Зеленое солнце

28

— Не крути головой. Вот так поверни, ага… — прядь натянулась в пальцах, перед глазами блеснули ножницы, Олекса пытливо глянул на нее и еще раз уточнил: — Ты уверена? Может, больше оставить, а? Это ж целых пять сантиметров.

— Отрастут, — буркнула Милана, безрадостно глядя на себя в зеркало.

— Да я понимаю, что отрастут. Так я режу? Нет?

— Фигней ты страдаешь. Режь уже! — велела она.

— Чик! — хмыкнул Олекса и щелкнул ножницами, снимая длину с пряди. Прошелся расческой, примерился и щелкнул снова. После уже не жалел, работа заспорилась, он только выкрикнул куда-то в глубину зала: — Наталь, будешь варить кофе, на меня черный. Детка, будешь?

— Не-а, — мотнула она головой. — Без сахара он противный, а от сладкого мутит.

— Ого, чего-то ты совсем уже, подруга! А с молоком там, со сливками — не? Диета?

— Слушай, ну не хочу я кофе, а? Нельзя?

— Можно, можно, только башкой не дергай! — возмутился Олекса. — Держи ровно, смотри на себя в зеркало и вдыхай воздух. Ты красивая. Офигенно красивая. Умиротворяйся, давай! Что уже случилось?

— Да ничего не случилось, — фыркнула она. — Устала. Днем съемки, ночью конспекты. Иногда наоборот.

Олекса легко пожал плечами, забрал несколько прядок у лба, поднял их вверх и задумчиво спросил:

— А челку херакнуть не хочешь?

— Ага, и виски побрить! — теперь уже возмущенно брякнула Милана. — Ну ты думай, когда что-то предлагаешь.

— Предлагаю поговорить о твоем дикаре.

— Цивилизованный выискался.

— Да, цивилизованный. И ты это знаешь, детка. А я знаю, что ты уже несколько дней про него ни слова. И щебетать на своем дурацком непонятном влюбленном языке перестала.

— Нечего говорить, вот и ни слова, — пожала она плечами.

— Не понял.

— Ну вот нечего. Мы поссорились немножко. Сначала я обижалась, а теперь он не звонит.

Краткосрочное зависание всего Олексы полностью и отдельно — ножниц перед Миланкиным носом сменилось старательно выводимым присвистыванием. После чего ее друг выпрямился во весь свой не самый большой рост, расправил широкие плечи, отчего сделался еще плотнее, чем был, и поскреб густую, отливающую рыжинкой бороду. И для правильного понимания услышанного резюмировал:

— То-то я смотрю, тебе теперь в любое время дозвониться можно. И что так?

— Не сошлись во мнении про мою фотосессию. Ту, в журнале, — объяснила она. — Звонил, шумел. В общем, фигня какая-то вышла.

— Фигня, — повторил за ней Олекса и уточнил: — Еще жениться не успел, а уже собственника из себя строит?

— Он не строит, — вздохнула Милана, — он и есть собственник. Что, в общем-то, совсем не удивительно при его маман, да и при всем остальном. Там для девчонок, наверное, предел счастья — оказаться, наконец, на поводке. И пофигу, рецепты булочек они коллекционируют или по клубам зажигают.

— Ну круто, что ты это понимаешь все-таки. Я уже думал, что не… со всей этой твоей любовью. Еще бы выводы правильные делала — вообще бы зашибись.

— Это ты сейчас про что?

— Про то. Ты рвешься на поводок?

— Ну при чем здесь поводок! — возмутилась Милана.

— Ты умная девочка и сама понимаешь, что если твой дикарь вырос там, где он вырос, то и отношения с тобой воспринимает как поводок, в который ты радостно впряглась. Он другого же не видел, походу.

— Ты тоже считаешь, что он мне не подходит? — спросила она, сердито глядя в зеркало на Олексу.

— Не знаю. Правда не знаю! — развел руками тот. — Я вижу, как к нему относишься ты, и совсем не понимаю, как он к тебе. Ты столько времени одна в Кловске торчишь. Кукуешь в своей квартире и его ждешь. А он и носа не кажет. Это как, детка? Отпустил, ни разу не приехал, зато скандалы дебильные по телефону устраивает, что ты потом как в воду опущенная ходишь, но еще и его оправдывать пытаешься. Чем? Мамочкой его? Воспитанием? Селом? Мужик — он либо мужик, либо нет. Вот я его пока мужиком не вижу.

