Зеленое солнце

32

Лес обманчив.

Войдешь в гущу, где не протоптана дорога, и кажется — как на ладони все видно между сосен. Что там стоит вернуться назад — обернулся и шагай, пока не окажешься на трассе или тропе, по которой пришел. Так и идешь прямо, ни о чем не заботясь, пока не поймешь, что один и что рядом ни души, никто не подскажет, как выйти, а впереди — ночь. Ночь в зимнем лесу — отдельный вид экстрима, на который ни один здравомыслящий человек не подпишется. Но иного выхода, чем ждать лесников, грибников или спасателей — нет.

Под ногами — хруст веток и шуршание покрытой изморозью травы. В воздухе — звон бьющихся друг о друга обледенелых ветвей. Над головой — серое, промерзшее до самого космоса небо, в котором затерялось солнце, скрытое толщей снеговых туч. Ноябрь еще не закончился, а в лесу зима.

Там, за этим леском, если идти прямо и никуда не сворачивать, раскинулось поле, где ранней весной они с Лукашем и его батей собирали сморчки. Тот называл их мозгами инопланетян, а они и правда были похожи. Иной раз целый багажник тех грибов получалось набрать среди взрытого сырого грунта. Сейчас еще рано, надо ждать. А весной Назар уже сюда не приедет. Почему-то захотелось глянуть, на месте ли поле или уже его там и нет. Он медленно брел среди сосен, слушая, как ломаются под ногами стебли. Руки сунул в карманы куртки, голову втянул в приподнятый воротник — шапку в машине забыл. Холод стоял собачий. И еще перекрикивались птицы где-то в кронах.

Когда впереди показалась яркая прогалина среди ветвей, Назар остановился. Несколько шагов до света. Несколько минут до прошлого, которое казалось ему счастливым. Странно, что у счастья не так много времени, но, должно быть, некоторые и тем похвастаться не могут. Детство дано человеку затем, чтобы было хоть что-то за жизнь, что называлось бы счастьем. Но с годами как часто мы его вспоминаем? И вспоминаем ли? Оно припыляется, зарастает паутиной и постепенно отступает, подменяя реальность рассказами о реальности. А в сухом остатке — одна грязь, которую они в великом множестве плодят вокруг себя. Лукашев отец свалил на заработки в Польшу, Лукаш — умудрился его посадить, а он сам — ничего не сделал для того, чтобы ему это не удалось. И для себя тоже ничего не сделал.

А так жить нельзя.

На поле дышалось легко. Земля, даже мерзлая, по-особому пахнет. Сладковато и горьковато одновременно. Чуточку затхло, влажно, болотисто, но в целом — вполне приятно. Этот запах знаком ему целую жизнь. Он знает, что его источником является геосмин. Органическое соединение, продукт жизнедеятельности отдельных видов микроорганизмов, живущих повсюду на планете. А еще слово «геосмин» означает буквально «запах земли». Ценная информация, когда тебе двадцать три года, а тебя только что выпустили под залог из СИЗО.

Бог его знает, как Стаху это удалось после нескольких недель молчания. Но когда умерла мама, то все как-то ускорилось. Поменяли адвоката, следаки стали внезапно лояльнее. Даже условия содержания улучшились — его поместили в отдельную и вполне сносную камеру, пока и вовсе не отпустили, что случилось очень быстро. О причинах этих перемен Назар предпочитал не думать. Подозревал, что Стаху удалось договориться с Балашом, но вникать не хотел. Кто кому и сколько башляет — не его ума дело и теперь казалось таким далеким… и ненужным, чего уж скрывать.

Выпустили и выпустили. На похороны не успел, маму мертвой не видел. Для него она все еще была жива. И казалось, через минуту выйдет из оранжереи, разбитой за домом, где она всегда ковырялась зимой. И голос ее слышал, раздававшийся то тут, то там по усадьбе.

