Зеленое солнце

13

… совсем рядом, в высокой траве, прыгала какая-то невзрачная лесная пичужка и звонко чирикала, требуя кормежки. Назар и Милана попеременно отламывали куски булки и крошили ей, чем она была весьма и весьма довольна и не особо спешила покидать облюбованное местечко в стороне от всеобщего веселья.

Солнце, уходя уже совсем низко к горизонту, почти ложась на него, тускнело и больше не слепило. Его алые всполохи на поверхности воды играли с сознанием, чуть путая мысли. И совпадали оттенком с цветами на рукавах Миланкиной сорочки. Оттеняли ее кожу, и он почти не мог оторвать глаз от линии ее плеч и ключиц. Хотелось положить на них ладони, пальцами ощутить гладкость, скользнуть по спине, задевая каждый позвонок. Приникнуть губами к шее, вызывая дрожь и мурашки в ее теле, а потом прижать к себе, сильно и жарко, чтобы уже ребрами чувствовать мягкость груди, остроту сосков, понимать, что она отзывается на его прикосновения.

И все эти вспышки желания Назар гнал от себя, боясь поспешить и натворить дел. Довольно того, что они говорят. И что они вдвоем. И что она, вроде бы, тоже довольна, как та пичуга, требующая добавки в траве.

— А ты много где заграницей бывала? — спрашивал он, впервые не наталкиваясь на стену ее деловитости, от которой чувствовал себя дураком.

— Можно сказать, что много, — сказала Милана, отвлекаясь от птицы. — Меня с детства родители возили, теперь сама езжу. Сейчас вообще-то я тоже должна была быть в Испании, но папа решил иначе.

— Строгий он у тебя?

— Да по-разному бывает. Иногда строгий, иногда любое желание исполняет, — пожала она плечами и рассмеялась: — А иногда к нему просто нужен правильный подход.

— Значит, ты не нашла к нему подхода на этот раз? За что вообще девушек ссылают вместо Испании в Рудослав?

— За то, что поступают по-своему. Ну это в моем конкретном случае, — Милана подняла глаза на Назара, потом огляделась по сторонам. — Хотя вот именно сейчас мне даже нравится. Интересно. Я никогда не бывала раньше на народных праздниках, ни у нас, ни заграницей.

— Да обычный массовый пикник на природе. Старики еще традиции помнили, а мы так… в общих чертах. Мне баба Мотря рассказывала, она и купальский венок со свечой на воду пускала с подружками. Ее долго, дольше всех плыл и… представляешь, доплыл отсюда и до самого выгона на замостье, где как раз Шамрайские земли начинались когда-то. Ей тогда так и сказали, что на тот берег замуж пойдет, а она не верила. У них с дедом разница была большая, да и женат он был тогда.

— А моя бабушка, чтобы заставить меня каши есть, убедила меня, что иначе я вырасту некрасивой. Чаще всего кукурузную варила, еще и шкварки в нее добавляла. Было вкусно, но не так как у вас. Хотя, наверное, невозможно сделать одинаково.

— Конечно, невозможно! Где ни будешь есть — везде по-разному будет. Можно еще грибы класть. А видов грибов много, и все отличаются. А еще брынзу. Вот моя баба Мотря делала самый вкусный на свете банош, но у нее обязательно козий сыр был. Есть люди, которые прямо смотреть на него не могут, да и в двух соседних хозяйствах он по вкусу получается совсем непохожий. У коз породы разные, едят они тоже разное, хозяйки все свои секреты приготовления имеют. Кто-то из коровьего молока брынзу кладет и не парится. Кто-то магазинную, а кто-то овечий добывает. И чем дальше в народ, тем сильнее диковинки. Вот я в армии служил, так там городские вообще из каш знали только овсянку и манную. Тебе еще повезло с бабушкой!

— А ты откуда столько знаешь? — спросила Милана, ошалело слушая его кулинарную тираду.

