Зеленое солнце

17

Он беззвучно повторял текст одними губами вслед за голосом, звучавшим из магнитолы. Одной рукой придерживал руль — гнать с прицепом больше семидесяти километров нереально, да и нельзя. Другой — обхватил ладонь Миланы, расслабленно поглаживая ее запястье большим пальцем. Она жмурилась на солнце и разве что не мурлыкала от удовольствия.

На заправке под Рудославом добыли кофе и бутерброды, которые она жевала с видом абсолютно счастливой в данный момент женщины. А он — сгреб все презервативы с витрины, демонстративно на ее глазах, заставив подавиться смехом. И понимал, что его тянет на мелкие хулиганства, вряд ли сознавая при этом, что ему будто снова шестнадцать лет, которые из его жизни оказались вычеркнутыми.

Ему хотелось удивлять ее, восхищать, быть крутым, как Шварценеггер, или как кто-то, кто мог бы ей понравиться. Период дерганья за косы закончился. Теперь пора распушить хвост, чего Назар в себе раньше не замечал.

И потому через полчаса пути вдруг снова затормозил, хитро взглянул на нее и провозгласил:

— На выход!

Милана повертела головой и удивленно проговорила:

— Как-то мало похоже на горы.

— Это типа первый привал. И первые достопримечательности. Пошли, бери камеру, — он кивнул на лес и, распахнув дверцу, выскочил на обочину.

Все еще ничего не понимая, она подхватила кофр с фотоаппаратом и вышла из машины, чтобы встретить его ладонь, протянутую к ней. А после он повел ее за собой по узкой тропинке, не видимой глазу с дороги, чтобы еще через несколько минут оказаться на неширокой грунтовке посреди леса. По этой дороге тоже долго идти не пришлось, потому что и следом — была еще одна тропа, то ли подзаросшая, то ли недотоптанная, и там уж пришлось добираться сквозь ветки густого кустарника, иногда выше их ростом.

А потом они вдруг оказались посреди огромной опушки, лысой и пустой, песчаной, изрытой канавами, засыпанными только местами. И эти рытвины казались настоящими шрамами в теле земли, едва-едва начинавшими затягиваться — сорной травой и совсем мелкими, невысокими, редкими-редкими сосновыми деревцами.

— Знакомься, мой первый пятак! — объявил Назар, будто бы это место было его личным полем битвы.

Медленно переступая на одном месте, она повернулась вокруг себя и, взглянув на Назара, пожала плечами:

— Ты ведь знаешь, что я нифига в этом не понимаю.

— Тогда давай начнем с самого начала. Как думаешь, где ты сейчас находишься на самом деле?

— В лесу.

— На острове! Сорок миллионов лет назад здесь был самый настоящий остров, который омывало водами со всех сторон. Конкретно неподалеку отсюда находилось море, которое сейчас затопило бы Польшу и Беларусь. И именно тогда его волны выбрасывали на берег камни, которые образовывались, когда смолы древнейших хвойных деревьев попадали в воду. Потом тектонические плиты двигались, климат менялся, отступали океаны, а на поверхность проступало их дно. Земля меняла свое лицо, а эти камни — остались здесь, прямо под твоими ногами, на этом острове. Как думаешь, что было потом?

— Тут вырос лес, — продолжила гнуть свое Милана. Выбрала местечко, густо заросшее травой, уселась, поджав по-турецки ноги, и подняла к Назару лицо. Он навис над ней, широко улыбнулся, оттолкнулся от земли и отпрыгнул на соседнюю полоску почвы между двумя каналами. А после заговорил:

— До этого леса тоже еще дожить. Миллионы лет, Миланка! Всего три миллиона из них прошло с появления предков человека. И они, в отличие от камней, были совсем непохожими на нас, современных. И уж тем более, не походили на тех, что первыми придумали объяснение тому, откуда этот камень взялся. Первыми были греки. Они придумали легенду, согласно которой однажды сын бога солнца Феба — Фаэтон уговорил отца, чтобы тот разрешил ему прокатиться на солнечной колеснице по небу и не справился с управлением огненными строптивыми конями, а солнце прокатилось слишком близко к земле, сжигая все на своем пути и превращая цветущие сады в пустыню. В это вмешался Зевс и убил молнией Фаэтона, сбросив его с колесницы в реку. Его мать и сестры с тех пор вечно плакали в эту самую реку, а их слезы, касаясь воды, превращались в камни и неслись потоками в море. И поэтому янтарь до сих пор находят только на морских берегах. И, по сути, они были не так далеки от истины, если считать леса плачущими женщинами. А их слезы хоть немного похожи на это!

