Зеленое солнце

29

… - Ну, я поехал. Утром позвоню, хорошо? Скажешь, что еще довезти тебе…

Даже мысленно Милана больше не имела сил с ним бороться. Только и ждала, когда он наконец уберется, замерев под одеялом, и в то же время с подкатывающим ужасом понимала, что именно его присутствие спасало от истерики. Она бы неминуемо с ней случилась еще в поместье, если бы ей не приходилось озадачиваться тем, чтобы удерживать Стаха на расстоянии. И черт его знает, чем бы закончилось, если бы в таком состоянии села за руль. Наверное, она должна быть ему благодарна. Шамрай отвлек ее от жуткого осознания катастрофы, случившейся с ней, словно поставил саму Милану на паузу, не позволяя сосредоточиться на главном — Назар ей изменил.

Назар. Ей. Изменил.

Но едва оставшись наедине со своими мыслями, она тут же снова оказалась в коттедже Назара. Слышала мягкий голос Ани и успокаивающий — его. Милана никогда не бывала в этом доме, но воображение легко рисовало обычную комнату обычных людей. Диван, стол, телевизор. И эти двое, уютно устроившиеся и по-семейному обсуждающие общего отпрыска. В то время как она каждый день ждала его в Кловске. А зачем ему было приезжать? Где ему было помнить о Милане, когда в чертовом селе и так все под рукой — баба, ребенок и булочки по маминому рецепту.

Они — там вдвоем, а она здесь — одна. И чертов Стах, отбиваться от которого становится все труднее — сил не хватает, и безразличие захватывает душу, потому что все оказалось обманом. Милана закрыла руками лицо и почувствовала, что щеки были мокрыми от медленно катившихся по ним слез. Она и не заметила, что плачет. Глупость какая — плакать.

С чего ей плакать?

Подумаешь, парень предал.

Подумаешь, для отца она теперь наивная размечтавшаяся идиотка.

Подумаешь…

«Беременность не рассматриваем?» — спросил дежурный врач, выслушав скупое объяснение об обмороке и прочих прелестях ее состояния.

Милана даже рот приоткрыла, а на ее лице отразился судорожный процесс прозрения. Врач понимающе качнул головой и принялся что-то писать в формуляре. «Так не бывает!» — хотела крикнуть она, но вместо этого покорно брала направления на анализы и также покорно шагала за медсестрой в палату, которую организовал Шамрай. Чтобы потом спрятаться в белоснежном теплом коконе и медленно впускать в себя все, что случилось с ней всего-то за несколько часов, а будто вся ее привычная жизнь была бесконечно давно.

Озаренная неожиданной идеей, Милана откинула одеяло, села и сунула ноги в тапочки, бог знает где раздобытые все тем же Стахом. В клинике ведь должна быть аптека, а она не может ждать до утра. Ей надо знать сейчас, знать наверняка. Сделать тест, посчитать… что там?.. полоски. Или имеет значение их цвет?

Разобраться в нюансах Милане не довелось. Аптека оказалась закрытой, а дежурная медсестра, выглянувшая на ее шаги и вы́пытавшая причины ночного бродяжничества, в свойственной медикам прагматичной манере утешила, что все равно надежнее делать тест утром.

Вернувшись в палату, Милана снова забралась в спасительный кокон. Телефон разрывался от повторявшихся звонков Олексы, которые она пропускала. Он беспокоится. Единственный, кому не безразлично, что с ней, и она заставила себя набрать несколько слов сообщения.

«Завтра буду дома. Все расскажу».

«Ты в своем уме? Я переживаю», — тут же прилетело ей в ответ.

«Все завтра», — написала Милана, отключила телефон до утра и, откинув голову на подушку, уставилась в потолок, пока не провалилась в зыбкую дрему, в которой бродила туманными лабиринтами. Упиралась в тупики и возвращалась к исходной точке. Просыпалась, вертелась под одеялом, было жарко и холодно одновременно. Она снова засыпала, и снова кружила в бесконечных коридорах. Искала выход и не находила. А в ушах раз за разом звучал голос Назара.

Негромкий. Заботливый. Он успокаивал. Но не ее…

Когда Милана в очередной раз открыла глаза, за окном начинался новый день. После тревожной ночи болела голова. Приняв душ и умывшись, она собрала рюкзак, намереваясь сразу же после осмотра уехать. И уговаривала всех возможных богов успеть сделать это до того, как явится Стах. Она даже подумала, не сбежать ли сразу. В конце концов, в Кловске достаточно клиник, врачей и сопутствующих возможностей.