— Ну так… простой сельский парень, — рассмеялся Назар, а потом спешно добавил: — У меня мать только сейчас вся такая хозяйственная, а раньше… дядя Стах обслуги в доме столько не имел, когда они в Кловске жили, мама готовить не любила, моталась по всяким выставкам или в отпуска, и часто спихивала меня к бабке. Ну а мне жрать что-то надо было? Пришел как-то к бабе Мотре и говорю: а давай ты меня научишь, чтобы мама тоже вкусно ела? Потому готовить я умею и даже говорят, что неплохо.

— Ого! А я только макароны умею, и то… so-so, — неожиданно она сунула свой любопытный нос в его тарелку и спросила: — А это что? У меня такого не было.

— Ты ж сказала, что не будешь. Кнедли это! Из картошки! Ну как ленивые вареники, но в соусе.

— Ты б сразу объяснил по-человечески! — возмутилась Милана и, не успел он и глазом моргнуть, как подцепила вилкой кнедлик и сунула в рот. Скорчила умильную рожицу и пробормотала: — Вкусно!

— Еще б невкусно! — хохотнул он, автоматически протянул ладонь, чтобы вытереть уголок ее губ, на котором осталась белая капелька, и только потом понял, что делает, когда уже дотронулся, и так и замер, держа большой палец у ее рта, а остальными чуть касаясь подбородка. Потом неловко отдернул руку и пробормотал: — … сметана с жареным луком — всегда… вкусно.

— Ой, дети, и вы пришли! Назарчик! Что ж ты не говорил, что Милашечку позовешь! Надо было всем вместе! — раздалось в этот момент прямо над их головами, что заставило Назара вздрогнуть и наконец оторвать взгляд, примагнитившийся к лицу Миланы, вверх, туда, где над ними возвышалась мама, хоть и ростом невеличка, но против них, сидящих, в несколько более выгодном положении.

— Тебе некогда, на тебе вся организация, — ответил Назар.

— И что? — вскинула Лянка брови, а потом ее осенило: — Ох, Назарчик, совсем забыла тебе сказать — там же мужики когда после твоего отъезда аппаратуру подключали, то что-то так хрипело и рипело. Боюсь, как бы не повредили, нам еще назад в ДК это все возвращать. Пойдем, глянешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ма, и в ДК есть кому посмотреть, ну при чем тут я!

— Но Назарчик! Ты же в этом немножко понимаешь!

— Ты предлагаешь вырубить музыку, пока я буду разбираться? Играет? Играет! Вот пусть дальше играет.

Ляна обиженно поджала губы и снова повернулась к сыновьей спутнице:

— А тебе, Миланочка, нравится?

— Ага, — сосредоточенно продолжая жевать, сообщила та, — интересно. Весёленько. У вас всегда так?

— Нет, — пожала Ляна плечами, — но в ночь на Купала — как правило именно так. Какая блузка у тебя красивая. Не очень-то традиционная, но тебе идет. Только плечи больно открытые, комары покусают.

— Ма! Как нравится, так и одевается! И комаров здесь нет!

— А по-над речкой — тьма, неба не видно!

— Это… это что-то значит, да? — озадаченно подала голос Милана.

— Загрызут! Давай платок тебе принесу, — со всей заботой обратилась к ней Ляна.

— А-а-а, — облегченно выдохнула Милана. — Нет, не надо. Спасибо вам, Ляна Яновна. Если надо будет — мы сами что-нибудь придумаем.

— Да, ма, мы сами разберемся, — стремясь поскорее от нее избавиться, подхватил Назар.

— Ну смотрите… разбирайтесь… а то и так все шеи уже на вас посворачивали, — вдруг буркнула Лянка и, развернувшись, помчалась к сцене, возле которой было еще и что-то вроде «штаба организаторов».