— Я не знаю, почему он не приезжает, — уныло пробормотала Милана. — Говорит, что занят. Но он и правда там впахивает, на рудниках своих. Ну вот нравятся ему его камни!

— Поближе нигде камней не нашлось? Ты у меня брульянт, например, — не менее уныло хохотнул Олекса и взлохматил ее макушку. — А может, мы тебе кончики рваные сделаем?

— Если ты собрался участвовать в каком-то конкурсе, то я не подписываюсь, — тряхнула головой Милана. — У меня еще пара активных съемок.

— Я думаю, как оживить унылость на твоей мордахе. Милан, ну вот нахрена тебе мужчина, который не делает тебя счастливой, а?

— Много ты в счастье моем понимаешь, — усмехнулась она.

— Я видел тебя последнее время с Олегом. И вижу сейчас.

— Так похоже?

— Ну, Олег тоже собственник. Просто по другим причинам. Но скажи честно, тебе оно надо — заниматься перевоспитанием взрослого, сформировавшегося человека?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Да не собираюсь я его перевоспитывать, — проговорила Милана. — Как ты не понимаешь? Ну вот давай тебя перевоспитаем. Это же уже не ты будешь тогда.

— Хорошо. А вот такому, как есть, срывающемуся по пустякам, еще и по телефону, ты ему доверяешь?

— Не порти мне настроение! — обиженно сказала она. — Я ему доверяю, понял?

— Настроение у тебя и без меня испорченное. И ты — влюблена. А я, слава богу, могу позволить себе недоверие к неизвестному мне человеку. К тому же, кажется, придурку редкому. Сколько вы в молчанку с ним играть будете?

— А вот нисколько! — Милана фыркнула и потянулась за телефоном, который по привычке торчал в заднем кармане джинсов. — Сейчас возьму и позвоню.

— А поехать к нему слабо? Сюрпризом?

— Нафига?

Олекса удивленно вскинул брови, отбросил на столик ножницы с гребнем, повернул ее кресло так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. И принялся перечислять, загибая пальцы:

— Во-первых, ты измаялась уже вся, а решать конфликты лучше при личной встрече. Во-вторых, надо показать ему пример правильного поведения. В-третьих, ты соскучилась, и если он идиот — то кто-то должен быть умным… Ну и в-четвертых, я тебя подстриг, сейчас уложу, когда еще ехать, если не сегодня?

— Ну а если он не дома, — с сомнением в голосе возразила она. — Надо позвонить все равно.

— Блин, Милана! Ты сама говорила, что там куча народу и слуг. Не пустят тебя, что ли? Подождешь на месте. Явится, поговорите. При хорошем раскладе — он обрадуется. А какой еще может быть расклад, кроме хорошего, а?

— Он иногда на границу уезжает, — гнула свое Милана. — Мне там жить?

— И долгие у него такие поездки?

— Не сильно, конечно. Но я не испытываю огромного желания гостить ни у его матери, ни у Стаха.

— Там гостиниц нет?

— Вроде, есть, не помню… — она пожала плечами и, оттолкнувшись ногами от пола, развернулась обратно лицом к зеркалу.

Олекса закусил губу, пожевал чуть бороду, наблюдая за ней, сунул лапу в карман и вытащил оттуда ключницу, после чего положил ее перед ней на столик.

— Ну вот и харе придумывать отмазки, детка. И выпендриваться тоже. Бери мою машину и дуй в свой дурацкий Рудослав, раз вляпалась, забирай своего дикаря и вези сюда. Буду из него человека делать.

Милана удивленно воззрилась на ключ, а потом быстро вскинула глаза на Олексу. Он ухмыльнулся. Нетерпение, вспышкой пронесшееся в Миланкином взгляде, которое она обязательно отрицала бы, если бы он посмел о нем заявить, было сродни одновременно и азарту, и предвкушению. А стало быть, радости. Замуж она собралась. Всерьез. И это, походу, охренеть как важно для нее. Кто бы подумать мог.

