Я – борец! 2 Назад в СССР

Глава 8 Общажный Шерлок

— Его нельзя оставлять тут, он же погибнет! — произнесла Аня, гладя котёнка.

Логика против эмоций. С одной стороны, Аня права, а с другой — куда его? В общажную комнату? Как скоро об этом узнает комендант? После первого же «мяу»! Мало того, уход за котом — дело серьёзное, а судя по состоянию ботанического уголка, к этому никто тут не готов. Формально правила общежития животных не запрещали, но надо договариваться с комендантом, а она часто сразу же встаёт на негативную сторону вопроса.

Кроме того, организация и обслуживание отхожего места животного, кастрация, чистка одежды от шерсти… С другой стороны, без кота и жизнь не та. Надо будет у Армена уточнить, как тут всё устроено. Вряд ли я, как в 2025-ом, найду чисто ветклинику — скорее всего, они все подчинены совхозам и фабрикам, а ветеринары к домашним животным вообще не будут знать, с какой стороны подходить. Хотя я могу ошибаться.

— Готова к шерсти на платьях и туалет для него каждый день чистить? — спросил я Аню.

— Я его в деревню к маме отвезу, там мышей будет ловить. Надо до выходных подождать только.

— Ладно, что с тобой делать. Пошли. — Приобнял я Аню, и мы двинулись обратно.

По пути до общаги котейка ожил и начал выпускать когти, причиняя Анне лёгкий дискомфорт. Подойдя к окну Армена, мне пришлось кидать камушек. Предприниматель уже заметил нас и спустил лестницу.

Я взял котёнка на грудь и полез наверх. Когда мы поднялись, я отдал его Ане, сказав, чтобы шла в комнату, куда я тоже скоро приду.

— Что за тигр, брат⁈ — удивился Армен.

— Это кот, — серьёзно проговорил я.

— Я, брат, вижу, что кот. Комендант тебя за него без хлеба съест.

— Это временно. Кот в деревню к Аниной маме поедет.

— Понял тебя. Желаю удачи спрятать его. Если что, вы его через проходную за пазухой пронесли! — нашёл прикрытие для себя, на случай моего провала, Армен.

— Естественно. Случай… Тут такая хрень — меня кто-то шантажирует с третьего этажа. — И я показал ему записку.

— Кота только сегодня завёл, а уже шантажируют? Быстро это они! — покачал головой «комерсант».

— Кто может так сделать, не знаешь? — спросил я.

— Эх, брат, если бы я знал… — вздохнул Армен и, подойдя к шкафу, вынул оттуда похожую на мою аппликацию.

«Теперь с каждого, кто проходит через твоё окно, будешь платить нам по 3 копейки! Ещё раз обманешь — и такса вырастет до пяти!» — гласила записка, состоящая из вырезанных букв.

— А раньше сколько было? — спросил я.

— Сначала в рот труба шатал эти записки, и ценник вырос до двух копеек. Потом я подумал: «Ну кто знает, да? Сколько через моё окно ходит?» — и вчера пришла эта. Следят что ли за мной.

— Понял тебя. А выселить их будет возможность, если найдём, кто? — спросил я.

— Скомпрометировать, брат, сможем! Так надо найти сначала.

— Найти и перепрятать, — вздохнул я. — Смотри, что мы имеем: у нас есть тот, кто имеет доступ к ключам от комнат, потому что комиксы эти резались у Насти — ну, отличницы нашей.

— Настю знаю, брат. Комиксов не знаю.

— «Весёлые картинки» — журналы у неё резали в её отсутствие. Итак: шантажист с третьего этажа, их двое, и их окна выходят на твою сторону, чтобы наблюдать за твоей комнатой.

— Ты Шерлок Холмс, брат, настоящий! Но это всё равно много подозреваемых. — покачал головой мой собеседник.

— Мы знаем, что это кто-то оставшийся тут, у кого зачёты и экзамены все сданы. — рассуждал я.

— Я было на тебя подумал, если бы ты мне эту записку не показал.

— Почему на меня? — удивился я.

— А у нас отбитых не так много, брат.

— Смешно, — улыбнулся я. — Если найду мерзавцев, с тебя персональный-вход для меня и моей девушки — по 5 копеек.

— Не вопрос, брат! Ты только найди.

— А до скольки и куда они тебя просили деньги приносить? — спросил я.

— Каждую ночь под красную фиалку — вторая в третьем ряду, если сверху считать.

— А если снизу, то вторая во втором? — переспросил я.

— Ты что, брат, не русский? Кто снизу считает?

— У меня по математике отрицательная оценка, — пошутил я.

— Это ничего. Вот Шерлок Холмс вообще в круглую Землю не верил.

— Скоро такая теория трендом будет. Подожди маленько, — ответил я.