Тоска вокруг все сжималась стальным кольцом и начинала душить. Потому и рвался из дома, не мог там находиться и при первой же возможности сбежал на волю, в лес, в поле, на шлях, проложенный среди полей и лесополос, чтобы отыскать самого себя в том мгновении, когда был счастлив. Еще недавно, прошлым летом, он был счастлив, а пришел к тому, что так, как живет, жить невозможно. И он не будет.

Наз опустился на корточки и коснулся земли, собрав несколько ледяных комьев в жменю. Подул на них и усмехнулся. Холодно. Чертовски холодно. Прямо как на душе с того момента, как Стах ответил на его вопрос, сказали ли Милане, в какую переделку он угодил.

«Назар, я передал. Она расстроилась, конечно, но, видимо, для нее эта история окончена, — чуть смущенно, не глядя ему в глаза, пробормотал Станислав Янович. — Видишь ли… мы и с Брагинцом пересеклись, у него знакомых куча, думал по твоему делу попробовать подступиться… так Сашка говорит, она уже несколько недель с каким-то парнем встречается, он даже к ней переехал, и они им очень довольны. Их круга хлопец. Просят не беспокоить… Не знаю, может, стоило еще раз с Миланой…»

«Не стоило! — оборвал его Назар. — Ничего не надо, спасибо. Так лучше, если… если все довольны».

Хорошо, что его тогда перевели в другую камеру. Как бы он вел себя среди людей, Назар не представлял. А так… можно было смотреть в потолок хоть сутками и знать, что никто не полезет. Несколько дней назад он не поручился бы за свою адекватность. Он и сейчас за нее не ручался. Потому и запрыгнул в «фиат», едва смыл с себя тюремный запах и разобрался с вещами. И уехал. Недалеко, к Бажану, но все-таки уехал, думая о том, что отныне всегда бы ехал куда-то, шел, не останавливался, вечно в пути и движении, пока не упадет без сил и не выдохнет уже насовсем все, что не дает ему жить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бажан и Любця встретили его громкими вскриками радости и слезами, будто бы к ним вернулся кто-то самый родной, хотя никогда Назар родным им не был. Впрочем, их восторг многим походил и на восторг и немое обожание Марьи, шумно разрыдавшейся, едва увидала его в доме.

Они усадили его за стол и, пока Любця собирала ужин, Бажан растопил баню, чтобы хорошенько пропарить «блудного сына».

— Чтобы даже духу не было того, откуда ты явился! — заявил охотник, отходив его веником.

— Да я мылся вообще-то, я ж дома ночевал, — мрачно хохотнул Назар, заворачиваясь в полотенце.

— Вот Стах! Даже не предупредил, что ты возвращаешься!

— Думаю, он сам до последнего не знал. Да и лучше по факту про такое.

Бажан кивал и тащил его дальше. Ужинать. Разговаривать. Делиться переживаниями и Лянку поминать. С ними это было легко, куда легче, чем с родным дядькой, давившим своим присутствием и навязчивым желанием быть рядом. Назар не хотел уже никакого «рядом» от Стаха. В прошлом отдал бы все на свете за каплю внимания, а теперь отгораживался, стену вокруг себя строил, перегорел окончательно и выгорел дотла. Вместе со смертью мамы, которая ушла на тот свет, так и не узнав, что его все-таки вытащат. И так быстро, что и холм на ее могиле еще совсем свежий будет.

«Не вини себя, — сказал Стах. — Сердце у нее всегда было слабое, что угодно могло спровоцировать… да и она не лечилась как следует, все считала, что пронесет».

Назар послушно кивал, потому что утешение дядьке, похоже, было нужнее, чем ему самому, но при первом удобном случае спетлял к Бажану, туда, где легче дышалось. И где чувство вины словно бы отпускало. Его не могло не быть, этого чувства. Он ведь знал, что от него маме было сомнительное счастье. Скорее, лишний повод огорчаться.

— Как там Тюдор? — спросил он уже за ужином. — Соскучился капец.

