Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 25 Швы и принятое «царство»

— А что с ними не то было? — спросил я.

— С ними-то всё хорошо. Знаешь, как они в Союз попали? — прищурившись спросил меня Игорь.

Вопрос был, конечно, интересный. В моём времени всё можно было продать и купить, а тут появление американских сильнодействующих препаратов вообще казалось чем-то немыслимым.

— Он же из США приехал… — предположил я.

— Да хоть из Нигерии, через аэропорт не смог бы провезти. Это, Саш, дипломатическая почта постаралась, а значит, что его отец не шибко-то против, чтобы сынок запрещёночку контрабандную кушал. А отец Сидорова у нас кто?

— Дипломат какой-то, — ответил я.

— Неплохо для общажного Шерлока… — похвалил он меня.

Так меня называл только Армен, когда я ему шантажистов сдал. Игорь и это знает. Значит, Армен, нет-нет да, пописывает в КГБ откровенные бумажки или просто поделился с кем-то про негодяев. Вряд ли, конечно. Значит, теперь я знаю хотя бы одного, кто точно информирует Контору о моих похождениях в общаге.

— Саш, есть такая служба, чья работа тоже опасна и трудна, но направлена на разведку и контрразведку. ГРУ называется, и папа Сидорова — самый настоящий её агент. Вот его сынок, конечно, дуралей, но в МГИМО он доучится, послужит офицером, а там его как бы случайно зачислят в штат этих прекрасных парней годам к двадцати пяти. Поэтому с паренька, несмотря на то что папа теперь в Монголии, всё будет сыпаться как с гуся вода, — продолжал рассказывать Игорь, поворачивая на уже знакомую территорию с памятником Дзержинскому.

— Он же маньяк. И Родину ненавидит. Я это своими ушами слышал, — произнёс я.

— У нашей Родины работы на всех хватит. Для тех, кто котят, привязанных проволокой, спасает, — одна работа, а для тех, кто этих котят привязывает, — другая. Морально я тоже за всё хорошее против всего плохого. Но у фашистского часового, которому наш разведчик в сорок третьем бодро горло режет у блиндажа с пулемётным звеном, тоже мама есть и папа. В Мюнхене живут и ждут своего сына с победой над варварами.

И про котёнка Игорь знает. Эх, Армен, Армен…

— Фашист — враг, и на его родителей наплевать, — покачал я головой.

— Враг, — согласился Игорь. — Но с такой задачей лучше справится спортсмен. Причём чем хитрее, злее и отмороженнее — тем лучше. Сидоров бы мне не звонил, Саш. Он бы Петра в окно выкинул, через арменовское окошко спустился бы тихонько и труп в парке закопал. Ещё живого, Саш. Живого бы выкинул.

«А потом его бы сдали или Армен, или курокрады, или все вместе, и сидел бы Сидоров либо в тюрьме, либо на крючке у тебя, Игорь. Что-то вроде рыбки. Выполнял бы для вас задания всякие, марал бы руки, боясь, что тайна его всплывёт», — подумал я.

— В следующий раз выкину, — пошутил я.

— О, оживаешь! Это хорошо! Спортсмены всегда лучше к стрессу адаптируются! Ну что, пойдём шить тебя снова? — улыбнулся Игорь, и мы вышли из машины, направляясь к двери медблока.

Внутри ничего не изменилось: тот же кабинет двенадцать на пятнадцать метров с высокими потолками, те же окрашенные масляной краской в бледно-зелёный цвет стены, та же бетонная мозаика с геометрикой на полу. Как всегда — светло и чисто. И тот же врач, что «шил» меня в тот раз, мужчина лет пятидесяти в выцветшем халате, в эту ночь тоже дежурил. В этот раз он сидел за своим столом. Вот только пепельница была полной окурков, а на столе лежала какая-то книга.

— Доброй ночи! — бодро поздоровался Игорь.

— Здрасьте, — кивнул я.

— О, всё те же лица. Что, снова полный осмотр? — спросил доктор.

— Нет, парень у нас за штатом теперь, ребят тренирует в зале. Его просто зашить, снова, — проговорил Игорь.

— Снова ножевое? — удивился врач, вставая из-за стола.

— Да не, поцарапался, когда в туалет ночью шёл, — улыбнулся Игорь и, обратившись ко мне, добавил: — Смотри, Моцарт, после процедур подойдёшь к дежурному, он тебя проводит в зал. Вчера я туда материал привёз, но не успел ничего сделать. В общем, облагораживание зала — на тебе.

