Зеленое солнце

26

Телефонный звонок лязгающим металлом терзал ломившие виски.

Назойливо и мерзко. И блядство в том, что униматься даже не думал, несмотря на то, что когда человек в адеквате, он в жизни не станет так настаивать. Настаивать быть услышанным.

Смешно. И как же погано. Паскудно как.

Шамрай приподнял голову с кровати и заставил себя разлепить глаза, по которым полоснул свет электрической лампочки. Он ни черта не помнил, почему не выключил его. И сколько уже спит — сходу не соображал. Он даже с трудом осознал себя лежащим в кровати в старой хате бабы Мотри, дошло не сразу. Пока это были только стены и потолок, убогие, древние, с облупившейся выцветшей краской.

Ха. Выцветшие цветы. Тоже ржач.

Телефон в ответ на его непрозвучавший ржач отрубился, и Назар откинул голову назад на подушку, будто бы прислоненный к горизонтальной поверхности затылок чем-то мог помочь в его беде. Беда — это когда внутри черепушки каша, огнем горит, больно. Вот сейчас главное сосредоточиться на боли. Тогда другое внутрь не проникнет. Он все делал, чтобы не проникло, чтобы длить и длить подвешенное состояние, в котором ничего не надо решать. Он не мог решить.

Назар приехал в Рудослав поздно ночью, и дорога какое-то время выручала его. Когда едешь, то, вроде как, не здесь и не там. В пути. В движении. Никаких конечных точек, одни многоточия. Нет, продольные линии посередине трассы, разметка. В те, самые первые часы его подобное положение более чем устраивало, потому как сил на что-то еще попросту не осталось.

Когда добрался до усадьбы — повезло несказанно. Мать уже спала, а значит, докучать не станет. Дядю Стаха тоже видеть не хотел. Ему невыносима была сама мысль, что придется с ним говорить и, наверное, объяснять, почему обернулся за сутки. И потому слава богу, что ночь. Сунулся на кухню, выгреб спиртное. Початую бутылку коньяку. И что-то еще, что было. Назар почти не пил, Лянке — нельзя, Шамрай-старший не снисходил. А алкоголь вот в доме имелся. Вискарь, дядей Стахом подаренный, водка с прошлого дня рождения. Они тогда устраивали барбекю с Лукашем, Надей, Анечкой, которую позвала мать, и кем-то еще из округи, кого пригласить было не стыдно. Как же давно это было, получается. А всего-то в марте.

Впрочем, неважно, все найденное добро он сейчас вынес в багажник, а после этого рванул к бабе Мотре. Чтобы там побыть одному и чтобы никто не знал до времени, что он вернулся. Если мама скажет ему в глаза, что предупреждала, он, наверное, сорвется. Потому что она и правда его предупреждала, а он не верил, он только Милане верил.

Назар поморщился и мотнул головой. Не думать, не вспоминать. Потому что имя обжигает, оно словно пламя — пылает, ее чертово имя. Не Маша, блин, не Катя, не Лена. Что может звучать более глупо и нелепо, чем их два имени рядом, в одну строку через союз «и».

Горло драло страшно — пить хотелось. А в доме, кроме бухла, ничего, надо к колодцу идти.

Нет, он и не пил почти. Заснул после первой же рюмки. И продрых до сих пор. Сколько — загадка. По ощущениям — сутки, не меньше. Смутно помнил, что за это время один раз его будила звонком мама — ей он как-то нечленораздельно отбрехался, что на работе. А потом добил Стах — спрашивал, вернулся он или нет, а то, мол, Брагинец-старший сказал, что зятёк будущий и не приезжал вовсе. Ему Назар ответил правду. Ну, почти, насколько мог. Да, мол, вернулся. У Миланы был и вернулся. Остальное все — потом уже, при встрече. А сейчас он спит.