Но этот наметившийся план ей осуществить не удалось. Пребывая второй день в растерянном состоянии, Милана самой себе напоминала марионетку, которая никак не может избавиться от нитей, и каждый, кому не лень, дергает за них с завидным успехом. Сейчас в роли кукловода выступала медсестра, явившаяся за ней и принявшаяся таскать по кабинетам.

Анализы, допрос у гинеколога, осмотр, снова появившаяся медсестра. Прорвавшийся сквозь весь этот белый шум звонок Стаха оказался решающим, и уже через десять минут Милана, избавившись наконец от всевозможного навязчивого внимания, катила по трассе в сторону дома. Она медленно становилась собой, будто отъезжая от Рудослава — избавлялась от оболочки, сковывающей ее мысли и поступки. И это было хорошо, это было правильно. Потому что ей надо многое обдумать.

Что делать дальше, что делать с ребенком, как вообще жить. «Седьмая неделя» — и ее мир оказался перевернутым, а планы — разрушенными. Теперь эти руины громоздились в ее голове, и рано или поздно Милане придется их упорядочить, потому что подчиняться обстоятельствам — не в ее правилах. Надо лишь принять решение и быть уверенной, что оно безошибочное, и тогда все остальное само уложится в систему установленных ею координат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Главное — решить. Решиться.

Но пока она определилась только с одним — ничего не говорить родителям. Она легко представляла, какой ответ получит от них, особенно с учетом того, что в ее жизни больше не предвидится Назара. Сейчас у нее в запасе немного времени, этой отсрочкой она и воспользуется. А потом… потом еще вопрос, будет ли вообще о чем говорить.

И словно подслушав ее мысли, телефон отразил на экране входящий звонок от мамы.

— Милана, солнышко, как ты? — проворковала Наталья Викторовна соскучившимся голосом. — Совсем где-то запропастилась.

— Жива, здорова, занята, — отрапортовала Милана, мечтая о том, чтобы и мама была занята для сокращения длительности разговора. — А у вас что?

— Да все как обычно, папа работает, а я в твое отсутствие не знаю, к чему себя применить. Ну и грустно без тебя нам обоим. Саша вчера вообще выдал, что без нашей щебетухи дома отвратительно тихо.

— Заведите собаку, — буркнула дочь, — станет отвратительно громко. И вам, и соседям.

— Эм-м-.м… ты чего? — удивилась мама.

— Да нет, ничего, — вздохнула Милана, — я просто за рулем… Ты что-то хотела? Или давай я тебе попозже перезвоню.

— Милана, где ты уже машину добыла? — раздался перепуганный вздох. — Папе не вздумай ляпнуть!

— В прокате взяла, мама! Двадцать первый век на дворе!

— Ладно, ладно! Не нервничай, смотри на дорогу. Я просто хотела пригласить тебя в субботу у нас пообедать. Папа очень хочет повидать тебя, специально разгрузил себе этот день.

— Вот так просто повидать? — хмыкнула Милана.

— Ты считаешь, что это плохая идея? Мы тебя, считай, месяц не видели.

— А когда я вас к себе звала, то папа был ужасно занят.

— Папа и правда ужасно занят, он и сейчас с трудом. Но раньше хоть по вечерам тебя видел, а сейчас совсем не получается. У тебя дел много, да? — захныкала Наталья Викторовна.

Милана снова вздохнула. После ее возвращения в сентябре домой отношения с родителями стали странными. Внешне все выглядело благополучно. Отец, как и раньше, максимально потакал ее прихотям, которых, впрочем, стало значительно меньше. Съехав от них, Милана училась обходиться без родителей. Потому и хваталась за любой контракт, который приносил доход и укладывал еще один кирпичик в дорожку ее карьеры. Но она все чаще замечала, что отец будто наблюдает за ней, как за подопытным кроликом. А ощущать себя кроликом — было неприятно.

— Ну хорошо, мам, я приду.

— К семи вечера сможешь? Только, пожалуйста, солнышко, на такси. Если папа увидит тебя на машине после того случая, беды не оберемся!

— Я постараюсь не травмировать папину нежную душевную организацию, — рассмеялась Милана.

— Вот уж спасибо! — выдохнула Наталья Викторовна. — Какие-то пожелания насчет меню будут? Я скажу домработнице.

— Мам! Не начинай. Если я теперь живу отдельно, это не значит, что я за полтора месяца стала другой.

— Питаешься же, наверное, как попало, — горестно вздохнула та, — хочется порадовать.