— А, так это и есть ваш Моцарт? — улыбнулся врач. — Наслышан, наслышан. Надеюсь, у нас тебе понравится.

— Тоже надеюсь, — прикоснулся я к начавшей зудеть ране. Гормоны стресса потихонечку отпускали меня.

— Не трогай руками! Они же немытые! — повысил тон врач. — Раздевайся до трусов и в процедурную!

— Меня же в голову царапнуло, — удивился я.

— Делай так, как док говорит, — махнул рукой Игорь и вышел из кабинета.

И я разделся до трусов, пройдя в процедурную. А врач тут же увидел повязку на ноге. Только поцокал: «А говорите, в голову только…»

Посмотрев на мою окровавленную шевелюру, он вздохнул и удалился, вернувшись с железной машинкой в руках. Несколько раз нажав на ручки, он привёл в движение стригательные пластины с зубцами. Эх, не доросла цивилизация ещё до удобных триммеров. Заработаю — куплю доку машинку, какие в парикмахерских стригут.

— Док, а можете не сбривать волосы? Мне шрам будет неудобно объяснять, — попросил я.

— Моцарт, тебе сколько? — спросил он меня.

— Почти семнадцать, — кивнул я.

— Не много ли ран для семнадцатилетнего?

— Так получилось, — вздохнул я.

— Так, ладно, — согласился он, снова уходя и возвращаясь с маленькой чёрной расчёской. — Будет больнее.

— Потерплю, — решительно сообщил я.

— Швы на груди сам снимал?

— Да, сам. Тренироваться мешали, чесались, — вспомнил я.

— Ложись на правый бок на кушетку.

И я лёг. А док подошёл ко мне и принялся осматривать мою голову, сделав пробор по ране, которая начиналась в двух сантиметрах от уха и продолжалась до затылка. Именно всё это и говорил врач во время всей процедуры, словно вёл протокол. А может, тут тоже даже стены ведут запись?..

— Глубокая резаная рана волосистой части головы с обнажением кости черепа…

— Всё серьёзно? — спросил я.

— Всё отлично! Лежи! Сейчас обработаем твой пробор и начнём шить!

Это было больно, но я старался не акцентироваться на боли. Так стоят на досках с гвоздями, так ходят по углям, так меняют отношение к закаливанию. Пять швов, десять проколов, пять тянущих стягиваний. Кровь с волос доктор убрал, смачив расчёску перекисью, промакнув губкой получившийся шов. Потом он разбинтовал мою самодельную повязку на ноге и, бурча про себя что-то, принялся обрабатывать рану и там. А потом и её предложил зашить, раз мы тут всё равно этим занимаемся. И я согласился.

Ох, ё! Как это было больно! Больнее, чем на голове, раз в пять!

— Почему тебя назвали Моцарт? Ты такими темпами на Франкенштейна будешь похож? — спросил он.

— Так получилось. Спасибо, док, — поблагодарил я.

— Ты же тут теперь ежедневно? — спросил он.

— Да, кроме выходных, — ответил я.

— Ну вот, до пятницы показывайтесь. Я дежурных медблока предупрежу, — распорядился он. — И готовь правое плечо.

— Зачем? — удивился я.

— Прививку от столбняка тебе сделаем. Тебя же явно не скальпелем в операционной ранило?

— Ну да, не в операционной, — покачал я головой, поворачиваясь к доктору плечом.

В этой болезненной медицине укол в плечо был самым безболезненным.

— Док, а почему в плечо, а не в ягодичную мышцу? — спросил я.

— Там связь лучше с регионарными лимфоузлами и быстрее формируется иммунитет, — ответил мне док.

— А… — протянул я. — Что читаете?

— Да вот, «Мастера и Маргариту» перечитывал…

— А что вам в ней особенно нравится? — спросил я.

— Линия Иешуа, — ответил мне док.

— У вас из журнала «Москва»? — спросил я, помня Анины чтения.

— Нет, у меня лимитированная 1973 года, без цензуры уже. Интересуешься?

— Один из моих любимых писателей, — проговорил я, умолчав про всю линейку, например, что второй — Сергей Лукьяненко, который, наверное, ещё не написал ничего из своего «первого» и уж тем более не написал еще «Дозоров», а значит и не появилась великолепная любовная линия светлого мага Игоря и тёмной ведьмы Алисы Донниковой.