Бажан неожиданно смутился и опустил глаза. Совсем как Стах, когда просил не винить себя в смерти Ляны.

— Он, видать, тоже соскучился. Тут народ приезжал, арендовали коттедж, хотели соколиную охоту. А ты знаешь, что меня твоя птаха слушалась через раз… улетел он, в общем. Не вернулся. Я уж как ни искал, а он не захотел возвращаться…

Сердце ухнуло, как в тот миг, когда он понял, что потерял Милану. И как тогда, когда ему сказали о смерти Ляны. Всего лишь еще одна нить оборвалась. Назар судорожно выдохнул, потянулся через стол за бутылкой, чтобы не так заметно, и проговорил:

— Ничего, это к лучшему… вольной птице — вольное небо.

— Они иногда возвращаются. Ты вот явился, может, он где-то над усадьбой носится, выглядывает. Ну и…

— Да все равно… лучше… я ж уеду скоро, дядя Бажан.

— Куда это еще? — воскликнула Любця, перемещавшаяся от плиты к столу и подкладывавшая им то мяса, то салата, то блинов, то еще чего.

— Учиться. В Левандов, наверное. Там факультет есть геологический. Я ж хотел, помнишь, теть Любця?

— Да помню, помню… И что ж это? Стаха бросишь?

— А у Стаха я все отладил, там теперь и без меня обойдутся. Все равно ведь… планировал, — Назар запнулся, но запинку его, кажется, никто не заметил. Болело внутри все. От всего болело. От Миланы, от Ляны, от Тюдора, от всех нитей, за которые можно было дергать, но которые оборвались. Но никто не видел этого, потому что те незримы. Лишь Бажан расплылся в широкой улыбке и одобряюще хлопнул его по плечу:

— Отлично ты все решил! Давно пора было! Когда планируешь-то? Экзамены ведь только летом? Готовиться надо.

— Да как со следствием что-то решится до конца, так и поеду. Дядя Стах говорит, что самое страшное — условный срок дадут, а с условным, вроде бы, поступать можно.

— Конечно, можно. Еще б не можно. План-то у тебя есть, где жить, на что жить?

— Что ты к парню пристал, — возмутилась Любця. — Есть не даешь, вечно тебе конкретику подавай!

— Ну так мы с Назаром мужики конкретные! — огрызнулся ее супруг, отнял у него бутылку и разлил настойку по рюмкам. — Ты давай, рассказывай! И не части, а то как выпьешь, так дурной делаешься.

— Я не буду частить, — рассмеялся Назар, а вышло похоже на лай больной собаки, быстро опрокинул в себя свои пятьдесят грамм, закусил и проговорил: — Я, короче… надумал продавать бабы Мотри дом и трейлер. В наследство можно будет только через полгода вступать, но я… не хочу пока материны деньги трогать. Мне хватит на какое-то время, а там работу найду.

— А просто у дядьки денег попросить — не? Или не поможет? — усмехнулся Бажан.

— Поможет, но не стану, — ответил Назар. — И так должен ему, как земля колхозу.

— Ничего ты ему не должен! Родня ты ему! — закудахтала Любця.

— Должен, должен. А долги множить не хочу. Вот что мое, то мое. Все равно тот дом без надобности… и трейлер тоже…

В том доме все слишком связано с Миланой. И в трейлере все напоминает о ней. И потому лучше избавиться. От всего, что связано — лучше избавиться, как избавилась от него она.

Ни на ком его так не крыло. Никогда его так не крыло, и не дай бог накроет снова хоть раз в жизни. Об этом он молчал, даже сейчас, когда был слегка под градусом. Впереди еще очень много. Впереди тот самый шлях, на который надо выйти, который еще предстоит отыскать. Деньги, которые останутся от матери, сколько бы там ни было, он отдаст Аньке на малого, мама ее любила и одобрила бы. И будет впредь помогать, уж это он ей пообещал и от слова своего не откажется. Даже с родителями ее, так уж и быть, до отъезда встретится, объяснит, что никто в случившемся не виноват. Ему не трудно, ей — важно. Он постарается быть хорошим отцом, раз этот спиногрыз есть в природе, и ответит за свои поступки, потому что и правда — долгов он множить не желал. Ни перед кем и никогда. И без того нахлебался.