Отбил вызов и усмехнулся. Спит. Ему дерьмово, он устал, ему сдохнуть хочется. Если не сдохнет сам, то убьет кого-нибудь. И наверное, в качестве необходимой меры для сохранения собственной жизни организм снова погрузил его в сон. Еще более глубокий и долгий. Психика не справлялась, а значит, ей лучше уйти на второй план. Покой нужен. Покой, ебись оно все конем.

Ведь с главного номера ему так и не перезвонили, а он сам больше никогда на него звонить не будет. Назар дал себе слово. Дал себе слово и проснулся от того, что теперь телефон, как какой-то всадник Апокалипсиса, возвещал о том, что кто-то его снова домогается. И все-таки внутри скребло, царапалось и билось от того, что это могла быть Милана, которую он теперь уже ненавидел. Назар выругался и потянулся на другую половину кровати, нашарив на простыне трубку. Снова разлепил глаза и посмотрел на зажегшийся экран.

Отпустило. Ухнуло вниз. Разбилось вдребезги вместо того, чтобы захлестнуть горячей волной и взять за горло. Не она. Антошка из службы охраны. Просто так звонить бы не стал, все инструкции получил перед отъездом Назара, и вообще они много лет вместе работали. Шамрай на него полагался.

Не Милана. Да он бы и не принял, тут надо быть честным. Он бы не смог сейчас отвечать спокойно. Потому это и к лучшему, что не она, иначе драло бы внутри, и он не знал, от ненависти ли, от разочарования… или от саднящей раны, которую теперь чувствовал постоянно. Да, это хорошо, что Антошка, а не Милана.

Взгляд сам собой наткнулся на цифры, показывающие время.

22:07

Ну охренеть, конечно. Почти сутки в отключке. Не жрамши. И даже ведь не бухал, чтобы тело настолько подвело. Шамрай сжал зубы и решительно нажал на кнопку вызова. Как-то же надо было возвращаться.

— Кречет, у нас проблемы, — прозвучало безо всякого приветствия. — Ты где?

— В Рудославе уже. Что случилось?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Да хуйня какая-то! Вчера заехала шпана на тачках, разговаривают с копачами, говорят, теперь тут все под ними, крышевать собрались, якобы от больших людей зашли. Это на Змеевке. Никоряки с ними, кажись.

— Вот суки! — взвился Назар, услышав любимую фамилию, и все-таки поднялся с кровати и оглянулся по сторонам в поисках футболки. — Вы что предприняли?

— Ну, людей успокоили, патруль усилили.

— Стах в курсе?

— Да, сказал, что разберется, но тут еще все хуевее походу. Они тока шо на новый прииск заехали, а там охрана. В замес не лезут, но и не уезжают, обступили все, контролировать собрались. Угрожают, что сегодняшнюю добычу не выпустят.

— Вооружены?

— Да, со стволами.

— Заебись, — Назар тряхнул головой, пытаясь поставить ту на место, обнаружил одежду валяющейся на полу и наклонился, чтобы подхватить. Башке это, конечно, не понравилось, но он снова сцепил зубы так, что желваки заходились. Уж чего-чего, а слабости он воли давать не мог. Права не имел. И без того же… хватит.

— Вы там продержитесь полчаса. Я скоро буду, — проговорил он, натягивая джинсы.

— Хлопцы нервничают. До́бычу пока остановили. Рабочие впряглись тоже.

— Сдерживай. Приеду — сам буду с ними разговаривать.

— Давай, Кречет. Жду!

На том и отключились.

Назар натянул футболку, набросил куртку. Нашел ключи. Выскочил на улицу, влез в салон машины, вытащил из-под сидения обрез, кинул его на штурманское кресло. И рванул на копанку, продолжая игнорировать состояние, в котором все еще пребывал — будто голову ватой напихали, и звуки, запахи, цвета — все воспринималось именно так, будто сквозь вату.

Ни буйства красок леса — какое буйство среди ночи, ни рева машины. Ничего. Все из него вытеснено ватой. Вынуто. И никому не нужно.