— Я не могу как попало, — Милана принялась привычно объяснять сто раз говоренное. — Я хожу в спортзал, у меня контракты на съемки. А правильное питание важно и для одного, и для другого.

— Домашнее есть домашнее. Но я не настаиваю. Тогда договорились? Радовать отца?

— Он точно обрадуется?

— Конечно! Обязательно!

— Тогда я обязательно буду.

— Прекрасно! — с воодушевлением воскликнула матушка и добила: — Целую воздух у твоих щёчек! И ждем!

После чего отключилась.

А еще спустя полчаса Милана мрачно рассматривала в зеркало собственный живот, в котором, оказывается, шесть недель назад обосновалась… фасолинка, размеры и повадки которой до ужаса жизнерадостно описывали всевозможные сайты для будущих мамаш. Ее бестолковое занятие прервал очередной звонок.

— Привет! — живо ответила она, когда телефон высветил имя Олексы. — Ты дома?

— Дома, и, между прочим, тебя жду, — услышала она в трубке ворчливый голос, — а мне седеть еще рано, чтобы вторые сутки подряд волноваться, бестолочь!

— Не бурчи, — хохотнула Милана, — собирайся, я скоро буду.

— Куда собирайся? — опешил Олекса.

— В клуб меня поведешь!

И чтобы грохотало погромче. Чтобы не слышать вопросов Олексы. Чтобы заглушить собственные мысли. Чтобы отключиться, едва добравшись до кровати, вернувшись домой под утро.

Проснулась она тогда, когда нормальные люди собираются обедать. Уплетая творог, который щедро залила йогуртом, она представляла себе пиршество семейства Шамраев. Дымящийся борщ, котлеты с пюре, компот из летних запасов, всевозможная сдоба и главная булочка сезона — Анька в переднике. Милана хохотнула, зло впихнула в себя еще одну ложку творога и, решительно прекратив бессмысленные фантазии, озадачилась сборами к родителям.

Сегодня это необходимо было делать с особой тщательностью. Чтобы не заметили, чтобы не поняли, потому что она и сама до сих пор еще не осознала и все еще не приняла ни единого окончательного решения, как жить теперь, после… после Назара. Когда Назара больше не будет. А она есть. И фасолинка, блин, тоже есть.

Впрочем, родители, видимо, и не поняли, но вовсе не из-за тщательности ее сборов. Они были заняты совершенно иным и заняты настолько, что не вышли встречать ее, когда она звонила в двери ни минутой позднее оговоренного времени. Отворила домработница, широко и ласково ей улыбнулась, скользнула чуть обеспокоенным и смущенным взглядом по лицу и проговорила:

— Добрый вечер, Милана Александровна. Рада видеть.

«А папа, вероятно, особенно рад», — хмыкнула мысленно Милана, здороваясь со Светланой Николаевной.

— Где родители? — спросила она, отправляя в шкаф пальто и сумочку.

— В гостиной, как раз вас ждут всей толпой.

— Какой толпой? — удивленно спросила Милана, обернувшись.

— Гости приехали, неожиданно, — пожала плечами Светлана Николаевна. — Вы проходите, я сейчас побегу на стол накрывать.

— О гостях договора не было, — пробубнила Милана, направляясь в комнату.

И даже не подозревала, что именно этого гостя для полноты картины ей прямо сейчас и не хватало. Возле окна, опершись задницей на подоконник и сунув руки в карманы идеально выглаженных брюк, стоял Станислав Янович Шамрай, и его благородное суровое лицо, седоватые волосы и светло-розовая рубашка ярко выделялись на фоне темного осеннего неба, на котором ни проблеска света — можно подумать, глухая ночь. Увидав ее, он оторвался от окна и сделал шаг вперед. Тут же мама и папа, сидевшие на диване, повернули свои головы в ее сторону. И первое, что бросилось в глаза — странный испуг, исказивший красивые черты Натальи Викторовны.

— А вот и наша красавица! — громогласно выдал Александр Юрьевич.

— А вот и я, — отозвалась мрачным эхом дочь, не глядя на родителей — буравила взглядом Стаха. — Но меня, вроде как, на семейный ужин приглашали.

— Ну а чем тебе Стах — не член семьи? — усмехнулся отец.

— Привет, Милана, — подал голос Шамрай и подошел чуть ближе. — Как обычно, прекрасно выглядишь. А Саша прав, даже если я и выпадал в прошлом из вашей жизни, но отношусь к вам как к своим.

— Нет, ну с учетом, что Назар — ваш племянник, то конечно… — съязвила Милана, прошла к столу и расположилась на своем привычном месте. — В общем, всем здрасьте.