В остальном же, единственное, к чему стремился — это на волю. Просто наконец стать свободным от всего и от всех. Заниматься любимым делом, общаться с людьми, которые интересны, жить в городах, которые нравятся, и бродить среди лесов и гор, без которых не может дышать. Мир смотреть, а не ночью мимо таможни проклятые грузы возить, ни черта не видя. Голову поднять. Оказывается, жил с прижатой к земле головой. Не зная, что эта поза неестественна и даже безобразна. Стоило оказаться за решеткой, чтобы прийти к этому.

Нити ведь не рвутся просто так.

Милана. Мама. Тюдор.

От прошлого ничего. Все болит. И если ему слишком больно, значит, надо лечить, однажды оно зарубцуется. Рубцы тоже ноют, но есть шансы научиться жить с ними. Он научится, обязательно. Однажды проснется утром и будет в порядке. В любом другом городе, на какой-то другой кровати.

Проснулся Назар — едва задремав, еще девяти не было, разморило после ужина и Бажановой настойки. Так и задрых на горище, куда попросился как в юности — всегда там спал, когда они приезжали поохотиться несколько дней. Сюда от печи поднимался жар и зимой было очень тепло. И пахли здесь древесные смолы от бревен, которыми отделаны стены, по-особому.

Что-то почувствовал. Что-то смутное. И почти сразу, едва почувствовал, дернулся с кровати. Это потом завибрировал телефон и заголосил мелодией Миланы.

Это все было потом. А сначала он почувствовал.

Взял трубку. И принял вызов.

— Назар, — тихо, почти бессильно выдохнула Милана и на мгновение растерялась — слишком неожиданным оказалось услышать его голос через долгие недели, в которые ей доставалось лишь уведомление, что абонент — не абонент. Сначала считала, что это временно. Застрял в лесу, уехал на границу, спит, телефон разрядился, торчит в больнице с Анькой. Но дни шли, а ничего не менялось. Только электронный голос робота в трубке. Закравшаяся мысль, что Назар сменил номер, прочно обосновывалась в ее голове, но Милана упрямо продолжала набирать его. Каждый день, через день, два раза в неделю, и снова день за днем. Она и сама не заметила, как это стало привычкой. Только Олекса бухтел, что она превратилась в телефонного наркомана.

Вот и сейчас, когда она потянулась к трубке, вместо того, чтобы поглощать ужин, который он тщетно пытался в нее впихнуть, то проворчал что-то вроде «я удалю его контакт из твоего телефона нахрен!». И увидел, как лицо Миланы вмиг стало живым, будто красок добавили. Со щек схлынула бледность, глаза вспыхнули радостью, губы дрогнули, произнося имя Назара.

Не глядя на Олексу, она вскочила с места и ринулась в комнату, и уже там, опомнившись, заговорила звонко и сбивчиво:

— Назар… Как ты? Ой… Я не помешала? Ты не занят? Блин… Послушай, я… мы можем увидеться, а? Это не отнимет много времени. Я бы приехала, если удобно.

Несколько секунд он молчал, жадно впитывая в себя ее голос и ее эмоции. И пытаясь понять собственные, из которых одна была самой сильной — жажда оказаться немедленно рядом. Такая мощная и всепоглощающая, что страшно стало: он может простить ей все на свете, даже предательство. Даже, мать его, предательство. Но как забыть, что она так и не пришла? Он сможет забыть?

Он не сможет. И это будет жрать его день ото дня, пока не сожрет. И что тогда? Что с ним будет тогда?

Назар хватанул ртом воздух и заставил себя вернуться в реальность.

— Это еще зачем? — грубовато спросил он. — Что ты тут забыла?

