Зеленое солнце

31

— Возомнил себя богом, Стах. Возомнил и людей не видишь. Живых людей, — ворчание звучало так, будто бы его отчитывали. Ну и кто тут борзый Лев, отыскавший свою смелость? От пришедшей в голову детской сказочной аллегории Стаха едва не разобрал смех пополам со слезами. В его состоянии самое то, хотя обычно по пьяни просто спал, а тут никакого покоя.

Помнилось, как читал пятилетнему Митьке «Волшебника страны Оз». Сам читал, Ирка в больницу попала тогда с аппендиксом, а няня была приходящая. Вот оттуда, из сказки, и всплыло на беду. Но ведь нет таких в природе смелых… потому что да, он бог для всех, кто живет в Рудославе. Создал себе вселенную, где все зависит лишь от шевеления его брови. Не потому ли так зацепило, что шевеления брови оказалось недостаточно? И даже не наперекор, не назло — с любым сопротивлением Стах бы сладил, потому что противление — это уже реакция, ответ на действия, а его просто не рассматривали даже, не заметили, не был он ни врагом, ни злом, ни кем-то, с кем стоит считаться. До подобного как дошел? Вот до того, что лежит тут и мало что соображает — такая взяла тоска.

— Назару нельзя там, — продолжал увещевать голос. Бажана, что ли? Это он тут затеял душеспасительную беседу? Вот идиот. — Ты думаешь вообще, что с парнем будет, если он за решеткой окажется? Уже ведь обратно не отмотаешь, затянет, а он один у вас! Ты виноват, ты его чуть не со школы подначивал, чуть не со школы толкал в эту грязь рудославскую, вот и столкнул, что его понесло, а ведь он не такой! Парень как парень, а вы с Лянкой его портите! И жизнь ему портите!

— Они мне никто, — проварнякал в ответ Стах, переворачиваясь на своем диване и вперился в пронизывающие осуждением глаза Бажана. Ну да, кто же еще-то. Если бы кто другой, то Стах бы уже из берегов вышел, а это Бажан. С Бажаном он себя еще кое-как сдерживал. Они с самой школы дружили. Вместе ходили на волейбол, Стах у бабушки Бажана пироги наминал, вкуснее которых и не помнил, разве что у Любуси были похожие. А Бажан у его бабушки в любимцах из всех учеников значился, не потому что прилежно учился, а потому что был добрый и всегда приходил на помощь.

Когда Станислав Янович связался с янтарем, то Бажан с ним было в это дело сунулся, но недолго — не его оно оказалось от слова «совсем». Лес, звери, собаки, охота — его, а где бабок срубить было легко, пусть и не совсем законно — так покой ему был дороже: и свой, и Любцин, и их детей. Хотя и не раз помогал Шамраю в критических ситуациях — и в перестрелки вмешивался, и хлопцев его в своем доме прятал от ментов, да и вообще… когда болело нестерпимо, Стах приползал в дом Бажана. И там зализывал то, что болело.

И всегда это было одиночество.

Безумное, лютое, невыносимое одиночество, из которого он не мог выбраться с того самого дня, как потерял Иру и Митю. Впрочем, оно и раньше стояло за его спиной, дыша в затылок, он даже привык к его присутствию и воспринимал частью себя. Мать умерла рано, отец привел в дом другую женщину, предавая их семью. Хоть селянку, хоть панянку — какая разница в ту пору, когда ему лет десять, он пережил самое страшное и остался один. Слишком резко, в один год, потеряв и папу, и маму. И пусть Ян Шамрай предпринимал попытки наладить с ним отношения, да никак не выходило. Сташек так и не смог простить. Даже сегодня — все еще не мог простить. От долга не отказывался, нес этот крест всю свою жизнь, но простить не мог.