— Я могу дать почитать. На пару дней управитесь до пятницы? — спросил врач.

— Управлюсь, — кивнул я.

К дежурному я подошёл уже с книгой. И когда я поднял глаза, то узнал Седьмого. Молодой лейтенант в зелёной армейской форме с пистолетом в открытой кобуре на поясе сидел и смотрел на меня. Странно, что меня пропустили без досмотра, — видимо, Игорь подал какой-то знак.

— Доброго рабочего дня. Меня надо проводить в борцовский зал, — произнёс я.

— Уже утро почти, — ответил лейтенант. — Пойдём, Моцарт, как только помощник из туалета вернётся.

Помощник в звании прапорщика вернулся, и в нём я узнал Девятого. Он меня, конечно же, тоже узнал и даже спросил:

— Что, Моцарт, бандитская пуля?

— Говорят, что поцарапался, идя в туалет в темноте, — улыбнулся я.

— Хорошо, что не убился, — ещё шире заулыбался Девятый.

— И мне ещё тетрадь нужна. Первый обещал, — проговорил я.

— Нет, тетрадь уже в том корпусе получишь у дежурного. Тут медицинский блок. Проводишь Моцарта? — попросил Седьмой Девятого (именно попросил, а не приказал).

— Да, давай, — кивнул Девятый и махнул мне: мол, иди за мной.

Я шёл медицинскими коридорами с закрытыми дверями, несколько раз спускался и поднимался, пока не прибыл к двери с окошком, в которую Девятый постучал. Через некоторое время я увидел Второго. Это был старший лейтенант, тоже в зелёной форме. Он подошёл к окну, произнеся холодно:

— Вязьма.

— Абакан, — быстро ответил Девятый.

— Неверно. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы я привожу оружие в состояние боевой готовности и командую: «Стой, стрелять буду!»

— Зае#@л! — выдохнул Девятый. — Давай, я в дежурку схожу ответ прочту, если тебе тут скучно!

— «Зае#@л» — ответ верный, — произнёс Второй, и его лицо расплылось в улыбке.

— Очень б@##ь смешно! — покачал головой Девятый. — Принимай Моцарта, короче.

И, развернувшись, ушёл в коридоры своего блока.

Услышав вслед: — Стой! Стрелять буду! — он издали послал на три буквы, от чего Второй ещё шире заулыбался, глядя на меня через окно. Железная дверь открылась, и меня впустили.

— Что-то рано ты в зал? — спросил меня Второй.

— Так получилось, — пожал я плечами, ловя себя на мысли, что говорю это уже в третий раз. — Книжку без пароля смогу вынести?

— У дока взял? — уточнил Второй и дополнил: — После осмотра, что грифов «Секретно» и «ДСП» нет.

— И мне бы тетрадку получить, — попросил я, идя впереди старлея.

— Пустую тетрадку номер один, чёрного цвета, с шестьюдесятью четырьмя прошнурованными, пронумерованными листами, скреплёнными мастичной печатью, с надписью «Методика боевой и физической подготовки», с грифом «ДСП»? — уточнил он.

— А белых не было? — пошутил я.

— Нет, Петька, перебили мы всех белых! — на серьёзных щах ответил Второй.

Мы шли через не очень длинный коридор, снова через уже другую дежурку, где я увидел незнакомого мне усатого старшину, сидящего за стеклом. Второй сказал мне ждать, и я встал перед стеклом. А после Второй вышел из двери и выдал мне ту самую чёрную тетрадь и журнал, в котором было записано слово «Зал», и попросил меня расписаться за ключи, которые тоже выдал.

— Дальше помнишь путь? Прямо и направо до упора? — спросил он меня. Я кивнул, на что получил благословение в виде крестного знамения: — Ну и иди тудЫ с миром!

Как говорила у нас молодёжь, старлей похоже был всегда на приколе. Ну, по крайней мере, с теми, с кем позволяла его должность. И я пошёл туды, куда был послан, нашёл зал и, открыв его ключами, щёлкнул выключателем слева от входа. Белые лампы включились с характерным жужжанием не сразу, будто нехотя предстало моё новое царство. Уж не знаю, надолго ли я тут, но пять рублей за тренировку звучало очень прилично. Я открыл тетрадь и под чёрной обложкой нашёл пятирублёвую купюру — хоть что-то хорошее в этом дне.