— А если я соскучилась? — грустно усмехнулась она. — Но это, наверное, неважно, да… Нам поговорить надо. О нас поговорить.

— А нам ещё есть о чем разговаривать? — вытолкнул он из себя, злой на ее «соскучилась».

Она потерла лоб, сделала несколько шагов по комнате, пока в трубке висела тяжелая тишина.

— Есть. У нас ребенок будет.

Назар издал острый, неприлично громкий смешок. Непроизвольно, само вырвалось. И точно, как Милана, вскочил с кровати, потирая лоб и делая несколько шагов к маленькому круглому окошку из цветных витражных стекол.

— Чё? Ветром надуло? — мрачно выдал он.

— Ты… ты сейчас серьезно? — растерянно пробормотала Милана. К горлу подбирался противный ком, который мешал говорить.

Да откуда он знал, серьезно или нет. Анька его в мужья хотела, залетела нарочно, с ней все ясно. Милана — явно не планировала. С ее-то… целями. Но тягалась же с другим… он ее кинул, что ли? Надо теперь на кого-то ребенка повесить? Для этого и сельский дурак сгодится?

Назар вжался лбом в стекло, пытаясь остудить голову. На улице мороз, а ему невыносимо горячо. Следствие попытки ампутации?

— Мой, говоришь?

В ответ стало совершенно, неестественно тихо. Но он знал, что она все еще там. И знал, что надо сделать так, чтобы это точно был их последний разговор. Насовсем, чтобы больше ни слова друг другу. Потому что снова — он не выдержит. Либо… либо пусть и правда она сделает уже хоть что-нибудь, чтобы он смог удовольствоваться ее полуправдой. Пусть она хоть что-то ради него!

— Ну, ок, допустим, — переведя дыхание, чуть спокойнее проговорил Назар. — Чем докажешь? Можно там тест как-то сделать? Чтобы точно знать?

От его слов предметы вокруг пришли в движение, закружившись в медленном хороводе. Конечно, она не ждала от него проявлений радости, даже заинтересованности не ждала. Но все эти дни она пыталась искать ему оправдания. Иначе придется признаться самой себе, что она — просто влюбившаяся дура, а с его стороны это было лишь желанием деревенщины заполучить столичную девчонку. Он потом этим еще и хвастал? Перед другими парнями, от которых так легко избавился. Перед ментом своим, перед Анькой. Бред какой-то. И ощущение, что все это происходит не с ней. Это не может с ней происходить. Но что, если Олекса прав, и Назар просто не захотел ехать с ней. Она столько раз звала. Он всегда находил объяснения, но разве только в этом его слова не сходились с поступками?

Обещал не обижать, и делал это с завидной регулярностью.

Говорил, что не отлипнет, и исчез с радаров.

«Я никому тебя не отдам», — снова проговорил в ее голове Назар. Никому не отдам, а сам с Анькой… И требует доказательств. Вот так — без дураков. Чтобы отстала. Чтобы не мешала ему и его Аньке.

Ей показалось, что теперь мир завертелся с удвоенной скоростью. Как так получилось, что именно он — чужой и далекий, оказался единственным, кто ей нужен? И уже понимая, что тонет, но в отчаянии хватаясь за последнюю соломинку, Милана негромко проговорила:

— Я люблю тебя.

А в ответ услышала его хриплый, тяжелый выдох. И звук голоса, похожего на его, но и какого-то чужого одновременно:

— Сделай тест. И мы поговорим.

Она резко остановилась, подняла голову и обнаружила себя у огромного до потолка шкафа с такими же огромными зеркалами на дверцах. В глазах слезы, подбородок дрожит, волосы, небрежно заплетенные в косу. Только мир кружиться перестал. Милана сделала глубокий вздох, выныривая на поверхность, растянула губы в широкую улыбку, так, будто улыбалась в камеру на фотосессии, и неожиданно легко проговорила, перед тем как нажать отбой:

— Да пошел ты…

Конец‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