Назар снова перепрыгнул назад, к ней, и вынул из кармана ключи, к которым вместо брелока был прикреплен довольно крупный кусок янтаря с зеленоватым оттенком.

— Это первый камень, который я нашел. Вот так он выглядел, лежал почти на поверхности. На этом самом месте, мы здесь на привале были с классом, когда в поход ходили, а я нашел. Он очень редкий, зеленый янтарь — вообще редкость. Он… теплый, он горит, он живой, как солнце. Гляди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Как завороженная, Милана протянула руку и сжала в ладони камень. Новые, неожиданные впечатления пьянили. За ними наступала жажда, которая раздваивала ее сознание. Словно девчонка из младшей школы она заслушивалась историями Назара. Но на смену ей приходила женщина, сходившая с ума от звука его голоса, который она теперь знала разным. Рассказывающим, шепчущим, требующим, рвано вырывающимся из его горла.

— И когда здесь вырос лес? — удерживая себя на границе любопытства, спросила Милана, рассматривая зеленоватый самородок.

— Такой как сейчас — недавно совсем. Под влиянием человека он совершенно изменился даже за последние пару сотен лет. А минералы — они времен второго палеогенового периода, эоцена. Первичное происхождение янтаря пространственно и генетически связано с угольными месторождениями. И образовывались они там, где росли леса. Вот в этом янтаре — высокое содержание глауконита, значит, он зародился в каком-то глубоком заливе, защищенном от действия ветра. Порода, в которой он найден — зеленовато-голубая и называется «голубая земля». Она и дала камню этот цвет. На самом деле, такой очень мало где встречается. Я вот… нашел. Мне четырнадцать было. Потом мы сюда вернулись с пацанами, стали искать еще. Нашли несколько небольших камней, но обычных и не таких качественных, а когда в итоге здесь дядя Стах самую малость копнул, оказалось, что здесь богатое месторождение. Даже почти килограммовые были. Вообще в те времена янтарь еще можно было прямо на земле, в верхних пластах найти. А в последние годы — надо делать вот такие канавы и под сильным напором воды выталкивать. Но получается, что этот пятак именно я нашел. Потом еще несколько было, но этот — на всю жизнь запомнил, все здесь знаю.

— А все остальное… ты откуда столько знаешь? — спросила Милана, когда он замолчал.

— Читал когда-то, в школе увлекался геологией, минералогией, всей этой ерундой про породы… — Назар присел возле нее, коснувшись бедром бедра, и усмехнулся с какой-то иронией: — Даже мечтал стать геологом, знаешь, классическим таким, как в кино. Отправляться в экспедиции с рюкзаком, находить новые месторождения… Романтика. Но у нас земля богатая, здесь чего только нет, даже нефть. Только глубоко очень, из верхних слоев все выкачали тоже. А ниже — нужно оборудование дорогое, чтобы бурить. Миллионы долларов. Типа вдруг не окупится, а деньги уже потратят. Нужны инвесторы, наши в такое не лезут, а я тебе говорю — нефть здесь точно есть. Но видишь, проще изрыть каналами почву, янтарь ближе к поверхности.

— Почему передумал?

Назар на мгновение задумался и, словно бы чему-то смутившись, опустил голову.

— Да не то чтобы передумал. Просто не сложилось. Нужно было в Левандов ехать или в Кловск поступать, а у меня тогда мать заболела сильно, в больницу попала, потому даже мыслей не было. Дядя Стах предложил у него поработать, я и согласился. А когда мать отпустило, то меня уже в армию загребли. Ну и дальше уже по накатанной. В общем… не судьба, наверное.

— Будто тебе сто лет! — фыркнула Милана, повернув к нему голову, и устроила ладонь у него на локте. — В судьбу верить — это… малодушно, наверное. Во всяком случае, точно для стариков, у которых нифига не вышло.

— Когда первые деньги зарабатываешь, то уже как-то и не до учебы, не очень понимаешь, нафига она.

— Чтобы в экспедиции с рюкзаком ходить, — рассмеялась Милана.

— Сейчас так не ходят.

— А как ходят? Без рюкзаков?

— Без романтики.