Может быть, он и к Назару иначе бы смог относиться… полюбил бы его? Как знать. Иной раз ему казалось, что племянник похож на него куда больше, чем выглядит на первый взгляд. Была в нем порода, острота ума была, честность и преданность, равных которым Стах в своей жизни не знал. Черт подери, иной раз он думал, что отталкивает его по привычке, из упрямства, из нежелания до конца простить собственного отца. А так-то Назар давно занял место в его сердце, пусть Станислав Янович и не умел этого до конца показать. Ровно до того дня, пока в их ничем не приметную жизнь не ворвалась Милана Брагинец, которую Назар осмелился полюбить.

Если бы она не обратила на него внимания… если бы хотя бы воспринимала его как нечто временное, проходящее, наверное, Стах бы и это принял. Да, он, несомненно, искал бы пути, как испортить их отношения, но, по крайней мере, не сделал бы того, что сделал. Только, блядь, Милана выбрала Назара, всерьез, надолго, навсегда, забеременела от него и собиралась увезти. Назар всю жизнь был ведомым, как тот баран на привязи, что с него взять. Но именно чувства Миланы вынудили его жестить, а не чувства Назара.

Миланкина беременность смешала ему все карты. Он не ждал этого, не ожидал, не понимал, как относиться к этому, как она относится к этому, и что будет, если она решит ребенка рожать. Запаниковал, поспешил, сделал самую большую глупость, какую только мог сделать. Он исходил из того, что Милана, очевидно, поссорилась с его племянником, и решил ковать железо, пока оно горячо. Поставил ультиматум всем, устроил удивительное сватовство, даже сделал допустимыми варианты будущего, которые, с его точки зрения, устраивали бы всех, и ни в одном из них не было Назара.

Что ж тут удивительного, что оказался послан? Чушь — когда говорят, что времена всегда одинаковые. Это его дед мог еще жениться на женщине, которая его, возможно, не хотела, но не смела ослушаться родителей. Милана же плевала с высокой колокольни на желания своего отца, а Стах почему-то упрямо не хотел озвучивать ей условия своего шантажа. Потому что ему представлялось, что эдак он чуточку лучше выглядит в ее глазах. А в результате эта упрямая, горячая, красивая, как породистая норовистая кобылка, женщина ушла из дома ни с чем и ни в чем, оставив двух взрослых мужчин обтекать. Офигеть реализация плана!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Они потом еще раз виделись с Брагинцом. Тот не слишком охотно согласился на встречу. Сказал лишь, что Милана ушла к своему приятелю, только забрала документы через мать, а больше ничего не взяла. Там и живет. На вопрос, что за друг, Сашка мерзко ухмыльнулся и спросил: «Ревнуешь? А если бы мы ее таки скрутили, то всю жизнь бы вот так провел. Или еще не поздно скрутить? Это все еще условие твоего молчания?»

Поздно или нет — Стах не знал, но чувствовал себя настолько дерьмово, что его едва не подкосило. Вся жизнь в развалинах, а осколками задевает окружающих. Шамрая развезло, и окружающие почему-то считали, что дело в аресте Назара, это играло ему на руку, ведь при Ляне нужно было изображать, что он искренно хочет помочь ее сыну. К племяннику же лишний раз не совался, только адвоката нанял, молодого, начинающего, бойкого, но такого, что дела не вытянет. Что там тянуть? За всей этой волокитой время шло, а результатов не было. Только результаты экспертизы, да и те, он был уверен, сделают такими, как надо, а с пострадавшими работу провели. Остальное — лишь дело техники.

И черт его знает, каковы условия молчания, когда его задушило проклятое вечное одиночество, с которым он жить умел, но которое оказалось настолько коварно, что перестало быть удобным соседом.

— Ну ничего себе никто! — возмутился Бажан. — Это ты кому другому объясняй, что Назар никто, а я-то знаю, кто тебе Назар! И врешь ты все, храбришься только! Завтра его запрут насовсем, что ты делать будешь, Станислав Янович, а? Вот ты — что ты делать будешь? Не Лянка, с ней понятно, а ты?.. и эта… девочка его. Она хоть в курсе?