Пройдясь по помещениям зала, я понял, о чём говорил Игорь — он же Первый, он же товарищ капитан Смирнов. Маты были навалены друг на друга. Они лежали на жёлтых дзюдоистских татами в зале, где я проводил ударную тренировку. В помещении с мешками по самому центру лежала огромная куча тряпок, совершенно разных, принадлежащих разодранной хлопковой одежде. Была в зале и ещё одна дверь помимо ведущей в раздевалку — деревянная, подписанная как «Зал №3». Я открыл её, входя в темноту, щёлкнув ещё одним выключателем — тоже слева. Заработали вентиляторы вытяжки, включились лампы, и моему взору предстал железный зал с тяжелоатлетическими тренажёрами и свободными весами: гантели, штанги (с олимпийскими грифами), гири от 16 до 32 кг — целое множество и, конечно же, блины (они же диски) под олимпийские грифы.

Я присвистнул. С железом у хмурых «чекистов» было лучше, чем с единоборством, по крайней мере, в Вороне. Да и железный зал был метров 400. Значит, борцовский — 60, ударный — 25, а железный — 400… Покачав головой от такой вот несправедливой статистики, я решил тут всё исправить. Хоть душевые и туалет есть, с вытяжкой, пускай и только в железном зале, — всё не как у Кузьмича было до моего прибытия в его секцию.

Оставив тетрадь в раздевалке, я начал с борцовского зала: распределил маты по стенам, протёр татами от пыли найденной в туалете шваброй. Потом я пошёл в зал с мешками и, сняв мешок по центру с цепей (для чего воспользовался другими мешками, лежащими по углам, с порванными подвязками), открыл его сверху (благо там была шнуровка, а не шов), с трудом высыпал содержимое мешка в угол. Это был мокрый песок, слежавшийся, почти превратившийся в камень. Осмотрев брезент, я понял, что туда запихивать ничего нельзя, особенно легкогниющую тряпку. Вывернув его наизнанку, я отнёс его в железный зал, повесив сушиться на силовую раму, совмещающую в себе ещё и турник. То же самое я сделал со всеми другими мешками. Можно сказать, разобрал зал для бокса. Изрядно подзадолбавшись и вернувшись в раздевалку, я взял тетрадь в руки и понял, что писать-то мне нечем.

Ну ладно, пойду снова на поклон ко Второму. Может, вновь перекрестит или по-старославянски пошлёт к лешему. Взглянув на часы, я понял, что сейчас ровно шесть, и ровно час до прибытия второй группы «цифр». Я должен успеть.

Придя в дежурку я заметил невысокого подполковника, кругленького усатого тоже в зелёном, но без кобуры на ремне. Двое цифр стояли у дежурной части по стойке смирно.

Подпол повернулся ко мне, и нахмурив брови спросил у цифр, — Это чё за пацан?

— Никак нет, не пацан, Моцарт! — отрапортовал Второй.

— О как. — удивился подпол, а я думал он больше и старше.

«Сюрприз-суюрприз я меньше и младше!» — пошутилось у меня в голове, но в слух я сказал только, — Здравия желаю товарищ подполковник.

— А вот как раз и пообщаемся. Пойдём в зал. — кивнул он направляясь ко мне.

— Товарищ подполковник разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту. — спросил я.

— Ну давай. — ответил он вместо «разрешаю»

— Товарищ дежурный, разрешите ручку и листок бумаги. — попросил я

И старлей молча и быстрым шагом удалился в дежурку принеся от туда и ручку и листок.

— Спасибо. — кивнул я.

— Ручка тебе, Моцарт, зачем? Как зовут кстати? — поинтересовался подполковник.

— Александр Медведев. — ответил я.

— А меня Иван Петрович Шипицин, я заместитель директора Конторы по тылу. Завхоз над завхозами, если по простому. Так зачем бумажка с ручкой?

— Ручка чтобы план писать тренировок, а бумага чтобы записать все недостатки вверенной мне территории. — бодро ответил я.

— О как, прямо недостатки, вверенной тебе территории? Ну пойдём посмотрим недостатки… — широко улыбнулся он, — Все бы у нас ответственность сразу на себя брали за вверенные им территории и экипировку, с пылу, с жару, а то только рапорта о несоответствии пишут.