На несколько секунд стало тихо. Даже колонки и правда вырубились, зато тонко-тонко зазвенели бабьи голоса в стороне, гораздо ниже по реке, выводя до кома в горле красиво:

— Не обращай внимания, иногда на нее находит, — резко проговорил Назар. — Когда поступаю по-своему. Но меня ссылать некуда, я и так в Рудославе.

— Ну да, — улыбнулась она, внимательно разглядывая парня. А потом снова врубили колонки, и, кажется, дело было вовсе не в их неисправности. Просто принимали заявки, что поставить дальше.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Аня, Аня, не пялься ты на них! Перестань! — Надин возмущенный голос не долетал сквозь музыку слишком далеко, но именно так раз за разом она повторяла побледневшей лучшей подруге, когда у той задрожал подбородок и заблестели глаза. — Давай лучше уйдем, что тут делать?»

Но Аня ее не слышала, прицепилась к опешившему Надиному мужу и горячо просила:

«Лукашик, пожалуйста, подойди к нему, а! Позови к нам».

«Анют, ну как ты себе это сейчас видишь? Не один же он», — растерянно озирался Ковальчук, которого жена уломала сюда явиться только затем, чтобы помирить Аню и Назара, потому как «между ними кое-что произошло, и они запутались». А оно… вот как, значит, запутались.

«Ну и пусть, приведи!» — настаивала Аня, ничего не желавшая замечать.

«Хватит, возьми себя в руки, что люди скажут?»

Ей было все равно. Она ведь тоже видела только Назара. Смотрела только на него и сама ни за что не смела приблизиться. Из всех на свете людей только его гнева она боялась — что ей за дело до прочих?

А люди говорили. Говорили. Конечно, говорили, жаля и не жалея. До тех пор, пока она не рванула прочь узкой дорожкой вдоль реки, желая только одного — исчезнуть в темноте, начинавшей скрывать землю в эту особенную Купальскую ночь.

Теперь уже небо казалось густой вязкой темно-фиолетовой пропастью, в которой едва-едва начинают проглядывать звезды, а река отражала не закатные лучи, а искры огней с берега, где горели костры, вокруг которых сейчас творилось главное действо. Молодежь подтягивалась со всех сторон, кто потанцевать, кто хоровод поводить, кто посидеть у огня.

Пламя — манит. Мотыльки летят на него, не в силах перестать, даже когда уже гибнут. Да и человек перестать не может, как ни болят глаза.

А Назар смотрел на Милану, не до конца еще понимая, что она и есть — его пламя, но и не в силах отвернуть от нее взгляда. Вот бейсболка эта дурацкая, покрывающая голову. Вот глаза — издалека большие и темные. Вот носик — немножко лисий, острый, хотелось коснуться его пальцем и почувствовать кончик — мягкий или нет. Вот губы, вызывавшие единственное желание — ласкать их, как он никогда ничьи губы еще не ласкал. Вот бы они ответили. Вот бы шевельнулись навстречу ему! Назар сглотнул, подхватил один из ароматных травяных венков, в огромном множестве наплетенных девчонками и лежавшими то тут, то там на лужайке, пока стоял в очереди, пытаясь пробиться к столам. Потом забрал стаканчики с вином, завернул в салфетку несколько ломтиков сыра и со всем этим скарбом двинулся к их пледам.

— Была тыквенная водка, но я не люблю, — проговорил он, протягивая ей добытое. — Сними кепку, а.

— Водка посреди лета — это сильно, — съязвила Милана, подняв к нему голову и забирая из его рук вино. — А чем тебя моя бейсболка не устраивает?

— Устраивает, но надо проверить кое-что.

— Ну если тебе надо — ты и снимай!

— Сама напросилась! — заявил он и решительно взял ее головной убор за козырек, стащил его и отбросил на плед, после чего поморщился, изучая узел волос, давая себе слово, что однажды она обязательно разрешит ему заплести ей косу. А после нахлобучил на ее аккуратную головку венок. — Так-то лучше!