— Он и без тебя — нормальный человек, — фыркнула Милана. — Но будет классно, если вы подружитесь, иначе мне хоть разорвись.

— Ревнует? — хмыкнул Олекса.

— По-моему, это ты ревнуешь! — хохотнула она и суетливо дернула головой. — Ну ты закончил, а?

— Ага, увидит тебя — помрет от любви, если заметит кончики, — он снова хмыкнул, отступил на шаг от кресла и поднял вверх руки в сдающемся жесте.

Спустя час с небольшим, все же кинув в сумку самое необходимое на случай вынужденной ночевки и успешно преодолев столичные пробки, она направлялась на запад под занудное бухтение голоса в навигаторе. Старалась не гнать. В прошлом году уже имела неосторожность разбить папин подарок. Неслась к подруге на дачу, где та устраивала вечеринку. Машину повело на небольшом участке, с которого, как оказалось, не сошел лед. Ей повезло, пострадали только автомобиль и ограждение. Сама Милана отделалась легким испугом, и еще она осталась без машины. Отец и слышать не хотел о том, чтобы она снова оказалась за рулем, пока он не убедится, что его непутевая дочь «наконец повзрослела и взялась за ум».

Остановившись примерно на середине пути выпить кофе на заправке, Милана отчаянно боролась с желанием набрать Назара. Сдержалась. Придумала сама себе, что если он позвонит сам — ну ведь может же, почему нет — тогда она ему скажет. А иначе — пусть и правда будет сюрприз. И вообще, как она сама не додумалась. Сидела, ждала. Надо было давно поехать — поговорить, убедить. Не хочет она быть без него, не может. И ему бы всякий вздор в голову не приходил. Потому что, черт возьми, она тоже там с ума сходит, пока он торчит в своем лесу.

Чем ближе она подъезжала к Рудославу, тем лучше понимала, что их глупой ссоры не произошло бы, если бы они были рядом, вместе. Он бы не наговорил ей обидных слов, и она бы смогла ему объяснить, что съемки, показы, журналы, люди, которые ее окружают — всего лишь работа и ничего кроме работы. И, черт возьми, эта работа приносит хорошие деньги, которые им очень нужны.

Когда Милана, наконец, добралась до Рудослава, тот встретил ее унылыми, почти безлюдными улицами и грязью вдоль обочин после недавнего дождя. Серый, промозглый воздух ложился моросью на лобовое стекло, искажая линии зданий. Она поежилась и крепко вцепилась в руль, неожиданно осознав, что еще несколько минут — и они встретятся с Назаром, спустя столько бесконечных, дурацких дней и бездарно потраченных вечеров.

Больше не оглядываясь по сторонам, Милана быстро проскочила городок, преодолела расстояние до поместья Шамрая и остановилась у ворот, имея удовольствие лицезреть вытянувшееся от удивления лицо охранника, появившегося в калитке, когда он увидел, кого именно принесло в гости. Узнав от него, кроме прочего, что Назар дома, Милана въехала, наконец, сквозь распахнувшиеся ворота, неподалеку от которых и припарковала машину.

Спешно прошагав по влажным камням дорожки, ведущей к дому Назара, Милана взбежала по ступенькам крыльца, занесла руку, чтобы постучать, и вдруг вспомнила, как однажды, сейчас и не вспомнить по какому поводу, Назар рассказал ей, что они почти никогда не запирают дверь.

«Как в деревне», — хмыкнула тогда Милана.

Опустив руку, она нажала на ручку, услышала мягкий щелчок язычка, и дверь подалась.

«Сюрприз», — улыбнулась она, скользнула в полумрак прихожей и замерла, услышав негромкий голос… девичий, кроткий, теплый, будто мурчащий котенок.

— Назарчик, — доносилось до нее, — Назарчик, миленький, ну погляди, здесь уже все видно, я специально попросила снимок, чтобы тебе показать. Вот головка, вот ручки… смотри, как сложены. На пальчиках ноготки растут, я читала. А врач сказал, что он уже даже глазки открывать и закрывать может, а когда свет попадает на живот, то… — дальше стало не разобрать, сделалось совсем тихо, будто говорившая девушка перешла на шепот и в ее речи зависла пауза, а после с новой силой дом наполнился словами: — … скоро начнет голос запоминать. Ну, мой. Я стараюсь ему говорить почаще, как его люблю, чтобы он знал, что мы его ждем. Вот только пол узнать не получилось пока. Закрывается, сразу видно, что характером в нашего папу. Ну, взгляни, пожалуйста, Назарчик. Это же такое чудо, любимый мой!