— Можно я не буду спрашивать, без какой? — она рассмеялась еще звонче, отчего с дерева взмыла вверх птица. Он проводил ту взглядом и улыбнулся. Потом обхватил Милану за плечи и притянул к себе, горячо шепнув:

— Тебе все можно.

— Тогда сейчас начнем делать фотоотчет, — быстро поцеловав Назара в губы, она подхватилась на ноги, вынула из чехла камеру и принялась шустро делать снимки. Назар, поляна, небо. Все было новым, необычным, словно из другой, неизвестной ей жизни.

Назар почему-то смущался, когда она начинала фотографировать его, но не возражал, только бухтел что-то, мол, хватит, давай лучше я тебя. А потом поймал ее в объятия, когда она взобралась на пенек в поисках ракурса, покружил немного и выдал:

— А о чем ты мечтаешь?

— А я не мечтаю, — деловито заявила она, обняв Назара за шею. — У меня есть цель. Я буду моделью. Я же красивая?

— Ты потрясающая, — охрипшим голосом согласился он. — Это типа в рекламе сниматься будешь?

— Ага. Ну я давно снимаюсь. Вообще, это была сначала мамина идея, — теперь уже Милана принялась рассказывать, хотя это было и вполовину не так увлекательно, как у Назара. — Я маленькая еще была, но мне сразу понравилось. Она меня по конкурсам разным возила, я даже побеждала несколько раз. Папа потом друзьям хвастался.

— Гордился?

— Тогда, наверное, да, — она хмыкнула. — А теперь, кажется, не будет доволен, пока не сделает из меня министра юстиции. В университет он мои доки сам отволок. Я вообще-то на актерское мастерство собиралась. Так он все связи подключил, чтобы в институте со мной даже не разговаривали.

— Не хочешь министром? — улыбнулся в ответ Назар и поставил ее на землю, заглянув в глаза.

— Не-а, — решительно мотнула она головой и вручила ему камеру. — Твоя очередь.

— Моя очередь что?

— Меня фотографировать.

— Ну тогда… — Назар забрал фотоаппарат из ее рук и улыбнулся, как змий-искуситель, — тогда представь себе, что я настоящий фотограф, и побудь настоящей моделью, м-м?

— Да легко! — в тон ему ответила Милана и принялась позировать с полным знанием дела. Он же первое время пытался соответствовать своим представлениям, дурашливо командуя, куда ей встать и как ей повернуться, а потом его паузы между командами становились все дольше, словно бы он засматривался в объектив на нее и не мог оторваться. Потому что в камере она была… прекрасна. И заводила до дрожи в пальцах, до сухости в горле, до дергающегося в шортах члена. И подходил все ближе, все крупнее ловил ее улыбку, до тех пор, пока не поймал только губы, подбородок, шею, плечо и часть груди, выступавшей в вырезе, когда она повернула лицо к нему вполоборота. А потом его загорелые пальцы легли на голую кожу возле линии декольте, у самой кромки топа. Он последний раз щелкнул затвором.

И, оторвавшись от камеры, поднял на нее абсолютно пьяный, дурной взгляд.

— Ну ты напросилась, Миланка, — таким же пьяным и дурным голосом сказал он.

— Я старалась, — шепнула она в ответ.

— Пиздец как хочу тебя.

— Первобытный ты человек! — взвизгнула Милана и, отпрыгнув от него, припустила к машине.

Ноги у нее, конечно, были длинные, как у гривистой волчицы, но местности лесной она не знала, да и Назар бегал быстро, а когда настиг ее в несколько скачков, то мир закружил-закружил-закружил ее, меняя местами землю и небо. И теперь над головой — зелень травы, которой едва не достают волосы, а ноги, болтаясь в воздухе — ближе к облакам, синеве и солнцу. Правда она сама при этом — за пояс перекинута через мужское плечо, а ее поясницу крепко фиксирует его ладонь.

— И куда это мы собрались? Я тебе еще наших литовских и польских предков легенду не рассказал. Про Перкунаса и Юрате! — заявил Назар, прикусив ее оголившийся от брыканий бок.

Не оставаясь в долгу, она затарабанила кулачками по его животу и выкрикнула:

— Не хочу твоих предков!

— Это наши общие славянские предки! Перкунас — это практически Перун! В кого ты у меня темная такая?

— В мадьярскую бабку!

— Ничего, из них людей сделали и из тебя получится! — расхохотался он, встряхнул ее как обезьянку или котика, потому как сил ее против его было явно не больше, и добавил: — Не дерись!