Проселочная дорога. Грунтовка. Подсохшая грязь, благо хоть колеса не вязнут. Вырубка. Прииск. Несколько тачек, суровые, будто высеченные из камня лица, освещаемые фонарями и фарами. Будто перемешанные с движущимися лесными тенями, они и на людей-то не похожи. Гномы земляные.

Шарахнула дверца. В руках — холодный ствол. Точно такими же холодными сейчас были его глаза. Холодными и страшными, и если бы он самого себя увидал в зеркало, то, возможно, и ужаснулся бы. Но Назар ничего уже не боялся так сильно, как сплоховать. И подвести Стаха, единственного, кого все еще считал кем-то своим. Кем-то важным. Кем-то, ради кого стоит бить наотмашь и быть битым. Драться, бороться и пусть даже подставлять самого себя. Нихрена он не был птицей. Преданность его — чисто собачья. И он сам это знал о себе.

— Кречет! — угрюмо выкрикнул Антон, двинувшись к нему, пока он шел вперед и осматривался. Никого в траншеях нет, мотопомпы не работают, тишина. По ту сторону — несколько джипов, вдоль которых прохаживаются хлопцы, некоторых из них он даже узнавал — местная гопота, кто с Шамраями работать не хотели или периодически быковали. Были и неизвестные, которых первый раз сейчас увидал. И Петро Никоряк с сыном Максимом тоже были. От вида последнего Назар поморщился. Задрало его это семейство.

— Ну что, парни, а теперь по-взрослому поговорим? — спросил Назар. Спокойно и холодно, почти не повышая голоса, но, следом за этим зазвучал низкий, будто от земли исходящий ропот копачей.

— И кто ты такой, чтоб с тобой разговаривать? — донеслось до него.

— Да Шамрайская шестерка он, нехер его слушать, — это уже Макс. Отец зыркнул на него, и он заткнулся. Назар хмыкнул и сощурился.

— Кто я такой, здесь все знают, — гаркнул он. — А вот вы от кого прикатились и какого хрена на чужом прииске делаете?

— А напомнить, что добыча тут незаконная. Стах Шамрай забылся, походу. Все к рукам прибрал. А не бывает так. Делиться надо. Если не делишься, то недолго и голым остаться.

— Ну нихрена ж себе! — присвистнул Кречет. — Вроде, Стах Шамрай жадным никогда не был. Если мало показалось, то это ваши проблемы, не наши, мы свое блюдем. Огласите условия, я ему передам.

— Поздно уже оглашать, — рявкнул парламентер. — Теперь будет так, как мы скажем. Начальство у нас серьезное, лучше не тягаться.

— Шамраи, значит, места эти разведывали, все обустраивали, а эти на готовое! Мы с ним годами, а эти пришлые! Со Стахом хоть ясно, как работать! — теперь уже голоса доносились из-за спины Кречета, будто бы поддержкой ему, но он слишком хорошо знал, что мужичье как раз преданностью не отличается — кто больше даст, к тем и пойдут. Были, конечно, прикормленные. Но всех не прикормишь.

Словно бы в подтверждение его слов, испытывая чужую алчность, вожатый этих «понаехов» хищно усмехнулся и обратился ко всем сразу:

— С Балашом работать получше будет. Он без посредников всем сраки прикроет. Прокурор новый, слыхали? И безопаснее, и по бабкам — не обидит. Потому определяйтесь сразу. Или сдаете намытый янтарь нам, или валите. Без обид, мужики.

— А потом чуть что — прокурор ваш сразу всех и повяжет, — отозвался в ответ Назар и дернулся к своим, судорожно соображая, чем перекрыть, что противопоставить, и, кажется, знал, чем и как. Потому говорил уверенно, пусть и приходилось сдерживаться ярость, которая клокотала под кожей: — Не было случая, чтобы Стах не вытащил, когда нужна была помощь. Штрафы за вас вносил, меры безопасности были все отлажены, зарабатывать давал. Вы знаете, что я правду говорю. Каждый сталкивался. Так вот что еще скажу. Впредь намытое на этом участке будете себе оставлять. С вас — плата за возможность работать. Таксу установим справедливую. А сколько намыли — все ваше, реализовывайте как считаете нужным, отреза́ть вас от перекупщиков никто не будет. Пятак богатый, вы сами видите. Все остальное остается по-прежнему — и патрули, и крыша от Стаха.