Последнее слово вышло каким-то захлебывающимся, почти отчаянным, и все-таки очень нежным. И если бы Милана все еще испытывала какие-то сомнения о том, кому принадлежит этот голос, то через мгновение они были бы развеяны коротким, знакомым до боли, до рези у сердца голосом Кречета, сейчас сдавленным и тихим:

— Аня… Ань, не плачь.

«Сюрприз!» — взорвалось в голове у Миланы одновременно с тошнотой, подкатившей к горлу. Сквозь появившийся шум в ушах до нее долетел скрип отодвинутого стула, и она метнулась из дома. Еще не хватало, чтобы они ее здесь застукали вот так… прокравшейся без спроса, подслушивающей. Осталось только начать подсматривать! Но как же хотелось не видеть, не слышать, не быть. И поскорее убраться из этого чертового поместья. Прочь! От них от всех. Сбегая с крыльца, она чувствовала отчаянное отвращение к себе, примчавшейся как последняя дура к тому, кто не сильно-то и беспокоится ее отсутствием. И все его претензии — лишь повод для ссоры, когда надоело придумывать отговорки на все ее просьбы поскорее приехать. Наваливалась слабость, в ушах шумело все сильнее, сердце болезненно колотилось о ребра, и ей казалось, что она бежит по дорожке, которую совсем не различала, бесконечно долго.

Милана сделала резкий, глубокий вдох, и ее накрыла темнота.

Следующим, что почувствовала, было ощущение парения. Не земли, а воздуха, будто зависла в нем, и ноги до тверди не достают, опереться не на что. Вот только никакой это не полет. Совсем не полет. Держат. Крепко, вздохнуть не дают, но запах парфюма — дорогой и сильный, очень мужской — все равно отвратительно щекочет ноздри.

— Боже, Милана… что ты… — донеслось до нее, как сквозь стену, за которой ей, к сожалению, полностью не спрятаться. До конца — не спрятаться. Но хотя бы сейчас — немножечко глуше.

Накатившее отхлынуло.

Она потерла лоб, возвращаясь в сознание, и досадливо поморщилась.

— Не знаю… — пробормотала Милана, не представляя, куда деться от участливого взгляда Стаха. — Голова закружилась.

Ее голос был совсем слабый, негромкий. Да и Шамрай, ошалело ощупывавший ее глазами, словно бы и не услышал ничего. Только настойчивее стал. Сейчас он держал ее на руках, и это потому она не чувствовала земли под ногами. Как и когда поймал — не понимала. Наверное, когда падала, когда бежала. Откуда взялся — тоже. Не было же его здесь минуту назад. Увидел ее и вышел? Судя по тому, что одет он был сейчас отнюдь не в пальто и не в куртку, а лишь в темную кофту, недостаточно теплую для глубокой осени — так и было. Выскочил во двор как был лишь ради того, чтобы поймать ее падающей.

Сейчас он прижал ее к себе еще крепче и хрипло проговорил:

— Ты откуда? Что случилось? Ты у Назара была?

— Гуляла я, — слабо дернулась она, — и домой хочу.

— Какое «домой»! Ты бледная, господи… Ты как себя чувствуешь?

— Умопомрачительно, — хмыкнула она.

Стах поджал губы, а после зачем-то оглянулся за спину. То ли на дом, то ли на тропинку, ведшую к дому сестры. Потом вернулся обеспокоенным взглядом к ней и тоже почему-то сейчас показался ей бледным и взъерошенным.

— Тебе к врачу нужно, ты сознание потеряла, — заявил он совершенно безапелляционным тоном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Теперь я его нашла, — отозвалась она и снова трепыхнулась. — Спасибо вам, что помогли, но я и правда хочу домой, а не в больницу. Уже все прошло.

— Нет, Милана. Это невозможно. На чем ты поедешь и как? Либо останешься здесь, по крайней мере до утра, либо к врачу. Если с тобой что-то случится, что я Саше скажу?