Родители молча проводили ее взглядом, и только Стах двинулся следом и устроился напротив нее, не спрашивая ничьего разрешения, вдруг это место занимал, к примеру, Александр Юрьевич, как по сути и было. Но только Брагинцу, судя по всему, было вообще не до того. Он вдохнул как можно глубже и выдал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Как раз об этом я и хотел поговорить… Вернее, спросить. Нам тут Стах, пока тебя не было, поведал кое-что… И скажу прямо, мы с матерью в растерянности, но восприняли позитивно, потому разговор будет в твоих интересах.

— Много слов, Саш, — резковато прервал его Шамрай и впился в Милану своими прозрачными, немолодыми, но все еще яркими глазами. Насколько уж прозрачное может быть ярким. — Слишком много слов. А нужно всего несколько. Я попросил твоей руки, Милана. Теперь у них, чтобы иллюзий относительно моей серьезности не было.

На мгновение Милана перестала дышать, пока она, не мигая, смотрела на Стаха, и до нее доходило сказанное им, потом сделала судорожный вдох и выпалила:

— Вы в своем уме?! Какой руки?! Я не собираюсь за вас замуж!

Это он и так прекрасно понимал, судя по его лицу. Ни единый мускул не дрогнул в ответ. Взгляд не изменился. Даже уголки губ остались на месте. И все лишь потому, что решение он принял, в отличие от Миланы. Принял окончательно и бесповоротно, в тот же миг, когда услышал от санитарки новости о беременности. И все еще словно бы находился там, в больничном покое, слушающий свое сердце, а сердце его колотилось раненой птицей, потому что и было ранено. Глубоко и не единожды. Теперь его попросту добивали.

Он мечтал о детях. О том, чтобы у него была большая и дружная семья. О том, чтобы рядом — жена, чтобы вместе видеть, как растут, чтобы было кому оставить все, что нажил, чтобы корни переплетались и становились крепче, чтобы и кроны было не разделить. Но после рождения Мити Ирина больше не беременела, как они ни старались. Впрочем, он и не настаивал, и даже не занимался этим вопросом. Наследник у него был, тем и удовольствовался. Чтобы потерять одним махом все.

Что ему было делать, когда он услышал о Миланиной беременности от байстрюка, из мужичкиного племени? Отказываться? Отказываться от нее и от еще нерожденного ребенка? Да, он хотел, отчаянно хотел своего, чтобы плоть от плоти. Но забыть эту женщину, забыть мечту об этой женщине — невозможно, да он и не стал бы. Узел развязался слишком просто, рубить не пришлось. Он ее сохранит, и сохранит всех детей, что она ему подарит. Даже этого. Даже этого. Пусть так, пусть и через Назара, но он все это оставит себе.

После случившегося с ним откровения там, в больнице, Стах заметался. Теперь времени рассуждать и думать у него не осталось. Надо было действовать быстро. Убирать племянника, обрабатывать Сашку, убеждать Милану в том, что у нее и выхода иного нет, чем остаться с ним. И если первое было проще всего — вчера еще справился, второе со скрипом, но получилось, то с третьим он, похоже, поторопился. И отчетливо видел это сейчас в возмущенных глазах Миланы. Но, черт подери, не было у него времени позволить ей самой прийти к нему. Не было!

Заберет всю себе, как бы там ни было.

И он лишь позволил себе чуть качнуться в ее сторону и ответить:

— Я тебя люблю. Ты же знаешь об этом, давно уже знаешь.

— Ну круто! — Милана откинулась на спинку стула, скрестила на груди руки и заявила: — Так и вы, Станислав Янович, прекрасно знаете, что у меня жених есть.

— Он тебе не подходит, — вписался тут же отец. — У парня криминал за плечами, образования нет и никаких целей в жизни. Один ветер в башке.

— Это ты откуда знаешь? — глянула на него дочь и кивнула на Шамрая. — Он сказал? Так он лицо заинтересованное.

— Сам справки навел, — нахмурился отец. — Или ты полагаешь, что мне плевать, с кем ты спуталась?

— О, как! — хмыкнула Милана. — То есть ты согласен с таким раскладом, да? И фигня, что я ему в дочки гожусь, — она резко снова повернулась к Стаху. — А как же ваши россказни про чистоту вашей распрекрасной дворянской крови? Я же вам ее испорчу со своими цыганскими прабабками. Вы тут все чего-то накурились, пока меня ждали?