— В курсе она! — рявкнул Шамрай, дернувшись с дивана. — В курсе! Она там уже с другим мужиком живет и ждать Назара не будет!

— Вот те раз… а такой искренней казалась… — пробормотал Бажан, почесав макушку и все-таки уселся рядом со Стахом. — Так что? Рассол тебе тащить?

— Поспать дай, а… потом рассол, не так уж мне и дерьмово.

И его наконец оставили в покое. Хоть ненадолго. Он не планировал так нажираться, вообще приехал в охотничий домик в надежде немного расслабиться, напитаться эмоциями обычной нормальной жизни, вдохнуть чужого счастья, только аромат его — Любциных пирогов, густого осеннего леса, клубов пара из бани и деревянных бревен. Застал же все их семейство, дети приехали, внучку привезли, при них — как вообще быть? При них тоска совсем распоясалась, а одиночество до крови драло изнутри. Вот и свалил в коттедж, там и нажрался до полумертвого состояния, пока не пришел Бажан и не принялся трепать ему душу, вот только вряд ли он был способен истрепать ее сильнее, чем Стах истрепал себе сам в эти тяжелые дни.

На следующее утро он поехал домой.

Ничуть не успокоившийся, не умиротворенный, но злой, как собака, с похмелья. И совсем не представлявший, что теперь делать, но сделавший в тот день самое страшное, за что уже не отца, а самого себя так и не простил.

Он застал Ляну в своем кабинете, куда она никогда не ходила в его отсутствие. В доме было правило. Никто никогда не входит в Стахов кабинет, когда хозяина нет дома, но Ляна его нарушила со всей фатальностью непреодолимо приближающегося конца, которому противиться невозможно. Стах оторопело уставился на нее, сидевшую за его столом, и охреневшим голосом выдал:

— Это еще что за новости?

Сестра подняла на него не менее ошалелые глаза, открыла рот, но не смогла выдавить ни звука — столь велико было ее изумление.

Нет, Ляна никогда не рискнула бы нарушить запрет Стаха, если бы не накатывающее понимание того, что брат не собирается помогать Назару, хотя на словах прилежно продолжает уверять ее в обратном. Значит, ей придется самой искать варианты, а из всех вариантов самый надежный — деньги. И если уж Стах не предпринимает малейших усилий, то пусть хотя бы внесет материальную лепту.

Не было большим секретом, что некоторую сумму наличных денег Шамрай всегда держал дома. «Под рукой». В старинном сейфе какого-то итальянского мастера позапрошлого века, подаренном ему много лет назад Ириной на очередную годовщину их свадьбы. Массивный шкаф, который на тележке еле затолкали два дюжих мужика, с изящной оковкой и двумя замысловатыми ключами. Расшитая золотыми нитями бархатная ключница, напоминавшая кисет, всегда лежала в ящике стола.

Туда и сунулась Ляна, но вместо ключей обнаружила то, что заставило ее забыть о цели визита. Вчитавшись в документы, оказавшиеся в ее руках, она потеряла счет времени. Из института планирования семьи с данными… господи, с данными кандидатуры на роль суррогатной матери и с каталогом фенотипов доноров яйцеклеток. Ляна зависла, не в силах поверить в то, что видела перед собой, и хоть и не совсем понимала терминов, безошибочным бабским чутьем вдруг осознала, что происходит. Что происходит — осознала, а шагов хозяина кабинета не расслышала, отчего ей только и оставалось, что хватать ртом воздух, пытаясь… нет, не оправдаться. Возмутиться!

— Ты какого черта тут забыла? — проорал Стах уже в полный голос.

— Это тебя бес попутал! — наконец, визгливо выкрикнула Ляна и потрясла перед его носом бумагами. — На старости лет — такое выдумать!