От перспективы оказаться в доме Стаха, еще и по соседству с Назаром и… Аней? у Миланы снова голова пошла кругом. Она мрачно кивнула и вздохнула:

— Хорошо, давайте к врачу. У ворот моя машина и я вполне могу дойти до нее самостоятельно, мне правда лучше.

Стах своими пронзительными в это мгновение глазами словно бы прочитывал все, что бушевало внутри нее, и даже не скрывал этого. Мерзко. Все это чертово семейство — мерзкое. Где уж ей было знать, что он и сам порядком перетрусил несколькими минутами раньше. О приезде Миланы Шамраю доложил охранник. И к кому именно она приехала — сообразил слишком быстро и слишком четко. Оттого и скрутило. Помешать встрече женщины, которую он отчаянно любил, и собственного племянника Стах не мог никак. И все усилия последних недель — насмарку. Наверное, потому и выскочил во двор, бросившись к Лянкиному дому, не имея ни плана, ни малейшей идеи, что делать дальше. Потому что если они поговорят… если только поговорят! Зря он что ли столько времени удерживал Назара в Рудославе? То и к черту все. Абсолютно конченая привычка держать все под контролем, включая собственный крах, толкала его шаг за шагом вперед, пока он не увидел убегающую фигуру Миланы. Убегающую прочь, к воротам, на выход. Его же шаги напротив все замедлялись, потому что гнаться за ней он не мог, не выдав себя с головой. Что случилось? Что случилось в этой чертовой Лянкиной халупе, которую лучше бы снес давно?! Они виделись? Поговорили? Поссорились? Почему она удирает? Почему Назар не бежит за ней? Не бежит же? Шамрай дернулся было обратно, чтобы увидеть племянника, но того не было. Не было, мать его ети!

Только вот сама Милана на полпути до ворот вдруг остановилась. Почти остановилась, нетвердой поступью продолжая идти вперед. Ее качало и мотало до тех пор, пока не начала оседать, и тут Шамрай превратился в ветер. В порыв ветра, в секунду оказавшийся рядом и подхвативший ее невесомое тело.

Как же он испугался тогда. Как же он, черт подери, испугался, увидев ее лицо, которое оставила жизнь. Пусть на мгновение, пусть. Но он думал, что теряет ее уже насовсем, и этого оказалось достаточно, чтобы не найти и самому веских причин, чтобы жить.

Стах судорожно вдохнул и снова посмотрел в ее глаза, в которых увидел прежнее, уже знакомое упрямое выражение. И понимал, что теперь можно выдыхать. Она сама дала ему карт-бланш. Она сама позволила. Потому он лишь чуть крепче прижал ее к себе и тоже, не менее упрямо, чем она, зашагал к воротам, до которых оставалось не так уж и много. Лишь бы Назар в окно не увидал всю эту возню, потому следовало поторопиться, что он и делал, лишь на ходу бросив:

— Нет уж, я сам лучше. И сам отвезу. Сразу в районную, у нас фельдшерица — идиотка, ей лет восемьдесят, а там вполне приличная клиника.

То, что в этой забытой богом деревне каждый второй идиот, — Милана уточнять не стала. Спорить со Стахом не было ни желания, ни сил. В голове звенела пустота, в ушах глухо пульсировало, и она могла лишь сконцентрироваться на том, чтобы пережить те полчаса, пока она оказалась запертой в пространстве салона машины, наполнившимся его властностью и запахом одеколона. Мутило и от того, и от другого. Как она ни старалась удержаться на грани нормальности, ей становилось все хуже, и первым делом, едва они переступили порог клиники, Милана шмыгнула в уборную.

Шамрай терпеливо стоял под дверью и, будто волк свою добычу, стерег снаружи. Пальцы его все еще подрагивали от пережитого волнения. И от переживаемого — тоже, потому что он не понимал, что с ней творилось. Он до сих пор, мать его, не понимал! Спросить ее не мог, а Назара — тем более. Потому как… ну вдруг они все же так и не встретились. Что-то же гнало ее прочь. И если Милану душил его запах, то Стаха Шамрая — неизвестность. Он не припоминал, чтобы было так дерьмово. Даже сходя с ума от ревности — такого не чувствовал. Забыл, каково это — бояться, а ему было страшно почти как в тот день, когда сообщили об аварии, в которой погибли Митя и Ира.