— Милана, имей уважение! — рявкнул Александр Юрьевич, но Стах дернулся на его голос и, словно оправдываясь, выдал:

— Я тебя люблю, при чем тут твои прабабки? Услышь меня, пожалуйста. Я дам тебе все, чего бы ты только ни захотела, все лучшее, что есть на свете. Хочешь делать карьеру — делай. Замужество откроет для тебя множество дверей, и я сделаю все, чтобы ты достигла желаемого в выбранной профессии. Я буду беречь тебя, баловать и защищать. А возраст у меня нормальный. Или ты полагаешь, на чувства люди способны только в юности?

— Но я не хочу за вас замуж, — вскочила с места Милана. — Я — не хочу!

— Захочешь! — прогрохотал отец, не обращая внимания на совершенно затравленный взгляд матери. — А не захочешь — тебе же хуже, привыкать придется, потому что вариантов у тебя нет. Или будет так, как я сказал, или никак не будет. Ты же ни черта не смыслишь в том, о чем говоришь! Даже не представляешь, о каких бабках речь, о каких делах и о каких перспективах!

— Ты собрался меня силком тащить? — рассмеялась дочь.

— Ага, на аркане.

— Саша! — все-таки пискнула Наталья Викторовна.

— Не получится! — одновременно с ней с вызовом выкрикнула Милана. — Ничего у вас не получится!

Александр Юрьевич пошел пятнами. Точно как в тот день, когда увидел проклятый журнал, так сильно изменивший их жизнь. Разница лишь в том, что тогда он все ещё оставался любимым папочкой, а сейчас казался Милане совсем незнакомым человеком.

Она сама не поняла, как он оказался рядом с ней и навис всей массой сверху. Только смотрел теперь в ее лицо упрямым, злым взглядом и отрывисто говорил:

— Ещё как получится. Думаешь, характер включила и все? И двух взрослых мужиков по сторонам развела? Мы все решили. Слышишь? Мы. Все. Решили. В следующий раз думать будешь головой, а не хвостом крутить. Стах прекрасная партия для тебя, потому про бандюгана своего и думать забудь. Дурь это все. Сама не можешь её из головы выбить, я помогу.

Милана зло прищурилась и некоторое время смотрела на разбушевавшегося отца, потом бросила такой же злой взгляд на мать. Та, в отличие от супруга, сидела, уставившись в пол, и безуспешно пыталась слиться с диваном. И ведь она наверняка вчера знала, чем грозит сегодняшний «ужин», когда уговаривала дочь приехать. Соскучились они, как же! А после Милана перевела взгляд на Стаха, замершего в ожидании и уверенного в своей победе одновременно. Все из-за него! Все происходящее — только из-за него. Привык всеми управлять, всех ломать под себя. А ведь она и правда комашка против него. Но сдаваться Милана не собиралась. Она выдохнула воздух, застревавший от рваного дыхания в горле, будто она бежала марафон, и с насмешкой проговорила:

— Вот мне просто интересно, вы — мазохист? Я вам говорю, что не хочу вас, — вы проглатываете. Знаете прекрасно, что я все лето трахалась с вашим племянником, — и все равно втираете про любовь. У меня ребенок будет от Назара — это вам тоже безразлично?

— Какой, нахрен, ребенок? — опешил папаша.

— Обыкновенный, — пожала плечами Милана.

И это стало последней каплей в не очень глубокой чаше терпения Брагинца. Секунда для осознания. И в глазах его все отразилось на мгновение раньше, чем он сделал. Замахнулся рукой и влепил дочери увесистую пощечину, обжигая ударом нежную кожу.

— Саша! — заорала Наталья, закрыв лицо руками и разрыдавшись.

— Брагинец, прекрати! — следом прогрохотал Шамрай, подхватившись из-за стола и рванув к ним, только Александр Юрьевич словно и не замечал, глядя в упор на дочь и выплевывая ядовитое: «Шалава».

Милана прижала руку к щеке и оторопело воззрилась на отца. Он никогда раньше ее пальцем не трогал. Или это она умела вовремя остановиться? И в то же время она понимала, что ей совершенно безразлично, что отец сделает дальше. Так, словно каждый из них ставил окончательную точку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Дрянь, какая же ты неблагодарная дрянь! — хрипел, между тем, тот и готов был наброситься на нее снова. — Непутевая идиотка!

— Саша, хватит! — встал между ними Стах. — Уймись, ты только испортишь все! Я знаю, черт тебя подери! Что она беременна — я знаю, — он повернул голову и сдавленно, заставляя себя успокоиться, заговорил, уже обращаясь к ней: — Я в больнице вчера был, потому да, Милана, мне безразлично, что он не мой, мне плевать. Я тебя люблю! Я тебя и с ребенком возьму. А вот Назару он не нужен, в этом можешь быть уверена. Это лишние проблемы, он от них всю жизнь бежит.