— Буду! — замолотила она еще сильнее.

— Я же отыграюсь.

— Ты обижаешь слабых? — выдохнула она и перестала брыкаться, замерев на его плече.

— Нифига ты не слабая. И я в жизни тебя не обижу, понятно?

— Поставь меня, пожалуйста, на землю, — негромко попросила Милана.

И ее просьбу он выполнил тут же и беспрекословно. И замер лицом к лицу с ней, слыша ее дыхание на своей коже.

— Ты делаешь меня слабой, — произнесла она, обняла Назара за талию и ткнулась горячими губами в его шею. По его спине прошла крупная дрожь от ее прикосновения. И он знал, что от его прикосновений точно так же дрожит и она. И сердца их колотились тоже одинаково.

— Это не слабость, — прошептал Назар. — Слабость — это что-то другое.

— Что бы это ни было — мне это нравится.

— Если мы сейчас не поедем дальше, то я тебя тут на траве разложу, до ночи никуда не доберемся.

Но к ночи они были так далеко от Рудослава, что и не угонишься, даже если бы кто-то за ними гнался. Из пологих, раскидистых, растянутых будто бы в параллелях горных гряд они устремлялись дальше и выше, так, что иногда начинало закладывать уши, а дорога в небо все не заканчивалась, словно бы Назар ехал туда, куда она ведет, мало задумываясь над тем, где они окажутся в итоге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍У него был проложен какой-то маршрут на навигаторе и, вроде как, он даже говорил о чем-то конкретном, что хотел посмотреть, но сейчас уже и не помнил. Они сидели рядом, бесконечно говорили до севших голосовых связок и не могли остановиться, как и не заканчивался их бесконечный путь.

Обед — в придорожном кафе, а потом будут сами готовить или искать что-то поблизости.

Из магнитолы — тишина, потому что музыка в какой-то момент перестала быть им необходимой. Им нравилось изучать оттенки голосов друг друга.

На заднем сидении — фотоаппарат, который они хватали по очереди, когда останавливались, чтобы что-то сфотографировать на их пути. Или сфотографировать Милану, потому что ему понравилось снимать ее.

Телефоны — отключены, чтобы не садить, все равно связь здесь ловила плохо. И даже если кто-то звонил, узнают они об этом нескоро.

Они много и часто целовались, съезжая на обочины. Желание никуда не исчезало, становилось все сильнее, и чувствуя это, они снова пускались в путь, не зная, где и как застанет их будущее. И каким оно будет.

В этот день они существовали друг для друга.

Они открывали друг друга. Они открывались друг другу. И от этого становились немного иными, не такими, какими были вчера.

Предвечернее время, когда еще очень светло, но солнце неумолимо катится к склону, настигло их где-то далеко от населенных пунктов, посреди одного из бессчетных перевалов, и в поисках места для ночлега, недолго думая, Назар свернул на безымянную грунтовку, уводившую их в густые, темные ели. По той грунтовке, напоминавшей скорее тропу лесников или таких же, как сами, путешественников, они взобрались на вершину, обнаружив там огромную, бескрайнюю полонину, заросшую густыми изумрудными травами и цветами, с разбросанными то тут, то там острыми, похожими на зубцы, валунами.

И казалось, что вот теперь — они в верхней точке этого мира, пусть есть горы и выше, и величественнее этих.

Назар готовил им ужин, хозяйничая в трейлере и не подпуская Милану к плите, куда она, впрочем, и не стремилась. Милана суетилась снаружи, разложив на траве плед и раскладывая по нему нарезанные хлеб и овощи.

А потом с двумя чашками крепкого чаю они сидели близко-близко и касались плечами друг друга. Им было тепло и сладко. И вид полонины и горных склонов, по которым скользило золото, будто вода, стекая вниз, заставлял чуть жмуриться и говорить тише обычного, как если бы они боялись нарушить волшебство, которое лежало под их ногами.

Когда допили чай — так и вовсе замолчали, став частью тишины. Милана отставила чашку, устроив голову у него на плече, чувствуя умиротворение, которого никогда не знала раньше, но не вникая, что может быть тому причиной — летний вечер вдали от всего или молодой мужчина, который так близко, что она чувствовала его не только кожей, где они касались друг друга, но и сердцем, с замиранием стучавшим за ребрами, томлением в животе и мелкими иголочками в кончиках пальцев.