От невозможности что-то делать поймал первого пробегавшего мимо санитара, и убивая ледяной яростью, требовал, чтобы немедленно привели врача, потому как тут человеку плохо, а никто и не чешется. Парень еле унес ноги, когда Милана с посверкивающими, будто заплаканными глазами и красным носом наконец снова показалась в коридоре лечебницы. Стах весь подобрался и срывающимся голосом спросил:

— Ты как?

— По-прежнему, великолепно! — зло буркнула она и прислонилась к стене, найдя в ней опору, в которой отчаянно нуждалась. И так же отчаянно ей хотелось покоя. Откуда он только взялся на ее голову и именно сегодня!

— Идти можешь? Или сейчас каталку раздобуду?

— Я же не инвалид. Сама дойду.

— Девочка моя, ну ты же еле стоишь.

Ничего не отвечая, Милана с усилием оттолкнулась от стены и упрямо потопала к регистратуре. Стах рванул за ней и точно так же, не отлипая ни на шаг, после общения с регистратором топал к кабинету терапевта, куда ее отправили. Благо хоть очереди не было и в это время предбанник у кабинета врача оказался пустым.

Она протянула пальцы к ручке двери, чтобы войти, но он сунулся впереди нее, отворяя, отчего их ладони соприкоснулись. А возле уха она услышала его горячее:

— Можно я с тобой?

— Нет, — отшатнулась Милана. — Я точно не при смерти, чтобы мне требовалась поддержка.

— Ты слишком легкомысленно относишься к своему здоровью, — продолжал настаивать Стах.

— А вы слишком давите, — проговорила она, глянув на него исподлобья. И он растерялся. Права давить у него точно не было. Пока не было. И ему не хотелось, чтобы в этом была необходимость. Заботиться — пожалуй, хотел. Знать, что с ней каждую минуту — тоже. Иметь право любить ее открыто, не быть отталкиваемым — самое сильное, почти непреодолимое желание за очень много лет с тех пор, как похоронил семью. После вечной, имеющей запах затхлости и привкус гнили смерти — впервые что-то настоящее, свежее и юное. Как стебель молодого куста сирени, пробивающий себе дорогу из земли, в которую уходят мертвые. Гнуть его — значит тоже убить. Сломать. И именно этого он боялся. Ему нужно, чтобы сама. Покорялась, подчинялась, позволяла. Гнулась под ним и принимала ту форму, которую он хочет, чтобы она приняла.

— Хорошо, — Стах отступил на шаг. — Иди, но все скажи врачу, ничего не утаивай. Я пока договорюсь насчет палаты, потому что тебе точно лучше побыть под наблюдением докторов.

— Обязательно, дядя Стах, — она растянула губы в деланную улыбку, вошла в кабинет и демонстративно закрыла за собой дверь.

А он остался стоять, глядя на казенный номерок на ней. Двести пятый. Черные циферки на золотистом фоне. «Дядя Стах». Дверь, конечно, не стена, ее хоть открыть можно. Но это мерзкое «дядя Стах» — еще хуже. Он поежился и выдохнул. Нужно было что-то делать. Обязательно нужно, иначе он головой биться начнет, так ему страшно, что через «дядю» ему не перепрыгнуть.

Шамрай развернулся и ломанулся обратно к регистратуре, чтобы узнать, где здесь кабинет главврача. Ну и решить все остальные вопросы — о том, чтобы ее полностью обследовали, чтобы уход был самым тщательным и чтобы палата, в которую ее определят, оказалась лучшей из имеющихся в этом учреждении. Районный центр спасало то, что он — туристический, еще и с санаторным уклоном. Потому больничка оказалась вполне терпимой. Да и договориться было несложно. Шамрай в эту клинику когда-то в прошлом оборудование закупал в рамках благотворительной помощи. Теперь пора было получать ответочку.

Потому, когда Милана выходила из кабинета все того же пресловутого терапевта с какими-то бумажками, Стах встречал ее снова под дверью и осторожно спросил, кивнув на листки:

— Направления?

Она вскинула на него глаза, в котором была заметна растерянность, быстро отвернулась и негромко проговорила:

— Наверное. Сейчас медсестра выйдет — проводит и объяснит.