Она потрогала венок рукой, аккуратно ощупывая цветы, улыбнулась и пригубила вино. То оказалось густым, очень сладким, с насыщенным ягодным вкусом. И уже после второго глотка ударило в голову. Милана подняла заблестевшие глаза на Назара и весело сообщила:

— Вино больше не приноси, а то я могу начать буянить.

— И что ты делаешь, когда буянишь?

— Я? — подалась она к нему. — Я…

— Ты, ты, — шепнул он. — Мавка ты, а не ведьма. Вот кто ты.

— Одна из моих прабабок была мадьярской цыганкой.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда, — негромко проговорила Милана. — Бабушка говорила, я на нее похожа.

— Тогда у одного из твоих прадедов те же проблемы были, что у меня. Крыша от вас улетает, — точно так же негромко отозвался Назар близко от ее лица, видя, как поблескивает ее взгляд в такт огненным языкам костров. Слышал, как от ее губ пахнет вином, и ему казалось, что сейчас они встретятся с его губами. Вот-вот. Почти уже.

— Шамрай! Назар! — услышал он снова, и едва не подкатил глаза от того, что кто-то вклинился. Он нехотя мотнул головой и увидел, как к ним подходит Ковальчук, хмурый и чем-то недовольный.

— Лукаш? — удивился такому повороту Кречет. — Я тебя и не видел даже, не знал, что вы собирались.

— Да ты, кажется, вообще нихрена не видишь, — пробубнил друг, разглядывая Назара и Милану цепкими изучающими глазами. Та, в свою очередь бросила на него быстрый, равнодушный взгляд, и не найдя для себя в «Лукаше» ничего интересного, допила вино и сунула пустой стаканчик в пакет, определенный ими «для мусора». Ковальчук скривил губы, но быстро вернув лицу приличествующее празднику выражение, протянул Назару руку. — Привет!

Шамрай ответил на рукопожатие и кивнул на их плед, мол, падай.

— А Надя где?

— Да они с Аней там… — неопределенно махнул головой Лукаш и присел рядом. — А ты тут что в стороне устроился? Сам чего не сказал, что тоже едешь, могли бы вместе собраться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Это спонтанно было, мы с Миланой решили только сегодня… Кстати, познакомься, это Милана. Милан, это Лукаш, мой одноклассник и друг.

— Здрасьте, — улыбнулась Милана, глядя на Ковальчука.

Тот кивнул.

— А вы, Милана?

— А я в гости приехала.

— К Назару?

— Милана — дочка дядиного близкого друга, гостит у нас все лето, потому приехала ко всем, и ко мне — тоже, — сдержанно ответил Кречет. Лукашев настрой ему не нравился, хотя внешне ничего в нем такого и не было, но он же прекрасно видел, что друг, как и положено менту, вот-вот им обоим в глотку вцепится, чтобы добиться, чего и как.

— А потом?

— А потом у нее сентябрь, учеба и преподы в универе. Ты ж сам учился, понимать должен.

— Да я вообще многое понимаю, — сказал Ковальчук и глянул на Милану. — И что такое каникулы, и как летнюю тоску гонять. А в деревню — это ради экзотики?

— А девушек поддевать — это ради самоутверждения? — не растерялась она.

— И в мыслях не имел, — поднял руки Лукаш. — Работа у меня такая, вопросы задавать. Кто на что учился. Вы что изучаете?

— Право.

— То-то у нас в стране с правом… беда…

Назар ошалелым взглядом окинул друга, и крылья носа его задергались — раздражения не было, а злость была. И желание съездить тому по морде. «С Аней они там!» — мелькнуло в его голове, отчего кулаки зачесались еще больше. Еще один добродетель приперся.

— Ковальчук, ты язык попридержи, а то я не посмотрю, что ты друг и что ты мент, — угрожающе тихо проговорил он. — Разбавлю праздник. Будешь мне потом в участке про права рассказывать. Мне, а не ей, понял?

— Понял, — кивнул Лукаш, — а ты не забывай, что есть еще и обязанности. Понял? Ладно, ребят, отдыхайте.

