Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 24 Ну ешкин кот…

Этот вечер мы провели полноценно вместе с Аней в моей комнате: я нелепо играл на гитаре с заглушенными носком струнами изучая перебор, Аня читала. В какой-то момент я, не в силах больше терпеть дискомфорт в пальцах, оставил игру, и в этот самый момент Аня вздохнула.

Подняв глаза, я прочитал синюю надпись — название, на бежевой обложке: «Москва» 1/1967.

— Что читаешь, о чём вздыхаешь? — спросил я.

— Булгакова, — выдохнула она.

— Что из Булгакова? — спросил я.

— «Мастера и Маргариту», — выдавила она, поднимая на меня взгляд, словно я только что родился.

— «Москва» 1/1967? — снова спросил я.

— Это журнал, тут он напечатан. Говорят, что полная версия шире и острее, — заговорщицки произнесла она.

— Да вроде нет там ничего острого. Я понимаю, если бы «Белая гвардия» или «Собачье сердце», — произнёс я.

— Ты читал «Собачье сердце»? — спросила она удивлённо.

— А что тут такого? — спросил в ответ я, понимая, что говорим про какую-то тонкую красную линию, рядом с которой нужно быть совсем осторожным.

— Я эти-то, отцензурированные, взяла, отстояв очередь в три месяца. А ты говоришь, читал «Собачье сердце». — удивилась она.

— Давно, правда, — отмахнулся я, откладывая гитару на кровать.

— Расскажи, о чём в Собачьем сердце? — она тоже отложила свой журнал и пересела ко мне на кровать.

— Так, ну с чего бы начать… Жил-был во времена революции хирург, профессор Преображенский, явный либерал, за всё хорошее против всего плохого. И вот он в качестве эксперимента пересаживает бродячему псу Шарику гипофиз от умершего не своей смертью не самого хорошего члена общества того времени, вора и прохиндея по сюжету. А пёс постепенно превращается в человека, которого после называют Шариковым. И этот самый Шариков является носителем самых отвратительных качеств простого человека глазами Булгакова: пьёт и пишет доносы. В конце концов доктор совершает обратную операцию, и Шариков превращается обратно. Книга про скользкую мораль, обличающая сложные моменты того времени истории.

— Вот бы достать, почитать где-нибудь… — протянула Аня.

— Лет через пять экранизируют и «Собачье сердце», и многое другое, и свободно сможешь читать. — пожал я плечами, вероятно кое-что сейчас достать просто нельзя.

— А какая, как ты считаешь, главная мысль в «Собачьем сердце»? — спросила она, заставив меня задуматься.

— Хороший пёс не всегда хороший человек, и наоборот, — улыбнулся я.

— Пёс — это аллегория? — спросила она, улыбаясь.

— Пёс — это стадия. Эксперимент Преображенского — это социальный лифт, с которым Шариков морально не справился, опять же по мнению доктора.

— А по-твоему мнению?

— По-моему мнению… Вот у меня есть два примера, когда я людям работу дал, а они на краже курицы попались. Да ещё и меня пытались сдать моему тренеру, что я якобы тоже её воровал.

— Якобы, — рассмеялась Аня.

— Так вот, эти двое — прекрасные таскатели холодильников, но отвратительные воры и упаковщики. Хотя предпринимательская жилка у них есть. Инстинктов самосохранения нет… Не дай бог, лютые времена настанут — погибнут ни за что. А вот к примеру если их превратить в котов, вот с кошачьими функциями они справятся. Как кстати Рыжику у твоей мамы?

— Рыжик как в масле катается, на мышей охотится хоть и маленький совсем. А мы что будем делать в лютые времена? — спросила у меня Аня, ложась затылком на мои колени и смотря на меня снизу вверх.

— Жить-поживать да добра наживать, — улыбнулся я. — Ну что, пойдём спать? Эти двое, то наверное уже спят у вас в комнате, — спросил я имея ввиду Женю и Гену.

— Я, наверное, наверх пойду. И если реально спят, то просто лягу к себе. А если нет вернусь. — произнесла Аня.

— Ты же можешь у меня спать? Комната больная кровати две. — предложил её я.

— Да, Генкина кровать неудобная совсем. — отмахнулась она.

— Можем поменяться кроватями, — снова предложил я.

— Твоя тоже неудобная без тебя, — ответила она и, встав, взяла со стола журнал «Москва». На прощание поцеловав меня, удалилась.