— А мне не нужны вы, — уверенно проговорила она. — Я не люблю вас, я не хочу быть вашей женой. И я ею не буду.

— Тогда гони ключи от квартиры и вали куда хочешь, дрянь! — проорал отец, снова подавшись вперед, но Стах оттеснил его от Миланы, не подпуская. — Ничего ни про тебя, ни про твоего ублюдка знать не хочу!

— Саша, это же наша дочь, наш внук! — заверещала Наталья Викторовна, и Брагинец качнулся в сторону жены.

— Нету у нас дочери! Узнаю, что ты ей помогаешь, — прибью обеих. Вот в чем тут сидит, пусть в том и уходит. Если ей мозгов хватит, сделает аборт.

— Ключи в сумке в коридоре, — не задумавшись ни на мгновение, усмехнулась Милана. Что угодно, только не оказаться врученной Стаху. — Это все?

— Нет, не все! — закричала внезапно прорезавшимся голосом мама. — Не все! Сейчас Миланочка подумает и поймет, что ей лучше всего будет выйти замуж за Станислава. Милана! Слышишь?! Ты же пропадешь иначе!

Милана обвела всех взглядом и снова улыбнулась.

— Вам-то теперь какая разница, — весело сказала она и направилась к выходу, обернувшись на пороге. — Приятного аппетита!

Даже рукой махнула на прощанье и выскочила за дверь.

Комната погрузилась в тишину, прерываемую всхлипами Натальи Викторовны, которая все-таки не осмелилась помчаться за дочерью. Стояла, как если б ей гири к ногам привязали, и сиротливо обнимала саму себя, скрестив руки и потирая плечи, будто бы ей холодно.

Оторопевшим взглядом оторвавшись от дверного проема, за которым исчезла Милана, Стах посмотрел на друга. Тот, вопреки угрозе, исходившей от него еще мгновением ранее, сейчас выглядел жалким и старым. А возможно, жалким и старым выглядел и сам Шамрай. Потому что его подкосило. Вся эта дикая сцена — подкосила его. На что он, бл*дь, рассчитывал? Куда спешил? Зачем?

Впрочем, об этом не думал. Думал о том, что нагородил Саша. Впился в него, будто бы добивая, и проговорил:

— Ну ты и дебил.

— Это ты мразь, Шамрай, — устало огрызнулся Сашка. — Ты не оставил мне выбора.

Последнее слово повисло между ними уже окончательно. Оно же и определило последующее движение Стаха. В прихожую, на лестничную площадку, к лифту. За Миланой. За Миланой, которую он так и не догнал, потому что он слишком медлил, а она — слишком спешила.

Спешила уйти из этого дома так же, как два дня назад бежала из дома Назара. Впрочем, если даже родители — предали. Продали. Наверное, если бы Милана чувствовала себя менее гадко, ей было бы любопытно, какую цену ей назначили.

И даже, наверное, могла бы посмеяться.

Но спешно топая по тротуару под холодным осенним дождем, она понимала, что единственный человек, оставшийся у нее, — это Олекса. К нему она и торопилась, выуживая из кармана случайно завалявшуюся там наличку, запрыгивая в трамвай, набирая замерзшими, дрожащими пальцами его номер и без сил привалившись к стене у его двери.

Он выскочил на лестничную площадку и покрутил головой, а наткнувшись на Милану в тусклом подъездном свете, глухо выдохнул от ее промокшего и несчастного вида и, ухватив за руку, увлек в квартиру, где спросил только одно:

— В ванную пойдешь греться? Ты до нитки мокрая.

— Не, — мотнула она головой, стаскивая с себя пальто, — я на трамвае. Мне б переодеться и чаю.

— Ща, — коротко брякнул он. И в его случае «ща» — было реально кратким мигом между стоянием в коридоре, когда Милана еще в пальто, которое хоть выжимай, и стулом на кухне, на котором она сидит в его толстовке и штанах, широковатых ей по размеру, зато теплых. И сжимает тонкими пальцами с голубоватыми венками большую чашку чаю, а Олексе кажется, что они чуть подрагивают. Или это он дрожит, глядя на нее вот такую, будто бы побитую, хотя, вроде бы, цела.

— У меня коньяк был, хочешь? — зачем-то спросил он, поставив перед Миланой тарелку с бутербродами и овощами.