Он легко подхватился с пледа и растворился в темноте.

— Он правда твой друг? — спросила Милана, глядя ему вслед.

— Самый близкий, — медленно ответил Назар, тоже не отрывая взгляда от мрака. — Не видно, что ли? Черт… прости, фиг его знает, что ему под хвост попало. Он поучать любит, в органах же… но чтоб до такого — не доходило.

— А по-моему, прикольный. Хотя натуральный такой… мент, — и она рассмеялась. — Идем к кострам, как там они у вас называются?

— Да так и называются. Купальское огнище, — Назар встал и подал ей руку.

Обхватив его пальцы, она поднялась и потащила парня за собой. К кострам, хороводам и молодежи.

Говорят, если женщина избегает купальских огней, стало быть, она ведьма.

Говорят, если перепрыгнуть через костер — то очистишься и злых духов прогонишь.

Говорят, если прыгнуть вдвоем и рук не разжать — то впереди свадьба и ничего на свете двоих не разлучит.

Да мало ли, что люди говорят, когда говорят они так много и так часто — неправду.

«Алло, Сташек? Сташек, а ты где? Ты уже приехал, а?»

«Еду, Лян. Ты что-то хотела?» — голос брата звучал спокойно, хотя так он звучал всегда, и нельзя понять — он и правда спокоен или раздосадован, что ему докучают.

«Прости, — принялась щебетать Ляна, совсем не чувствуя той легкости, с которой старалась произносить слова, — я на лугу еще, нехорошо мне стало, так бы я тебя не тревожила».

«В каком смысле нехорошо? Что случилось? Сердце?»

«Да который день уже то колет, то жжет».

«Ляна, блин, и какого черта в больницу не ложишься? Зачем ты в эту ерунду с праздником ввязалась?»

«Пройдет. Мне бы просто полежать надо, отдохнуть. Сташек, если тебе по пути, забери нас, а?»

«Нас — это кого? Назар где?»

«Назар мне весь день помогал, сцену монтировал с мужиками, на винодельню к Наугольным мотался и в сыро-колбасный, вечером выпил, надо же было выдохнуть, куда ему за руль?» — принялась немедленно выгораживать сына Лянка.

«Взрослые люди, а добраться не можете».

«Представь себе, как тут сейчас такси вызвать. И Милашечка уже устала», — Лянка подкатила глаза, радуясь, что Стах ее сейчас не видит. Да и вообще ничего не видит, что видит она. Ни Аниных слез у воды, ни того, как народ шепчется, ни счастливого смеха Назара с этой девицей. Откуда только взялась на их голову? А если Назарчик с ней загуляет, как потом Ане в глаза смотреть? А ее саму потом как родителям возвращать-то, если вцепится в него? Ой, горе…

«Милана с вами?» — после секундной паузы уточнил Стах.

«То ж да! Ей скучно было, что ж ее, оставлять?»

«Нет, ты правильно сделала, хорошо. Сейчас я за вами приеду, через десять минут буду уже в Рудославе».

На этом Шамрай-старший отключился, а Ляна зажала телефон в руке, негодуя на то, что десять минут — это слишком долго. Так много может случиться за десять минут!

Они выбились из хоровода, словно кто-то в спину толкнул. Назар держал ее за руку. Он теперь все время держал ее за руку, и она больше не сопротивлялась, будто бы он к этому ее приучил, как птицу — сидеть на сокольничьей перчатке. И пальцам ее в его ладони было тепло, уютно и безопасно, как если бы только так и надо. Он чувствовал, как она расслабилась, и этим чувством напиться не мог, уже пьяный от понимания, что прямо сейчас — она его. Не могло такое казаться, не должно было.