Я предлагал ей всё это машинально. Конечно же, спать одному удобней, чем вдвоем, тем более наша романтика и так шаткая снова откатилась до платонической любви. Я честно раньше думал, что «платоническая» — от слова «плоть», и только сегодня до меня допёрло, что скорее всего от имени «Платон». Раз такой звоночек, то нужно в библиотеку хоть записаться, почитать про этого грека. Я же теперь тоже греко-римлянин, даже значок есть: маленький, кругленький, с двумя борющимися латунными атлетами в центре венка, над которыми горит красная звезда, с соответствующей надписью ниже золотом на зелёном: «3 юношеский разряд».

Повесив гитару на гвоздь, я снял с себя одежду и пошёл выключить свет. Ещё некоторое время постоял у двери решая: оставить открытой или закрыть? Гадая, что лучше — просыпаться от входа Генки под утро или от стука Гены в дверь?

И победила лень: не став закрывать дверь на замок, я вернулся на кровать. Забираясь под одеяло и полежав, понял, что и окно надо тоже прикрыть, чтобы была небольшая тяга, но не сквозняк. Не хватало ещё и правда уйти на больничный.

Сон постучался в двери моего разума без ритуалов, просто выключая меня из этого мира, перенося к себе. Снилось что-то тревожное, может, потому я открыл глаза, когда ветер с улицы со скрипом распахнул моё окно. Точно, появилась тяга с коридора. Значит, Генка решил вернуться в свою постель раньше утра, но где его фирменные громыхания?

И тут моё сознание ошпарило словно кипятком: тот, кто открыл дверь, крался. Но зачем⁈

Тень рванула ко мне от входа, а я развернулся на спине, поворачиваясь ногами к нему. Во мраке комнаты я безошибочно узнал силуэт в гипсовой шине на шее. Вскакивать времени не было, и я просто отбросил одеяло от себя, позволяя афганцу завалиться на меня, обхватывая его корпус ногами. Что для обычного человека — верная гибель, для меня, как носителя знаний о партерной борьбе из бразильского джиу-джитсу (BJJ), — очень удачная позиция.

Моё ухо что-то царапнуло — что-то, что я в темноте не разглядел: длинное, тонкое, чёрное. На лице Петра я увидел лишь злость, подчёркнутую сжатым оскалом зубов. Тварь пришла убивать, как уже ходила и не раз. Его руки не тряслись, возможно, всему виной запах спирта, пахнувший мне в лицо. Его руки и шея остались у меня в захвате между ног — позиция защиты, гард по-английски, — а мои руки «искали» его шею и руку, ту, что отчаянно пыталась нанести второй укол тем, что я не успел опознать. Окрашенная и заточенная спица от мотоцикла? Тонкий прут арматуры? Стальная проволока?

Холодный металл снова коснулся моего уха, а вторая рука Петра вдруг пошла помогать первой, словно норовя хлопнуть по навершию странного оружия. Но ждать удара я не стал: а, подкрутившись под соперника снизу, перекинул свою ногу ему через голову, получив атаку на вооружённую руку.

В предрассветной темноте я наконец-то опознал предмет: это был шомпол от АК. Я о таком только слышал в своей прошлой жизни, как «духи», забравшиеся в казарму, приставляли шомполы к ушным раковинам бойцов и резким ударом по «головке» загоняли металл через ухо в мозг, вызывая быструю и, главное, тихую смерть.

«Лови армбар, сука! Рычаг локтя!» — по-нашему!

Я резко дёрнул руку с ненавистью, наверное, сравнимой с Сидоровской, и локоть Петра хрустнул, выгнувшись в обратном направлении. Кувыркнувшись с кровати спиной, я встал на ноги, видя перед собой рычащего бывшего солдата. Он не орал, настолько была высока его воля, и моя правая нога прилепила его голову к общажной стенке.

Нокаут, наверное. И я сделал несколько шагов в сторону, чтобы включить свет. Он лежал на моей кровати с шомполом в выломанной руке и с огромной вмятиной в районе виска. Глаза его были открыты и смотрели в сторону стола, а изо рта текла пена. Мало того, его песочные штаны окрасила тёмным вытекаемая жидкость.

— Блядь, — выдохнул я, подходя ближе, взяв руку Пётра и проверяя пульс. И снова выдохнул это, получив результат своей проверки: — Блядь. Херли ты забыл в общаге, урод, дебил, тварь⁈ Блядь!

Я сел на стол, смотря на труп. Так, у него оружие, у меня пораненное ухо, я вывернул ему руку — это самооборона. А вот финальный удар… это явно тянет на её превышение. Что же делать?