Она долго изучала предложенную еду, задумчиво взяла один бутерброд, откусила и уныло усмехнулась:

— Мне типа коньяк нельзя.

— Чего это? Дубак, ты под дождём, ещё и на трамвае… Черт, — Олекса запнулся и посмотрел на нее вдруг прозревшим взглядом. — Чёрт! А какого черта было вообще про трамвай?!

Она снова усмехнулась, отпила чаю и принялась медленно, но складно рассказывать обо всем с самого начала. О своей поездке в Рудослав, о больнице, о сватовстве Стаха и о том, что теперь она без дома, без денег, без жениха…

— Зато с ребенком, — закончила Милана и вздохнула.

Все это время Олекса слушал молча и очень внимательно. Не перебивал. Только однажды потянулся за сигаретами, потом почему-то осекся, хотя до результатов анализов по ходу рассказа еще не дошли, отложил зажигалку в сторону и слушал дальше. Слушал и слушал, сосредоточенно вглядываясь в черты лица лучшей подруги, и по виду его совсем нельзя было понять, что он обо всем этом думает. Только Милана очень хорошо знала, что когда он такой, то едва сдерживает злость, но до того ли ей было, когда ее мир разваливался на куски, а она не представляла, как выжить среди обломков.

А Олексе?

То, что с ней беда, он понял еще накануне, в клубе. Но там было никак не подступиться, игнорировала на полную катушку, а он и сам видел, что спрашивать без толку, пока не будет готова ему рассказать, что не мешало ему периодически рявкать и гавкать. Внимания она не обращала, а единственное, что ему оставалось, пока она в эдаком состоянии, отгонять от нее кого попало, а потом вывести из клуба, потому что кто-то же должен был оставаться вменяемым. Пусть будет он.

И с того мига, как они расстались под утро, он спал, ел, работал, бродил по комнате в ожидании, когда же Милана снова появится и хоть что-нибудь объяснит.

Появилась.

Объяснила.

Объяснила, черт подери.

И все, что он мог сделать в ответ, это глухо спросить, когда она замолчала:

— Вот прямо с ребенком?

— Угу, — глухо ухнула она, не замечая, что сделала это совсем как Назар.

— Охренеть, — пробормотал Олекса. — И когда… это… рожать?

— Сказали шесть недель, — пожала плечами Милана, — значит, еще месяцев семь с половиной. Для точности надо к врачу идти.

— Жесть… как это ты так?

— Как-как, — хохотнула она, — обыкновенно.

— Ну ты и балда… если не хуже… Говорил же я тебе, что он долбоёб.

— Не уподобляйся папахену. Ты его в глаза не видел, а ярлыков нацеплял.

— Да какие, нахрен, ярлыки, детка! Он же тебя обманул. Предал. Изменил тебе, настрогал буратино какой-то левой бабе, а ты… вот ты ему собираешься про беременность говорить или нет?

Милана задумчиво потерла лоб и отвернулась к окну. Она и сама задавала себе этот вопрос, но он как-то сам собой перетекал в другой — что ей делать с ребенком. Рожать или не рожать. Это Аньке там просто. Мужик под боком, дитё в животе.

— Не знаю, — пробубнила она, — он, типа, имеет право, наверное… но я не знаю.

И словно бы читая ее мысли, Олекса спросил:

— А чтобы… избавиться… блин, ну аборт сделать — еще же не поздно?

— Не поздно.

Олекса кивнул и отвернулся к окну. Тоже еще трагедия — аборт. При современной медицине — это почти что насморк вылечить. Ну, кто-то из девчонок так говорил в салоне и почему-то сейчас вспомнилось. Это не отменяло того, что мужики козлы, и не отменяло того, что Милану он не представляет себе беременной. Или матерью. Но представить себе ее, решившейся на аборт, он почему-то тоже не мог, пусть и никакая не трагедия. Еще морду хотелось набить. Только неясно кому — этому ее дикарю, неведомому польскому шляхтичу или Александру Юрьевичу с воплем «что вы творите?!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Пусть бы хоть кто в руки попал.

— Средневековье какое-то, — пробормотал Олекса. — Что значит — они решили тебя замуж выдать, а? С чего? Один раз сходила в больницу — и нет никакого ребенка! Это даже, наверное, не ребенок еще!

— Ага, фасолинка, — рассмеялась Милана. — Кто б мне сказал полгода назад, во что я вляпаюсь — не поверила бы! А отец… не знаю, мутно как-то все. Знаешь, мне девчонки из Рудослава, ну те, сестры, помнишь? Так вот они говорили, что в городе болтали, меня на смотрины прислали. Но ведь если бы не моя съемка — отец бы не придумал эту ссылку, — она тряхнула головой и посмотрела в упор на Олексу. — Блин, я нифига не понимаю. Будто это все части разных головоломок, а меня заставляют сложить из них единую картину.