— Откуда знаешь, а?

— Предполагаю. — пожал я плечами в знак неуверенности.

Сразу же вспомнилась песня Юрия Лозы про маленький плот и вообще вся движуха с так называемыми плоскоземельщиками. Забавные ребята, уж не знаю, кто запустил этот вброс в общество, но люди на полном серьёзе считают, что земля плоская, космоса не существует, а по небу летают два фонаря — луна и солнце, а то, что вода, когда в слив раковины уходит, закручивается всегда в одну сторону, а на другой стороне планеты, к примеру в Австралии, почему-то в другую, к делу не относится. Гагарин в диком ужасе бы был, когда ему бы сказали: «Мол, Юра, ты не переживай, полетаешь над земным диском, сфотаешь черепаху, слонов! Не переживай, она не вертится, а то бы вода вниз стекла».

Я улыбнулся. Без, как говорит молодёжь, без фриков скучно было бы жить, а для тех, кто в школе не учил физику, мир будет полон магии.

— Армен, а есть тазик и старая газета?

— Есть, дорогой! Пойдём! — и «коммерсант» повёл меня в туалет, где ключом открыл подсобку закрытую на навесной замок и выдал мне эмалированный жёлтый таз с чёрной обводкой, там же вытащил из пачки, связанной верёвкой, стопку газет и пояснил: — Макулатура, брат.

— Что макулатура — это я вижу, ключи у тебя от каморки уборщика откуда? — спросил я.

— Веники, тряпки и даже вёдра, брат! — он приблизился заговорщицки ко мне и произнёс: — Воруют! А макулатуре и подавно ноги приделают! Поэтому и запираю!

— Не, ты не понял, почему у тебя, а не у уборщика ключи?

— Ты чё, брат, я ж и есть уборщик. На первом и втором этажах. Работаю по 2 часа в день, имею свои 45 рублей в месяц плюс бесплатный проездной. — удивился он, словно для меня это должен был быть известный факт.

— Братух, и ты доступ к доске с ключами коменданта имеешь? Да? — спросил я.

— Да, — кивнул он.

— И другие уборщики имеют?

— Ну да.

— А кто на третьем и четвёртом убирает? И где живёт? — уточнил я.

— Караськов Олег с 318-й… Ты думаешь, что он мог?

— Я склонен подозревать всех, а ты подозревал меня, — пошутил я и дополнил: — Он мог, тоже.

— Но у него окна на фасад выходят.

— Зато у Насти с 308-й на тыл, где он, предположительно, караулил тебя, разрезая «Мурзилку» на буквы. Спасибо, я проверю эту версию и спасибо за таз! — поблагодарил я.

— Кстати, зачем тебе таз, брат?

— В Китае пытка была такая: берёшь человека, привязываешь тазом к пузу, туда крысу и нагреваешь таз на костре, и крыса начинает пробираться через тело пытаемого. Ты против?

— Брат, мне для хорошего дела ничего не жалко — ни крыс, ни тазов, ни уборщиков, а если это он, то он давно зря ставку занимает. — выдал он, улыбаясь шутке. На этом и попрощались.

А я пошёл на свой этаж, а точнее на кухню своего этажа. Открыв холодильник, я окинул взглядом продукты, там лежащие: все имели свои бумажки, приклеенные на изоленту, а кое-какие и на клей. Но мой взгляд упал на початый треугольник молока с циферкой 319. Молоко я взял, положил в таз, а сам пошёл к комнате 319 и, положив на бумажку 16 копеек, просунул под дверь. Некогда просить, неловко будить, всё объясню потом. И со всем этим добром пошёл уже к Ане.

В комнате 406 царила идиллия. Тут были Гена и Женя и Аня, а кот Рыжик лежал у неё на коленях и урчал под непрерывными поглаживаниями обоих девушек.

— Так, — я поставил тазик у окна, а молоко на стол, далее измельчил газету и насыпал её в тазик и, взяв со стола ножницы, отрезал треугольник молока так, чтобы получилась треугольная в основании миска, произнеся: — Как только начнёт искать, куда «сходить», садите в тазик. Провороните — получите лужу. Не стесняйтесь наказывать за лужи и мягкие «мины», но в лотке, то есть в тазу, только поощрять и гладить.

— Саш, ты такой молодец! Я и не подумала! — восхитилась Аня.

— Реально, здорово, — пробасил Генка.

— Ребята, вам хороших посиделок, а я, пожалуй, спать. — Выдохнул я, вспоминая сегодняшний день. Обнять и плакать.