— Да где ты, щенок, крышу возьмешь, против Балаша? — расхохотался Петро. — Кто вы и кто он!

— А это наше дело. Как-то тебя это не волновало, когда Стах Макса твоего откупал по прошлой осени, да? Благодарен даже был. Потому мы либо остаемся при своем и отстаиваем, либо рассыпаемся и тогда нас никто не защитит. Свое слово я сказал.

И его слово слишком сильно превышало возложенное на него дядькой. Нет полномочий, но, черт подери, вариантов же тоже нет. Они ведь почти договорились уже, почти решили, Стаху придется принять, иначе людей доведут. Янтарь — херня, если людей баламутят. Будут люди — будет янтарь. А без людей ничего не будет.

— Я свое брал, — огрызнулся младший Никоряк. — Я на Стаха горбатился с пятнадцати лет, ничего своего не нажил. Батя здоровье положил в ваши канавы. То и хватит! Это наша земля, Стахом она не куплена, хотим — и себе забираем.

— Не себе, а этому Балашу, эй! Ты б, Максимка, не путал! — хохотнул кто-то из мужиков.

— Это ты рамсы не путай, Павло! — огрызнулся Макс.

— Сам заткнись, придурок!

— Харе херней страдать, мужики! — рявкнул главный. — Кого не устраивает, может свалить сейчас, не держим. Но Шамраев здесь уже никто не боится! И ничего им тут не принадлежит. Все дела теперь через нас.

— Нахуй съебитесь! — выкрикнули из патруля, и в какой момент все вышло из-под контроля понять было почти невозможно. Однако не иначе как звериным своим чутьем Назар его уловил. Вот сейчас. Сейчас. Как в замедленной съемке — лица словно закаменевшие, а после пошедшие трещинами. Кто на кого кинулся первым — какая разница, но Никоряка с перекошенной мордой и ломом, занесенным над головой, летящего прямо на толпу Назар и рад бы развидеть, а никак — вот он.

Ладонь, державшая обрез, дернулась сама. Выстрелил он в воздух над их головами, а потом уже почувствовал, как из руки короткоствол выбили. А ему влупили под дых так, что в глазах потемнело и на мгновение не хватило дыхания. Он хватанул открытым ртом воздух и… дал сдачи.

Если на что Назар и был способен, так это кулаками махать. Наверное, больше ни на что. В остальном — бесполезен. Так считали все вокруг, начиная с матери и Стаха и заканчивая Миланой, для которой он, возможно, был эдакой диковинкой, первобытным существом, прирученным ею со скуки и ставшим ненужным, едва она вернулась в нормальную жизнь. Мелькнувшая в голове, эта мысль запустила необратимый процесс — захватила его полностью, залила плавленым металлом мозги, отключила все человеческое в этом замесе. И потому он не чувствовал боли и не слышал глухого, гадкого хруста, когда ему ломали ребро. Переломанная кость потом срастется сама собой, не вправленная, без врачей. И всю жизнь будет торчать острым углом, незаметная лишь на первый взгляд, но прощупываемая под пальцами. Вкуса крови на разбитых губах Назар тоже не чуял. Ни черта не чуял, кроме ярости, которая вырвалась наконец наружу и освободила в нем то самое, звериное, что он сдерживал несколько дней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Отчаяние, обиду, ненависть, жестокость, ревность, желание отомстить. Желание больше не чувствовать ничего, кроме физического. Потому что ничего у него не получалось. Ничего не выходило. Сдохнуть хотелось, чтобы дух из него вышибли. И желающие ведь были, и немало! Да все больше дух из других вышибал он.

