебя характеристику удивляясь, что ты в нашем деле ни «бе» ни «ме». А потом, ходатайствовать за тебя, мол, не судите его строго, парень герой!

«Снова обесценивание, ну что ж, видимо у этого поколения так заведено.»

— Игорь Анатольевич, ну парень ведь и правда молодец, милиции помогает! — вступилась за меня преподаватель, к моему позору не знаю по какому предмету, женщина лет сорока, в строгом костюме и короткой стрижке. Она сидела за столиком возле него и привстала почитать, что там я принёс Анатольичу.

— Да я же не спорю, что молодец, но у нас техникум как называется? Приборостроительный! — парировал ветеран проборостроительных мероприятий всея Руси.

«Ха, знаю я одного парня, Валеру Плотникова, так он вот у вас машинки стиральные на магнитной подушке изобретает, и тоже себя тут как в масле не чувствует! Кстати, надо будет заглянуть к нему в лабу.»

— Ну что с тобой делать. Как там говорят в милиции: «Благодарю за службу!» Вот тебе направление на повторное прохождение экзамена по техмеху. Постарайся, Саша, не участвовать в милицейской операции в четверг, когда будет черчение.

Я взял с его стола «разрешёнку» и свою справку и произнёс холодно:

— Не обещаю. Мой долг как комсомольца — быть на стороне глобального добра!

— Да, да, — устало закивал мужчина.

— Всем хорошего дня, — попрощался я, выходя из кабинета учебной части.

Еще в прошлой моей жизни один блогер сказал: «Относитесь к жизни так, словно вы находитесь в дурдоме, ведь если в дурдоме на вас кто-то наорёт, вы же не станете на него злиться и кричать в ответ⁈» Всё логично, но настроение мне этим обесцениванием они подпортили. Ну что тебе стоит в шутку высказать свои мысли, перед тобой человек, который из переделок не вылазит, а ты тут сноба включаешь своё: «В греческом зале!.. В греческом зале!..»

«Мышь белая!»

А ведь правда, я как появился в прошлом — у меня событие за событием, продыху не дают. Может, я затем тут и оказался, чтобы в этих событиях участвовать, конечно же на стороне добра. Вон, куриц украл и то чуть не попался. А не говорит ли мне Мироздание: «Друг, завязывай со всякой дичью, найди своё предназначение тут, в этой твоей новой жизни!»

А как понять, какое оно, моё предназначение? Понятно, что как-то связано со спортом, но что конкретно?.. Можно еще знаков? Безболезненных, по возможности? А то у меня от последнего грудина болит…

И, остановившись у лаборатории, где я видел последний раз Валеру Плотникова, я ещё раз задумался и, не заходя, поспешил вниз, на улицу, к ближайшему таксофону. И, кинув две копейки в щель, приложил холодный коричневый пластик тяжёлой трубки к уху, набрав номер.

— Алло, — произнёс я, когда трубку взяли, — Можно капитана Смирнова?..