— Я понятия не имею, о чем ты, но меня чрезвычайно интересует, какого хрена ты рылась в моих бумагах! С каких это пор у нас такое позволено?

— А вот я сама себе позволила, — всплеснула она руками. — Взяла и позволила. Давно надо было! Но хоть теперь вот узнала, что ты у нас, оказывается, ребеночка решил завести. Нормальные люди в твоем возрасте внуков заводят, а ты! Да еще как?! Уж если так невтерпеж, так хоть бы женился.

Стах уставился на нее острым, жгучим, злым взглядом. Ноздри его дрогнули, и по тому, как он сунул руки в карманы и двинулся к ней, можно было угадать тихое бешенство, внезапно овладевшее им, почти всегда контролировавшим себя и окружающих.

— Как папенька наш, да? На босой селянке? Чтоб потом кого-то типа тебя под кустом найти?

— Что же ты такое говоришь-то, Сташек! — запричитала Ляна. — Бога не боишься — людей побойся! Что они скажут. А сейчас так и вовсе о другом думать надо! Назара надо выручать, он у нас один.

— Это у тебя! — проорал Стах. — Это у тебя Назар один. А у меня нет никого! Ты думаешь, вы семья? Черта с два вы семья! Я вас терплю всю жизнь, потому что отцу обещал о тебе заботиться. О тебе, а не о байстрюке твоем!

— Но он же все для тебя делает! Все, что ни скажешь! Неужто не заслужил?

— Он хлеб с моего стола ест. С моего, блядь, стола! И живет припеваючи, ни о чем не заботясь. Что еще он заслужил, по-твоему? Что. Он. Заслужил?! Озвучишь или мне сказать?

— Сташек… — громко всхлипнула Ляна. — Что же ты…

— Хера ему, а не наследство, поняла? Думаешь, я не знаю, о чем ты мечтаешь все эти годы? Думаешь, не понимаю, почему его здесь держишь, возле юбки? Почему лебезишь, угодить пытаешься, его под меня подстраиваешь? На бабки мои позарилась? Как Митьки не стало, так руки и тянешь? А я обломал тебя своими планами, да? Будет у меня наследник. Прямой, самый близкий, плоть от плоти! Потому губу закатай и забудь. А Назарчик твой, раз мозгов не хватило не попасться, останется за решеткой. Ни копейки на него больше не потрачу. Повезет, если адвокат толковый и дело вывернет. А нет — так нет. Дураков надо учить, Ляна!

Она лишь бледнела, пока он говорил, а когда наконец замолчал, еле слышно выдохнула, едва переведя дыхание:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Воды…

— В графине возьми, актриса, блин!

Но Ляна уже задыхалась, чуть шевеля губами и без сил сползая по стулу. По загривку пробежали крупные капли холодного пота, когда до Стаха дошло. Удар сердца. Его, а не ее. И он метнулся к столу, за которым всего несколько минут назад застал сестру, и подхватил ее за плечи.

— Лянка, нитроглицерин с собой? — выкрикнул Станислав Янович, свободной рукой открывая графин. Но она ничего не отвечала, уставившись в потолок расширившимися зрачками. После этого были рваные, шарящие движения по ее карманам в поисках заветной пластинки таблеток, он заставил ее проглотить одну, после чего она захрипела, забулькала, и вода пошла носом. Потом набирал номер скорой, вез ее в больницу, стоял под дверью реанимации, а в ушах все еще отстукивало сказанное им напоследок «Актриса, блин!»

И не понимал, как дошел до этой самой точки. За грудиной жгло, а ему казалось, что пока жжет — значит, и Ляна еще жива. Потому ничего с этой болью не делал, думая — не дай бог отпустит. А когда к нему после операции вышел врач и выдал: «Станислав Янович, вы бы домой уже ехали, нечего тут сейчас торчать. Если будут новости, мы вас известим», — устало потер виски и мрачно спросил: «А возможны ли хорошие новости, а?».