Огненные блики ложились на ее лицо, шею, плечи, ключицы, ложбинку между грудей, расцвечивая кожу тенью и светом. Узел на затылке давно распустился сам собой, пока они танцевали, и теперь волосы были чуть всклокочены под пышным венком, что ужасно ей шло. Блузка просвечивалась от пламени костра, очерчивая силуэт и ничего уже не скрывая — белья на ней не было, ничего не сдерживало движений, и она словно манила его прикоснуться. Прижаться лицом к тонким ребрам над грудью, почувствовать кожу на вкус — сейчас та, должно быть, чуть соленая от пота, выступившего во время хоровода. А потом развязать шнурок, опустить ткань пониже, обхватить сосок губами и наконец погрузиться в нее — до конца, полностью. Забрать ее себе, дать ей себя. Быть вместе, как он о том мечтал столько дней.

Она же не могла этого не видеть. Должна была видеть — и продолжала ему улыбаться, не забирая руки из его ладони. Ну чисто мавка лесная!

— Не, я про кикбоксинг помню, но как у тебя вообще со спортом? С легкой атлетикой? В костер не упадешь? — хриплым, низким голосом говорил он ей на ухо, почти касаясь губами ушной раковины.

— В любом случае, я хочу попробовать. Заодно и проверим, — ускользая от его губ, озорно проговорила она.

— Ладно, если что выдернем тебя из пепла, ты главное отталкивайся посильнее, авось перелетим, — рассмеялся Назар, сжал чуть крепче ее руку. — Ну что? Раз, два…

— Три! — оттолкнулась она от земли.

И ее понесло. Вместе с ним, вместе с воздухом, вместе с ветром, раздувающим языки пламени все выше — казалось, заденет, не может не задеть, ведь человек не птица, чтобы подниматься так высоко. Человек не звезда, чтобы с неба смотреть. Человек — это просто человек.

Человек — он слишком низко.

Он чувствует, как ноги касаются тверди земной. Как при каждом шаге — тяжелыми ударами стопы опускаются на камни, и спасает только подошва обуви, иначе бы в кровь. Как мелкие травинки щекоча скользят по щиколоткам, как хлещут икры пырей и осот. Человек может обжечься, упасть, разбить ладони или лицо. Человек — должен бояться любой стихии, что способна ему навредить.

Но только Милана с Назаром ничего сейчас не боялась. И не чувствовала ничего, кроме того, как в лицо ударяют потоки воздуха, пока они разбегаются, и что большая рука, сжимающая ее ладонь, — горячая и чуть влажная. А у нее самой за спиной растут крылья, да и у Назара тоже, не могут не расти, иначе как же так вышло, что, одновременно подпрыгнув вверх у самого кострища, тянувшего к ним свои огненные лапы, желая заполучить их обоих, и Назар, и сама Милана взмыли в небо и перелетели через пламя, будто его и не было, совсем не задетые, только продолжающие сжимать ладони друг друга, даже когда уже снова оказались на земле и, не в силах остановиться, по инерции пробежали еще несколько шагов.

Не отпустил он ее и когда они замерли наконец в стороне от огня, тяжело дыша и глядя друг на друга живыми, темными, дикими глазами. И в ушах звенело от всего, что творилось вокруг них и внутри них. И непонятно было, как это — разъединить сцепившиеся пальцы.

Первым разомкнул губы Назар. Его грудная клетка опала от резкого выдоха, и на этом выдохе он проговорил:

— Круто, да?

Милана лишь кивнула в ответ, дыхание перехватило и выдохнуть даже короткое «да» — сил не было. Вместо этого она сильнее сжала его пальцы и улыбалась, сейчас только ему.

— Милана…

— А?

— Милана, а давай мы…

Договорить он не успел. Вместо его слов рядом зазвучал визгливый голос Лянки, непонятно когда вынырнувшей из толпы.

— Назарчик! Назар, плохо мне, надо домой ехать.

— Что плохо? Сердце?

Наз, все еще не протрезвев, хотя и не пил почти, быстро глянул на мать, но пальцев так и не разжал.

— Переутомилась, наверное, столько дней на ногах, столько нервов. Ты же знаешь, дорогой, все на мне здесь.