И если предыдущая моя жизнь напоминала мне «День сурка», то эта напоминает мне пейзажи за окном мчащегося поезда. Стук сердца как стук колёс, бегущие деревья как люди и события, неудобная полка, чтобы не мог расслабиться, и что-то вредное, съеденное на прошлой станции, потому что пришлось приседать без штанов в пахнущем туалете в конце вагона. Но сделано было реально много. Что даже голод не сможет помешать мне уснуть. Зайдя в свою комнату, я разделся и, выключив свет, подошёл к окну. Взглянув, на мои глаза попалась парочка ребят с пятого этажа, которые поднимались по лестнице Армена. Шантажистом займусь завтра, как и перевязкой ноющего шва, как и улаживанием дел с техникумом, а вот что я мог сделать сейчас, так это достать своё фото и, посмотрев на Сашу Медведева прежнего — без мускулатуры, с болезненным лицом, — перевернуть его и раз тридцать у себя в голове произнести шестизначный номер капитана Смирнова. Пусть будет в памяти, на всякий случай. Хотя работать на КГБ я не очень-то хотел, однако такое сотрудничество может стать взаимовыгодным. Номер был вырван из фото и положен в один из моих конспектов, а фото… а фото я разорвал на мелкие куски и, собрав на ладони перед открытым окном, сильным выдохом отправил его по ветру вдоль общажной стены.

Тебя больше нет, Саша Медведев. Теперь вместо тебя — Медведь.

Утро среды, 6 июля 1983 года, встретило меня солнцем в окно, и, встав, я выдохнул чуть сдавленно-стон. Порез на груди никуда не делся, зато на Генкиной кровати появилась Аня. Она спала сверху, не накрывшись одеялом, в верхней одежде. А на столе стояла гречка, приправленная, судя по запаху, сливочным маслом, и записка.

«Я не стала тебя будить. Гена и Женя „выгнали“ меня к тебе, уединившись у нас, и я сварила тебе гречку, ты ведь ничего не ел сегодня. Твоя Аня!»

Идиллия. И я, подвинув тарелку к себе, принялся есть холодное блюдо. Вода в кружку тоже была набрана и стояла рядом с тарелкой. И, поев, попутно составив план на день, я оделся и, взглянув на лежащую Аню, подошёл к ней.

Вчерашнее платье в горошек всё ещё было на ней и за ночь задралось до линии бёдер, обнажая салатовые трусы с рисунком из завитушек и цветочков, и прекрасные стройные ноги.

«Была бы моя, спали бы вместе», — ответил я мысленно на записку и, прикоснувшись рукой к подолу платья, поправил его, чтобы закрывало бёдра, а потом подошёл к своей кровати и, взяв своё одеяло, накрыл девушку им.

Зачем снимать комнату у Армена, если можно просто жить парами в разных комнатах. Это мы с Аней что-то тупим, а Генка с Женей полноценно живут. Ну да, это лирика. И, одевшись в рубаху и брюки, я вышел из комнаты.

Белый свёрнутый пополам тетрадный листок в клеточку полетел вниз, плавно спланировав к моим ногам. В этом времени вообще, похоже, люди предпочитают писать, чем говорить. И, подняв записку, я прочёл печатный текст, обведённый видимо карандашом с какого-то трафарета:

«Ты проигнорировал требования, и потому сегодня такса выросла до 15 рублей!»

Фига! Чем вы её кормите, эту таксу, что она так растёт? Это ж надо в комнату возвращаться, чтобы ответ писать. Хотя настроение было такое, что хотелось ещё раз посмотреть на Анины ножки и, уединившись где-нибудь, положить на этот листок то, что комсомольцы ни на что не кладут, и обвести. А уже потом эту картину отнести под пальму. Но я сдержался от ответного письма. Я же не писатель и уж тем более не художник. А просто пошёл в 318-ю комнату.

Итак, у него, у этого Караськова, могли быть ключи от комнаты Насти, и оттуда же он мог наблюдать за тылом общаги, теоретически. Подойдя к двери, я постучал. Никто не открывал, и я постучал ещё раз. Снова слушая лишь тишину за дверью. Взглянув на часы, я осознал, что сейчас 8 утра, и хозяин сего жилища скорее всего уже отработал на своей работе, а может ещё где-то тут моет. Однако пол под ногами был сухой.

О, точно, 319-ая! Я взглянул на дверь по соседству. И пошёл и постучал в неё. Мне открыли не сразу, сначала раздались шаги, а потом в дверном проёме появился паренёк. Я знал его — это Жилин Егор, и его глаза уже не были заспанными. Увидев меня, он открыл рот, а брови поползли наверх. Очень странная реакция, словно он удивлён и слегка напуган.

— Дарова, слушай, я твой пакет из холодильника с молоком ночью взял, шибко пить хотелось, тебя не стал будить, деньги тебе под дверь засунул, норм всё? — спросил я, протягивая руку Егору. И, пожимая руку парню, я ощутил, что она мокрая от пота.