— Так а сказали тебе что? Обследование назначили? Предварительно что-то предположили? Что это было вообще?

— Сказали, надо отдохнуть, — быстро проговорила она. — А остальное завтра с утра, сегодня уже почти нет никого. Так что я, так уж и быть, останусь пока, а вы можете спокойно ехать домой.

— Я номер сниму в гостинице, тут рядом есть. И побуду здесь, с тобой.

— Мне покой нужен, а не компания.

Стах стиснул зубы, заставляя себя и правда притормозить. Довольно того, что он здесь с ней. Он, а не драгоценный племянничек, который тупо профукивает ее. Прямо сейчас профукивает.

— Хорошо, — мягко ответил он, выдохнув. — Договорились. Еда тебе какая-то нужна? Или хотя бы минералка. В твоей палате холодильник есть, я узнавал. Давай привезу что-то?

— Давайте не сейчас, — неожиданно устало пробормотала она, — пожалуйста.

— Ну ты же не будешь воду из-под крана пить, это вредно, — тихо настаивал Стах. Милана не отвечала. Теперь она смотрела не на него, а в пол с совершенно отсутствующим видом, и от этого у Шамрая сжималось сердце. Парадоксально, совсем алогично хотелось убить Назара — это ведь из-за него она сейчас такая. Это он что-то сказал ей… или сделал… да, сделал — влез с самого начала туда, куда лезть было не надо, ему не по зубам. Девочка такая ему, ублюдку сельскому, не по зубам. Вот и не сдюжил, слился. Даже бороться не стал, а она — страдает.

Господи, почему все — так? Назару — ни за что, запросто, с неба, потому и не ценит. А Стаху — выгрызай.

Наконец он кивнул и негромко обронил:

— В машине твои вещи, я занесу. И уеду, не волнуйся.

С этими словами он развернулся и спешно, уверенно шагая, направился вдоль коридора к лестнице, чтобы спуститься вниз, выйти на улицу, найти ближайший магазин, в котором можно было раздобыть бутылку воды, несколько яблок и булочку. А после сунулся в салон ее авто — за сумкой, которую приметил на заднем сидении. И будто бы снова увидел ее профиль, на который бросал обеспокоенные взгляды, пока они добирались до клиники. Напряженный, неспокойный, вмиг осунувшийся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Больно за нее. И за себя тоже больно. Но ведь говорят, что через боль приходят к лучшему, да?

Чушь. К счастью приходят тогда, когда знают, чего хотят. Люди, способные ломать стены и двери, когда знают, чего хотят, — счастливы. И если он преодолеет, в конце концов, обрыднувшее «дядя Стах», то и он будет. Обязательно. А где он, там и Милана. Только бы ее саму не сломать при этом.

Шамрай вернулся обратно очень быстро — на все потребовалось не более двадцати минут. Без проблем нашел, в какой палате ее устроили, и, войдя, осмотрелся. Милана на его возвращение не отреагировала. Она свернулась калачиком на кровати, глядя в стенку, но не на него. Как ребенок, которому страшно и плохо, но Стах не смел сейчас ее утешать. Понимал, что влезет — и будет послан. Ей и правда лучше одной это все пережить.

Он быстро выложил на столик купленные продукты, вещи и ключи от машины. Потом обернулся, уткнувшись глазами в ее острые плечи. Те, вроде бы, были спокойны, не подрагивали. Вообще ни единого звука. Значит, не плачет. Это почему-то немного успокаивало и обнадеживало. Ближе не подходил, прикоснуться не посмел. Только негромко выдал:

— Ну, я поехал. Утром позвоню, хорошо? Скажешь, что еще довезти тебе.

И снова ни звука, ни писка в ответ. Но не спит точно. Черт с ним.

Шамрай заставил себя уйти от нее, отодравшись буквально с мясом. И был уверен, что вся ее боль, если бы она позволила ту унять, заглушила бы, пригасила то, что болит у него. В конце концов, минус на минус дает плюс. Дало бы непременно.