— Блядь.

Звонить Игорю? Поздно, дозвонюсь до дежурки? Они, конечно же, приедут, поднимут всю общагу на уши, а там даже если дело замнут и квалифицируют как самооборону — снова обложки в газетах, снова официоз, чего тот же Игорь попросил меня не делать.

— Как ты попал в общагу, дебил! — прорычал я на труп.

И тут в комнату вошёл Армен — ну как вошёл, вбежал:

— Саш, с тобой всё?.. — спросил он и не успел договорить, как я втащил его в комнату.

— Это… — начал было он.

— Ты его впустил? — спросил я.

— Они с Вовой зашли, сказали, ненадолго, — пролепетал Армен, смотря на тело. — Он что, умер?

— Похоже на то, — проговорил я.

И тогда Армен подошёл к телу и пощупал его у шеи, и, обернувшись, чуть ли не вскрикнул:

— Пульс! Слабый, он жив! А что это у него? — проговорил Армен, заметив шомпол.

— Так, смотри: я вниз через твоё окно. Ты будь тут и никого не впускай в дверь! Даже если это Гена или Аня — прямо не пускай! Вон, возьми нож…

— Э, Саш, не возьму нож! — запротестовал Армен.

— Воткнёшь его в косяк, если дверь будут открывать насильно, чтоб как засов сработало. Понял?

— Понял! А как ты его? Он же, этого⁈ — что-то нечленораздельное пытался у меня спросить Армен.

— Потом. Жди меня, я скоро. — бросил ему я.

Я хотел было сразу рвануть вниз, но всё-таки решил убедиться и прикоснулся к шее Петра. Пульс и правда прощупывался. Саша, Саша, пальцы и правда теряют чувствительность от борьбы и гитары. Впрыгнув в спортивный костюм и добежав до комнаты Армена, я зашёл внутрь и, скинув верёвочную лестницу, спустился вниз. А оттуда бегом долетел до автомата и, закинув две копейки, набрал номер конторы Игоря. Ну а теперь, похоже, и моей тоже.

— Слушаю? — донёсся недовольный голос из трубки.

— Это Миша, «Моцарт». Капитан Игорь Смирнов просил сообщать, если что. Можно с ним соединить?

— Соединяю, — проговорили на том конце, и снова начались гудки.

— Слушаю? — ответил мне сонный голос Игоря.

— Игорь, это Миша. На меня напали, у меня в общежитии афганец. Ему нужна медицинская помощь. — быстро начал объяснять я.

— Понял, комната 313? — спросили у меня.

— Да.

— Сейчас приедет скорая с нашими ребятами. Обеспечь проход в общагу, — проговорил Игорь и, немного подумав, добавил: — И я подтянусь. Жди.

Я повесил трубку и, благо, было недалеко бежать. А уже через пару минут я поднимался по лестнице к Армену, а уже оттуда спускался к вахте. На своём посту Марии Ивановны не оказалось, а вот вход был закрыт изнутри на навесной замок. Постучав в её комнату, я принялся стучаться в дверь, однако крепкий сон женщины мои старания не разбудил. И тут я услышал, что ко входу подъехала скорая. Я снова побежал к двери. Мысль пришла внезапно — как пел Цой (а в этом времени еще будет петь): «Если заперты двери — вышиби двери плечом». С этой мыслью я схватил с пожарного щита багор и одним движением сорвал замок вниз.

Первым в дверь вошёл Игорь — заспанный, но в костюме. А следом за ним — ребята в белых халатах и масках. За открытой дверью стояла карета скорой помощи.

— Что, Саш, не спится? — спросил Игорь, пожимая мою руку. — Веди!

— Короче, он тихо ко мне прокрался в комнату, хотел пробить мне череп шомполом, — произнёс я, показывая на ухо.

— Ничего себе? — удивился Игорь. — Глубоко царапнуло по черепу сзади. С нами поедешь, зашьём тебя снова. А ты что?

— Рычаг локтя. И когда уходил от преследования кувырком назад, ногой, видимо, задел голову… — уклончиво рассказывал я.

— Видимо задел голову… случайно, значит, Саш, — протянул Игорь. — Ну да ладно, поговорим еще об этом.

Подойдя к моей комнате, я постучал.

— Эй, уходи, да! Спят все! — донеслось изнутри.

— Это кто? — спросил Игорь у меня.

— Армен из 205-й, — ответил я.

— А, юный святой Валентин, — что-то своё вспомнил Игорь.

— Армен, открывай, я скорую привёл! — повысил я голос, говоря в дверную щель.