Хищник на то и хищник, что когда он видит, как жертва убегает, его рефлексы просто не дают ему выбора, и вот уже барс бежит, преследуя горного козла. В моём случае медведь почувствовал запах падали…

И я, подняв сцепленные в рукопожатии руки, развернул его кисть так, чтобы видеть пальцы — чёрные, отблёскивающие в простом карандаше.

— Что, к черчению готовишься? — спросил я, широко улыбаясь, понимая, что я близок к разгадке.

— А-а-а, — протянул он, и я дёрнул его на себя, словно хотел запустить его через плечо, и, врезавшись парню в живот, оттолкнул его в комнату и зашёл сам.

— Медведев, ты чего⁈ — спросили у меня из глубины комнаты.

А в глубине комнаты был стол, накрытый простынёй, и сидел на кровати Олег Караськов, тот самый сосед из 318-й.

— Что-то мне кажется, Егор, что я тебе 16 копеек за пакет молока зря отдал, — проговорил я лежащему на полу задыхающемуся парню. Повернувшись, я закрыл за собой дверь.

— Ты чё⁈ Совсем офонарел? — спросил у меня Караськов, вставая и идя на меня. — Выйди вон, а то я не посмотрю…

На что там Олег не хотел смотреть, я уточнять не стал, а пробил правый лоу-кик прямо по его левому бедру.

И крик падающего соседа оглушил меня и наверняка всех поблизости.

— Вы совсем дурные, да? — спросил я, присаживаясь на корточки и показывая им записку, написанную через трафарет. — Вы не понимаете, кого можно шантажировать, а кого нет?

— Ды ты о чём, блин! — вопил Егор.

— Какие ваши доказательства? — произнёс я с акцентом и сам же себе ответил вставая: — Кокаином!

Простынь была приподнята со стола, а под ней лежали и трафареты, и записки, и даже нарезанные буквы из «Весёлых картинок».

— Я хер его знает, что с вами сделают люди, когда узнают, кто их шантажировал! Ладно, вы бы цены нормальные ставили всем, как Армену, а мне-то с какого перепугу сначала десять, а потом 15 зарядили⁈

— Да потому, что у тебя деньги есть от родителей, и курицу ты воруешь, а это несправедливо, а Армен вообще хуже фарцовщика — проходную сделал из своей комнаты! — простонал Олег.

— Э, стоп, бесы, стоп! Курицу у меня украл кто? Кто журналы для больного парня порезал? А вот эти все записки для кого? — я взял со стола записку и прочитал:

«Если принесёшь ещё 10 рублей, твои родители не узнают об аборте!», «Оксана и Вероника узнают о том, что ты тайно встречаешься с ними обоими, если не принесёшь 5 рублей!», «Я знаю твой маленький секрет, с тебя 3 рубля до вторника! Положи под красную фиалку!»

— Вам головы что ли отвернуть прямо тут? — серьёзно спросил я.

— Погоди, Медведь! Давай с нами, в долю! — прохрипел Егор, садясь на пол. — В самом худшем случае это стабильные 50 ₽ в месяц, даже если на троих делить!

— Так, Болик и Лёлик, давайте я с вами поговорю на вашем языке. С этого дня вы, черти, прекращаете эту деятельность и устраиваетесь на работу, вот на фабрику «Красное крыло», вместо меня. А если я ещё раз узнаю, что вы кого-то шантажируете, что руки вам при задержании переломаю и ментам сдам! Вместе с вот этим вот компроматом! — показал я на стопку записок. — Ну или сначала обнародую про вас информацию, а уже потом сдам. И, раз вы так любите ботанический уголок, то взяли бритвы, взяли кастрюли и вёдра, и марш со мной на второй этаж!

С этими словами я сгрёб записки со стола в топку и вышел из комнаты.

Можно смотреть вечно на несколько вещей: на огонь, на воду и как шантажисты отмывают аквариум, пропалывают водоросли и облагораживают фиалки. Это они ещё не знают, какая судьба их ждёт в дальнейшие два года обучения в Вороновском приборостроительном…

— Привет, Медведь! — обратился ко мне голос сзади.

Внимательность, блин! Надо как-то её тренировать! А то зарежут со спины фанаты моего доброго пути.

Я обернулся. Передо мной стоял Дима, Дима Ларионов — тот самый, кто недавно принёс мне весть о киллере и о том, что тёмный мир Ворона признал меня Медведем и, на всякий случай (до выяснения их блатной правоты), запретил всем со мной тренироваться.

— Привет, — ответил я.

— Разговор есть, — произнёс Дима, и его мимика выражала доселе незнакомые мне на его лице чувства: тревогу, грусть, сожаление?