Зеленое солнце

3

Наверное, Назара среди копателей называли Кречетом не только из-за того, что всем и каждому было известно, что он сокольник. Парень и внешне напоминал хищную птицу всей своей статью — большой, крепкий, хорошо сложенный, черноволосый, хотя сейчас, летом, кудри его были сострижены почти что в ноль. Профиль — тоже соколиный. Лоб высокий, черные широкие брови, которые сходились в одну точку на переносице, когда он хмурился. Острые карие глаза с яркими белками — живые, тревожные, даже когда он спокоен, скульптурно вылепленные скулы, мужественный подбородок — упрямый, с небольшой ямкой. Его лицо красивым не назовешь, но уж точно оно было интересным и запоминающимся.

Его нельзя было не заметить в толпе. И точно так же его нельзя было не узнать, если встретишь снова.

И его фигуру было видно издалека — он словно на целую голову выше всех вокруг, даже тогда, когда это оказывалось лишь обманом зрения.

— Кто там поехал? — спрашивали друг друга старатели, тершиеся бок о бок среди поваленных деревьев и ям. Звуков мотора они опасались — мало ли кто забрел в лес. Если незваные гости, то придется быстро сворачиваться, а день только начался. Самая работа, пока жары нет.

— Да Кречет. Патрульных своих развозит.

На небольшом минивэне он объезжал лес по проселочным дорогам и расставлял охрану, чтобы патрулировать «пятаки», на которых добывали янтарь.

По пути Назар чуть притормозил, приспустил окно и выглянул из кабины.

— Там дальше кто-то есть? — звучным, глубоким голосом спросил он.

— Крайние мы тут. Панас, не слышно ж никого?

— Не, не слышно.

— Я в паре километров мужиков поставлю. Они сигнализируют. Если вдруг что — передавайте дальше. Снарягу только не бросать.

— Да куда там, бросишь тут! Если что, то будем палить по шинам, — расхохотались мужики. Кречет в ответ кривовато усмехнулся и рванул дальше.

Откровенно говоря, добытчики его побаивались, хоть он и был моложе большинства из них, и на то имелись свои причины. Но те же самые добытчики и зависели от него слишком сильно, и потому старались лишний раз не злить ни младшего Шамрая, ни тем более старшего. В конце концов, те давали им возможность хорошего заработка. Куда выше, чем если самому пытаться барахтаться в этом бизнесе. Да и чем в их лесах еще заработаешь? Нефть выкачана давно, глубже бурить — дорого, да и может не окупиться. Лес тырить — возможностей столько нет. А если ты, к примеру, учитель физкультуры в одной из девяти рудославских школ, то что ты дашь своим детям? Свисток и мячик?

А добыча янтаря, хоть и рискованный промысел, а все же прибыльный. Посадить за него не посадят, но штрафов и проблем никому не хочется. А у Шамраев не только клондайки обустроены наличием помп, но и хоть какие-то гарантии, что отмажут, если вдруг что.

Назар относился к рабочим исключительно по-деловому, без лишних сантиментов. Но все знали, если кто не сдаст камни, намытые на участках, подконтрольных Шамраям, или начнет требовать больше, чем им обещано, — мало потом не покажется. А если вдруг кто ментам настучит от обиды или в надежде ослабить влияние главного рудославского семейства — тоже пусть пеняет на себя. Тут уж в ход шли и кулаки Назара Шамрая и его шестерок, и влияние Станислава Шамрая — у него наверху тоже все было схвачено. А потом вообще выбросят с копанок на веки вечные. Иди, ищи сам свои жилы — только не факт, что не отожмут, если даже найдешь. А если привязан к городу — то возвращайся в школу. Или на СТО. Или еще куда.

Сейчас у Шамраев «на попечении» было примерно полторы тысячи старателей — не только рудославских, но и близлежащих поселков. Мужичье дикое, понимающее только силу и отказывающееся принимать правила игры, пока не нажмешь. Уж что-что, а давить Кречет умел.