Изнутри раздался скрип, и дверь отворилась. В проходе стоял Армен с ножом.

— Оружие на пол! — быстро скомандовал Игорь, убирая руку за спину и откидывая полу костюма.

— Это не оружие! Это засов! — запротестовал Армен, отстраняясь назад бросая нож.

— Нож, тот, который я у них изъял вчера, — пояснил я.

— Армен, иди сюда! — позвал его Игорь.

— А вы кто? — спросил Армен недоверчиво, делая шаг вперёд.

— Милиция в пальто! — улыбнулся Игорь и, беря Армена за плечо, тихо произнёс: — Иди в свою комнату и про случившееся — никому! Понял?

— Понял, — ответил Армен и засеменил по коридору прочь.

— Ну ёшкин кот, — поморщился Игорь, входя в комнату. — У тебя, Саш, тут всегда так воняло?

— Нет, не воняло, совсем, — ответил я.

— Ага… Петя, Петя, дураком был, дураком видимо и помрёшь. Ребята, забирайте! Шомпол и нож тоже!

— Я думал, он умер, — проговорил я, стоя и видя, как ребята в белом кладут на носилки Петра.

— Кто еще знает, что он тут? — спросил Игорь.

— Вова, Армен. Их двоих через окно провёл, — произнёс я.

— Понял. Парни, накройте ему лицо, вон простыня, — распорядился Игорь. — Простыню потом новую себе купишь. Тем более она мокрая. В общем, есть варианта два: либо проводим как самооборону, и Вову — в соучастники в покушении на убийство, а Армена — в свидетели; а можно тихо всё сделать.

— От чего это зависит? — спросил я.

— От количества свидетелей. Если никого не встретим по дороге вниз. Завтра займусь с утра этим, точнее уже сегодня, отселим от тебя этого каратиста. Хотя проще было бы тебе квартиру найти. Ладно, пойдём. Кровать заправь, дверь закрой. Окно оставь открытым, пусть проветрится.

Я исполнял указания: заправил кровать (на удивление, матрац был совсем сухой), открыл окно и, взяв сумку с формой, закрыл дверь комнаты на замок — будто ничего и не было. Меня слегка потряхивало. Я всё думал о том, увидит ли нас кто-либо, но, спускаясь вниз, так никого и не встретил.

— Замок багром ломал? — спросил у меня Игорь смотря на лежавший на полу замок с открытой дужкой.

— Да.

— Протри багор и повесь обратно.

Не спорив и совершив все требуемые манипуляции, я сел в «Волгу», которая стояла сразу за скорой. Садясь на пассажирское сиденье, я положил сумку себе на колени. А когда колонна из двух машин тронулась, Игорь произнёс:

— Интересное дело. Толя «Кусок» сказал, что никаких действий больше не будет. Значит, Петр и его брат планировали это вдвоем, самовольно. Херово. Теряет прапор авторитет, значит. Как бы у афганцев бунт в расположении не назрел… — как будто ничего не произошло, спросил у меня: — Саш, второй группе сегодня что давать будешь?

— Что? — переспросил я.

— Ха! Ты же и под обстрелом был, и урку обезоруживал, и с братвой Курской дрался, а тут-то что переволновался? — перезадал Игорь мне вопрос.

— Я у него пульс проверил, думал, убил, — ответил я.

— Неизвестно, что хуже, Саш. Там кости внутрь черепа вошли, может, травма мозга такая быть, что Петька отвоевался уже навсегда. Далее возможна лежачая палата и утки под задницей на пожизненное. Но ты зря своих врагов жалеешь, это проблема спортсменов. Вас убить хотят, а вы все полумеры используете и потом, как по Достоевскому, думаете: твари вы дрожащие или право имеете. Младшего лейтенанта помнишь, которого спас ты?

— Ну да, помню, — ответил я.

— Он как заговоренный твердил, что Березину сдаться раза пять предлагал. Чуть не умер, исполняя закон. А закон, Саша, это, конечно, важно, но если тебя, к примеру, урод этот бы убил, кто бы нас тогда тренировал? Ты с твоей методикой можешь нашу борьбу с преступностью на новый уровень вывести. Вслушайся, Саш. Ты с твоей методикой много жизней хороших людей спасешь. Мы и в твоих тренировках тебе поможем, ты и Сидорова своего победишь, победишь ты, а выиграют мы все!

— Вы и про Сидорова знаете? — удивился я.

— О, Моцарт, ты даже не представляешь, в какую игру ты влез с теми таблетками…