«Ну, мы не боги. И не от нас здесь зависит. Прооперировали. Что сможем, то сделаем, но гарантий никаких не дам».

Парадокс. Он возомнил себя богом и угробил сестру. А этот хирург не признает за собой ничего божественного. Ни прав, ни функций. Но делает все возможное во спасение.

Врача Стах послушал. Вызвал такси и свалил. Спать — не спал, не получилось бы, наверное. Вернулся в кабинет, сел на диван, курил и глядел на то самое кресло, в котором она… услышала то, что он говорил. И продолжал покрываться ледяным потом от мысли, что это все было последним, что Ляна слышала.

Он никогда не любил ее. Считал обузой. Гирей, привязанной к его ноге. Частью своей обиды на отца, прямым доказательством его предательства. Он никогда не любил Ляну и даже мечтал от нее избавиться — вот бы она вышла замуж или уехала куда-нибудь подальше. Но, черт подери, он никогда не желал ей вреда по-настоящему! Никогда! И она сама… господи, заботилась. Как умела, так и заботилась о нем, единственная после смерти Митьки и Иры. Так как же так вышло, что из него все равно прорвалось все то зло, которое он копил с самого детства? Прорвалось и обрушилось на нее. На отца должно было, а не на нее. На отца… который выдрал из Стаха обещание беречь Лянку и Назара. Потому что любил их куда сильнее, чем своего старшего сына? Или потому что знал, что старший сын сам сильнее всех на земле, а Лянка слабая, беззащитная, глупая. И нуждается в том, чтобы ее берегли. Ему доверили, а он не справился. Не просто не справился. Угробил. Их всех. И сестру, и племянника.

«Я все для тебя сделаю, ты же знаешь…» — так Назар говорил в этом самом кабинете несколько дней назад.

«Неужто не заслужил?» — так сегодня Ляна спрашивала здесь же.

А ему красивая девка весь белый свет застила. До того довела, что каждый враг. Каждый. Назар, Ляна, Сашка. Да он и себе самому враг, исполненный ненависти и жажды разрушения. Арес недоделанный.

Среди клубов дыма он видел Иру и Митьку, которых не уберег тоже. Митьку они с женой ведь где-то упустили. Слишком были заняты своей жизнью, и Митина вышла из-под контроля, хотя как контролировать чужую жизнь? Доконтролировался уже.

Где-то к часу ночи созрело решение. Пусть половинчатое, пусть не определяющее всего будущего, но созрело и кое-что все-таки определило. Утром он позвонит Балашу и даст отбой по Назару. Сначала заберет его домой под залог, до окончания следствия, до суда, до черт его знает чего еще. Потом как-то совсем отмажут. Либо условка, либо и вовсе замнут. Останется только административка за незаконную добычу янтаря, но это мелочь. Потом… потом он их с Ляной отправит куда-нибудь заграницу. Ляну лечиться, как они и хотели. А Назар… Назар пусть учится, если и правда намеревался. Найдет себе занятие, не маленький. И тогда никакой Миланы. И никаких претензий.

Потому что, черт подери, Ляна и Назар — единственные родные люди на всей земле. Больше нет. И из-за паршивой девки он ими так легко пожертвовал. Так чего тогда стоят его обещания отцу, когда всего-то одна смазливая бл*дь его так пробрала?

Станислав Янович резко и больно проснулся в начале пятого утра от телефонного звонка. В такое время звонки, как известно, никогда не приносят хороших новостей. От таких звонков еще до заветного «Алло» оторопь берет. И потому едва он раскрыл глаза, в немом неверии уставился на экран телефона, на котором значился незнакомый номер. И знал заранее, что услышит. Но все же не верил, потому что Лянка, шумная, дурная, глуповатая Лянка все еще бегала по его дому, громко муштруя прислугу, и сокрушалась о том, что Назарчик выбрал не ту девочку, которая нравилась ей.