Ими она принялась обводить остроконечные треугольники, бывшие, вероятно, лучами, на татуировке Назара.

— Почему солнце? — спросила она, продолжая свои исследования.

— Потому что солнце — это начало всего.

— И что началось у тебя?

— Это в армии было еще. Я придумал себе, что после дембеля начнется. Жизнь новая. Программировал вот.

— Сработало?

— Тогда — нет. Сейчас думаю, что это и неплохо. Тебя дождался.

— Чудной ты, — улыбнулась Милана и снова склонила голову ему на плечо, глядя в бескрайний горизонт. — Олекса тоже вечно какие-то теории про свои татухи толкает. Пока я здесь — новую себе набил. Ему похвастать не терпится, а я не поддаюсь.

«Пижон чертов!»

Назар дернул уголком губ, но промолчал, хотя только ему и богу было известно, чего это стоило. Потому что от одного упоминания этого Олексы почему-то просыпалась дурная, глупая, нерациональная, первобытная ревность, о которой он и не подозревал до того дня, как встретил свою Милану.

Свою. Она была своей — его. Настолько, что хоть впечатывай под кожу ее имя.

И единственное, что примиряло — что она здесь, с ним.

— Я тоже еще хочу, — после некоторого молчания проговорил Назар.

— Уже знаешь — что?

— Не-а. Просто хочу и все.

— Тогда что-нибудь красивое, — заявила она. Становилось прохладно, но вставать совсем не хотелось. Милана забралась к нему под руку и устроилась удобнее, согреваясь теплом его тела, — чтобы мне тоже понравилось.

— Красивое, как ты, — улыбнулся Назар и поцеловал кончик ее носа, после повернул голову к бескрайнему простору, за который почти уже занырнуло солнце, как вдруг вздрогнул и напрягся всем телом. — Милан…

— М? — тихонько спросила она, с удивлением глядя на небо. И то вдруг разлило по краю утонувшего за чертой солнечного диска изумрудно-синеватую вспышку, дающую цвет закату. Эта зелень отразилась в ее глазах и скользнула по коже тихим, магическим, потусторонним лучом, от которого выступили мурашки. И у Назара тоже, потому что на эту зелень он смотрел безотрывно и ошалело, крепко прижимая к себе Милану, и как не мог оторваться от нее, так не мог оторваться и от того, что видел. Хоть слово сказать.

И лишь темные горы, покрытые зеленью трав и елей, казались сейчас черными против зеленого цвета, которым вдруг заполыхало солнце в одно мгновение, но навсегда оставаясь в их воспоминаниях.

Заполыхало и погасло. Все закончилось так же резко, как началось, будто бы ничего не было. Всего две секунды, которые пронеслись целой жизнью. И на горы стали ложиться сумерки.

— Скажи мне, что это были не глюки, — шепнул Назар.

— Это были не глюки, — так же шепотом отозвалась Милана, — только я понятия не имею, что это такое было.

— Зеленый луч.

— А вдруг марсиане? — хихикнула она.

— Нет, — мотнул Назар головой, — это как у Жюля Верна… Зеленый луч. Я думал, его только на море можно увидеть…

— Уверен?

— Да. И… и не может быть… Это охренеть, какое редкое явление.

— Зато прикольно! — восхищенно выдохнула она.

— Прикольно… а знаешь, что это значит?

— В этом ты точно умнее меня.

— Нет, просто чукча читатель… — Назар улыбнулся и коснулся пальцами ее подбородка, поднимая лицо так, чтобы губы оказались рядом: — Это примерно как попугай. Знаешь дохрена, а зачем — не знаешь. Так вот… у шотландцев есть легенда. Кто увидит зеленый луч — обязательно будет счастлив.

— Тогда… давай будем? — проговорила Милана, глядя ему прямо в глаза — две темных бездны, в которых не страшно было затеряться.

— Давай будем, — она не знала, услышала это или увидела в его взгляде. Но он ответил ей — хоть так, хоть эдак. Время в горах остановилось. Сумерки залили все пространство, ни намека не оставив на свет до появления первой звезды. А важнейшим из чувств стало осязание. Спиной — мягкого хлопкового пледа. Грудью — его широкой груди. Пальцами — позвонков его шеи и развитых мышц на плечах. Лицом — дыхания.

Губами — губ.

И все это и было счастьем. Сейчас им достаточно.