— Переутомилась? — недоверчиво переспросил он, ощупывающим взглядом проводя осмотр. Но и без того было понятно, что фиг там приступ. Опять изображает из себя… и он даже догадывался что и почему. Вот только как отмахаться, да еще и при Милане?

— Сейчас вызову тебе такси, — сдерживаясь, проговорил Назар.

— Да Сташек уже едет, я все организовала. Он нас всех заберет. И тебя, и Милашечку. Поздно уже, что тут торчать…И я не могу дома одна, ты же знаешь.

— Да знаю, знаю, ма, — чувствуя, что его буквально разрывает от эмоций, которые высказать совсем нельзя, процедил он и перевел взгляд на Милану. Растерянный и виноватый: — Пошли к трассе? Он же туда подъедет?

— Да, сынок, на пятаке подождем, а?

— Милан? Ты же… едешь?

— Ну… могу, конечно, и остаться, — похлопала она ресницами и осмотрелась. — О! Вон Остап!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Назар напрягся, проследил за ней взглядом и реально увидал Наугольного с друзьями. Ее пальцы все еще были в его ладони, и он, чуть дернув ее на себя, скомандовал:

— Так, все, домой. Эти квасить до утра будут, а ты сама сказала, что тебе больше не стоит.

Милана бросила на него быстрый взгляд исподлобья, пряча лукавую улыбку, потом деланно надула губки и снисходительно вздохнула:

— Домой так домой.

«Ох, беда, беда», — легко читалось на лице Ляны в этот момент, она даже демонстративно отвела левый локоть в сторону и уперлась ладонью в бок под грудью, словно бы поторапливая обоих «деток». И всю дорогу до парковки в голове ее крутилась навязчивая мысль, во что это Назарчик такое вляпался, и как его угораздило? Ведь в жизни не видела, чтобы он хоть раз на кого-то вот так смотрел, не отрываясь, не замечая больше ничего вокруг. Почему же сюда-то?

Впрочем, ответ на этот вопрос прозвучал уже из уст Стаха, вот только она этого не заметила, слишком занята была своими переживаниями. Шамрай-старший курил возле внедорожника, дожидаясь их. А когда они показались, быстро обвел всех взглядом и остановился отдельно на Милане на несколько секунд, не в силах отлипнуть.

— Боже, это кто тут у нас? Русалка речная? Какая ты сегодня, а!

— Спасибо, дядя Стах, — сдержанно проговорила Милана, не позволяя разгуляться эмоциям. Она скорее чувствовала, чем осознавала, что Назару не понравится, если он узнает о дядькиных художествах по отношению к ней. Он любит и уважает Стаха, это Милана видела и слышала в его словах, и становиться причиной их раздора — не в ее праве. — Хотелось, чтобы празднично.

— Получилось. Наверняка была самая красивая, — улыбнулся Шамрай, но тут уж включилась Лянка:

— Девчата, пока молодые, все красивые. Порасцветали.

Здесь только не хватало упоминания самой распрекрасной Анюты, но ей хватило ума при Назаре промолчать — просил же.

Вот только уже дома она смолчать не смогла. И когда пила под его чутким контролем таблетки, прописанные во время последнего обследования, горестно проговорила:

— На ней же пробы ставить негде, Назарчик. Неужели не видишь?

Он ничего не ответил, глянул на нее злыми глазами, так что захотелось прикусить себе язык за болтовню. Словно бы будь она не матерью родной, а кем-то посторонним — дал бы сдачи по своему обыкновению. А ей он даже слова грубого сказать не мог, перечил — и то редко. Но стоило появиться этой… Ляна с трудом проглотила лекарство, отпила воды и протянула ему стакан, сдавленно прошептав:

— Прости.

— Не говори так больше про Милану, пожалуйста.

— Не буду. Прости.

Назар кивнул и молча ушел в свою комнату, и она знала, что до такого — до него не достучаться.