Крики, ругань, стоны, увязание в грязи, удары о землю, шлепки по воде. Горящая огнем грудная клетка. Костяшки пальцев, ссаженные в мясо. И кровища по разбитому в мясо лицу того, кого бил — покалечил соколиной головой на перстне, которого никогда не снимал. И обострившиеся до невозможности инстинкты, заставлявшие его раздавать тумаки направо и налево, уворачиваясь от чужих.

Драка была жестокой. Жесткой. Страшной. Он и не помнил, чтобы в такой когда участвовал. И тем не менее не уступал, будто бы это была последняя его схватка в жизни. Доказывая что-то другим и самому себе. И наказывая — других и самого себя.

Второй выстрел прозвучал резко, оглушающе и неожиданно обезоруживающе, словно бы прекращая безумие и агонию, а за ним последовал почти нечеловеческий вопль, от которого Назар пришел в себя и остановился. Остановился не только он — кто-то тут же дал дёру, кто-то, как и он, замер на месте, озираясь по сторонам. Один из рабочих чуть в стороне плашмя лежал на земле и смотрел в темное, будто бездна, небо, судорожно открывая и закрывая рот. И кровь… крови было так много, что могло бы показаться, что ею пахнет воздух, но нет, в воздухе все еще стоял волглый, душновато-сладкий запах ночного промозглого осеннего леса.

— Твою мать… — выдохнул Антоха, первым кинувшийся к раненому. — Кто?! Вы, суки, что наделали?!

— Живой? — прогрохотал Назар, оказавшись рядом и не позволяя себя размотать окончательно, как бы сильно ни пробрало. Впрочем, и сам видел — живой. Дышит, шарит глазами, силится что-то сказать.

— Блядь, его в живот… Ну твою ж мать, а!

— В больницу надо везти, он же подохнет тут.

— Ты псих? Нас там и повяжут.

— Не повяжут, обойдется. Денег напихаем кому надо — смолчат, — срывающимся голосом и вовсе не испытывая никакой уверенности в собственных словах, ответил Назар и тут же гаркнул: — Что встали? Помогите до машины довести! И заткните чем-то рану!

К ним бросилась еще пара парней из патруля, кто посмелее. Рабочего осторожно приподняли, ногами он перебирал с трудом, но до авто его все-таки дотащили, погрузив на заднее сидение. Обрез отыскал Антоха. И, велев замести тут все, Назар рванул дальше. Теперь в лечебницу. Там он бесконечно с кем-то говорил, объяснял, уговаривал, до тех пор, пока врачиха, сдвинув брови, не одернула: «Вы с ума сошли! Огнестрельное ранение! Да я обязана!»

И после этого он сдулся. Его отвели в кабинет главврача. Там он сидел на стуле в углу, тяжело привалившись затылком к холодной стене за спиной, и смотрел прямо перед собой, устало и вяло, как бывало всегда после усилий и возбуждения, размышляя над тем, что правильно сделал, что Антоху и остальных выгнал, а сюда явился один. Уж лучше так, чем остальных тянуть. Отбрехиваться в одиночку легче и будь уже как будет.

Постепенно накатывала боль в ребрах и становилось тяжело дышать, накрывало до свиста в ушах, но это ерунда. Потом разберется. Сейчас главное дождаться, кто приедет. Что спрашивать будут. Чего вообще от него захотят.

Дерьмово было то, что у него не только одежда, но и морда явно помятая, и ничем этого не прикрыть. В остальном — поправимо.

В коридоре зазвучали чужие голоса. Его рука дернулась к голове и растерла ноющую скулу. Другая все еще обхватывала грудную клетку, как будто в защитном жесте. Перед глазами, как в замедленной съемке, повернулась дверная ручка, и Назар точно так же медленно выпрямился на стуле и отвел руку от груди, сжав ее в кулак и уложив на коленях.

Еще через секунду дверь скрипнула, открылась, и прямо перед ним застыл лейтенант Ковальчук.