Чтобы вернуться домой, пришлось вызывать шофера, потому что и правда оказался в городке без транспорта, а добираться общественным — не имел ни малейшего представления как в такое время. На улице к ночи становилось прохладно, а он в чем выскочил из кабинета, в том и был, потому до приезда водителя вынужден был глушить кофе в просторном холле больницы. Добравшись до поместья, от ужина отказался. Куда сильнее волновало, что делать с Назаром. Надо было решать, чем скорее — тем лучше. А еще неплохо бы выяснить, что же все-таки между ними случилось, из-за чего Милана бежала прочь, как ошпаренная, а Назар — не бежал за ней следом. Виделись ли они? Что наговорили друг другу? Почему племяннику все равно, что ее развезло прямо посреди двора, чудом не расшиблась!

Впрочем, выяснить у врачей по поводу ее здоровья и причин случившейся потери сознания представлялось Шамраю куда более осуществимой задачей, чем без подозрений выспросить у Назара, что произошло за то короткое время, что она находилась в домике Ляны. По жизни не слишком многословный Назар после знакомства с Миланой стал скрытен, до конца не раскрывался, и это Стаха не напрягало бы, если бы не важность контроля над ними обоими.

И все же идти к племяннику не стал. Поздно, да и видеть его, положа руку на сердце, ни малейшего желания не испытывал. А вот спать хотелось. Потому завалился в кровать, предварительно заведя будильник на «пораньше». И провалился наконец в сон, который должен, обязательно должен был излечить его от той остроты восприятия действительности, в которой он пребывал. С утра любая беда кажется немножечко меньше. С утра вообще все самую малость иное. И может быть, поутру и Милана станет смотреть на него иначе, не так, как вчера, будто он назойливое насекомое, своим жужжанием не дающее ей сосредоточиться на важном. Господи боже, сказать кому — не поверят. Девочка двадцатилетняя его действительно держит за комашку.

А он, замирая на звук ее голоса, готов сделать все что угодно, лишь бы только она ему улыбнулась по-настоящему.

С утра Стах торопливо позавтракал, потому как отсутствие ужина послужило поводом для сумасшедшего голода по пробуждении. Попробовал дозвониться — обещал же с утра узнать, что еще привезти, но Милана не ответила, чему он, если честно, не удивился. И сам понимал, что присутствие свое навязывает, вот только иначе не получалось. Потом, раздосадовано отбросив в сторону трубку, допил свой кофе, погромыхивая на прислугу. После собрался и сам, без шофера, рванул в соседний городок, по пути в больницу заскочив в цветочный. Он понятия не имел, как Милана воспримет сейчас цветы от него, но нынче ему было плевать. Это, возможно, было для себя, а не для нее. Красивой женщине полагаются красивые цветы. Ну, если уж ты имеешь на нее весьма недвусмысленные виды.

Вот только женщину свою в больнице Станислав Янович не нашел. Палата была пуста, вещей не осталось, а пухленькая возрастная, но не старая санитарочка, убирающая комнату, весело поводила бровями и доверительно сообщила:

— Так уехала ваша дочка, результатов анализов дождалась и уехала. Что же? Не отзвонилась папке-то? Вот молодежь эта! Совсем о родителях не думают.

И принялась снимать постельное с кровати. А Стах растерянно взирал на стол, на котором все еще стояла бутылка минеральной воды. Великие стратеги сыплются на исполнении. В мелочах, в деталях. Какого черта он вчера отдал ей ключи от машины? Ведь она не просила!!! Какого черта врачей поторапливал, чтобы все скрининги прямо с утра пораньше? Ведь иначе ей пришлось бы дожидаться его, а теперь, выходит, сбежала. От него? Или просто уехала, потому что хотела уехать? Или что-то случилось? Экстренное?

— И что там… — голос сорвался и Стах резко обернулся к деловитой санитарочке, — что там с анализами? Вы не знаете?

Та снова подняла глаза на неугомонного посетителя и расплылась в дурацкой улыбке, с которой обычно людей поздравляют с юбилеем или которая предназначена для того, чтобы сообщать исключительно хорошие новости.

— Ну вообще-то это она вам сказать должна была, а не я, но вам же неймется, да? А я краем глаза выписку видела, пока она собиралась. Беременная ваша красавица! Это вы ее вчера с типичным токсикозом сюда привезли! Так что радуйтесь, скоро дедушкой станете!