— Не складывай! Это не твоя задача! И вообще не твое это все. Твое — это решить, как жить дальше. Че делать с… фасолинкой. Ты ведь наверняка что-то думаешь, а?

— Думаю… думаю, что если бы Назар был сейчас здесь, то и думать бы не пришлось. Тогда было бы все понятно само собой. Но его нет и не будет. Мне жить как-то надо, а для этого надо работать… А как беременной работать?

Олекса несколько секунд внимательно смотрел на нее. Очень внимательно, а потом негромко спросил:

— А по существу?

— Че?

— Ты сама-то ребенка хочешь?

— Вообще?

— Милана, не тупи!

Она помолчала, потом улыбнулась и негромко проговорила:

— Хочу. Именно этого — очень хочу! Только он же не котенок. А если я не справлюсь?

— Почему не справишься-то?!

— Не знаю. Страшно. Нам даже жить негде…

Он снова завис, соображая и в полной мере пуская в себя осознание, что именно она имеет в виду, а потом медленно кивнул и, будто бы отчасти боясь того, о чем говорит, но стараясь казаться уверенным, выдал:

— Жилье — фигня. Я тебе сколько предлагал переехать ко мне. Наконец-то созрела. Не так, конечно, как я себе представлял, но неужели ты думаешь, что я в таких обстоятельствах тебя одну брошу, а?

— Если бы я так думала, я бы сейчас к тебе не явилась, — возразила Милана и вздохнула: — Я вообще не представляю, что бы без тебя делала.

— Выкрутилась бы, ты ж боец! — возмутился Олекса. — Помнишь, как когда вы с Ленкой на конкурсе обе продули, она разнюнилась, а ты младше ее, а еще и успокаивала, говорила, что в следующий раз лучше будет. Жизнь — этот тот же конкурс. В твоем случае — точно. Так что давай это… когда у тебя следующая съемка? До нее ты должна быть огурцом, тебе пока заказы терять нельзя точно.

— Послезавтра. И мне б еще чего найти, пока не заметно.

— Ты с агентством успела договор заключить? Несколько месяцев у тебя, наверное, есть. И потом… Милан, ты же копила деньги, впахивала все это время для… ну в общем, собирала. Так что стартовый капитал имеется. Не пропадешь! И я же рядом.

— Ты всегда рядом, — согласно кивнула Милана и подперла голову рукой. — А еще ты самый лучший. Поэтому учти, кому попало я тебя не отдам. Да и вообще просто так не отдам, понял?

— Да кому я, нахрен, нужен всерьез, кроме тебя? — усмехнулся Олекса. — Слушай, а там у тебя мальчик или девочка? Или это еще неясно?

— А ты кого больше хочешь? — расхохоталась Милана. Он по-прежнему умудрялся в любой ситуации поднять ей настроение.

— Шутишь? Девку, конечно! — не подкачал Олекса.

— М-м-м… — весело хмыкнула она. — Ну пока придется мучиться неизвестностью.

— Пусть другие мучаются, — улыбнулся он и вдруг помрачнел, опустил глаза и пробормотал: — Если он мне когда в руки попадет, я ему все зубы выбью.

— А толку?

— Толку? Толк в том, что уродов надо наказывать. А он поступил как урод.

— Он тебе в ответ наваляет, а я тебя потом лечи, да?

— Вот совсем ты в меня не веришь. Зря я, по-твоему, грушу в зале молочу три раза в неделю?

— Я за тебя переживаю, балда! — усмехнулась Милана. — Хотя вряд ли вы, наверное, вообще когда-нибудь встретитесь теперь.

— Значит, все-таки не будешь ему говорить?

— Думаешь, оно ему надо?

— Откуда ж мне знать. Я тебе свое мнение давно сказал, а у тебя оно иное, вроде.

— Угу, — отозвалась Милана и мотнула головой, — нафиг! Не сегодня. Слишком много впечатлений для одного вечера.

Олекса, соглашаясь, кивнул. Они многое еще успели обсудить на его кухне. И сейчас, и в последующие дни. Но именно тот, самый первый вечер Милана запомнила на всю жизнь. Не потому, что он был счастливым, скорее уж наоборот, а потому, что она приняла решение, которое круто изменило ее цели на многие годы вперед. Изменило их навсегда.