Закончив разбираться с патрульными, выбрался на трассу, ведшую в Рудослав. Вечером обратно, всех найти, развезти, помочь собрать намытое. Целый день впереди, а парилка уже сейчас. Окно снова нараспашку, солнце шпарит, на руках выступили капельки пота, золотящиеся в отблесках. Назар был по природе белокожий, но загар хватался всегда быстро, легко, и уже сейчас его предплечья были покрыты ровным коричневатым цветом.

У него красивые были руки. Сильные, мощные, с выгоревшими волосками не очень густой поросли и неожиданно длинными пальцами. На запястьях — несколько фенечек из кожаных шнурков и каменных бусин. Крупный серебряный перстень с соколиной головой на среднем пальце. И не единожды сбитые костяшки — беловатыми шрамами на смуглой коже.

В салоне голосисто пело радио.

— Как тамагочи! — хохотнул Наз, выруливая к речке. Она после дождей поднялась, и вполне можно было окунуться. В засушливые годы — разве что по пояс зайдешь. А сейчас в переливах, перезвонах до шума в ушах, едва сделав несколько гребков руками, — затеряешься. С разбегу не нырнешь, в этом месте пороги, камни, в этом месте слишком спешны потоки, но хоть остудить разжаренную кожу, от которой прямо пар поднимается при соприкосновении с прохладной водой, лишь в нескольких километрах сошедшей с гор в предгорье.

Когда грузился обратно в машину, футболку не надевал, кое-как натянул шорты на мокрое тело и погнал дальше по родимым ухабинам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А уже на подъезде к городку приметил знакомого желтого жука, застрявшего посреди пустой трассы. Мелькнула среди прочего розовая юбочка. Назар хмыкнул и проехал мимо. Недалеко. На пару десятков метров. Но совесть, мать ее.

Остановился, развернулся. Вернулся.

Ну точно. Анька!

Назар высунулся из окошка и крикнул:

— Ты чего тут голосуешь? Привет!

— Ой, Назарчик, — радостно защебетала девушка, сверкнув ямочками на щеках. — Ты так вовремя. У меня вот машина заглохла. А до отца дозвониться не могу. Уже и не знала, что делать.

Назар кивнул и молча выскочил из своего минивэна. Хлопнул дверцей, подошел к Аниной тарантайке. На всякий случай сунулся в салон, не спрашивая разрешения, повернул ключ зажигания, вдавил педаль — нихрена. Признаков жизни это счастье с автоматизированной коробкой передач не подавало. Назар ругнулся и глянул снизу вверх на Аню:

— И как тебя угораздило?

— Будто я специально, — вздохнула она.

— Угу. А я тебе сразу говорил, долго ты на ней не проездишь.

— Да ладно, — снова расцвела улыбкой Аня, — дядя Степан подшаманит, как всегда. Назарчик, а ты домой?

— Домой.

В его голосе прозвучала обреченность.

— Вот и я домой, — сообщила она очевидное. — Отец в район посылал. А давай ты меня подвезешь?

— А машина?

— А что машина? — удивилась она и скользнула взглядом по его обнаженному торсу. — Отец потом заберет. Или дядя Степан. Ты на речке был? Хорошо там, наверное.

— По делам гонял, — отрезал Назар. — А счастье твое на трассе бросать херовая идея. Растянут на запчасти. Хотя, может, и к лучшему, хоть отец нормальную тачку купит. Короче, ща на буксир возьмем.

И с этими словами поперся к своему минивэну за тросом, валявшимся в багажнике. Споро подцепил Аниного жука, а потом проявил вежливость:

— Давно на солнцепеке? Пить хочешь?

— Хочу, — кивнула она, прикладывая усилия, чтобы вернуть себя к реальности от созерцания мужского тела. Про бутылку воды в собственной сумке она помнила прекрасно, но получить хоть кроху, хоть каплю из рук Назара — было самой главной мечтой Ани.

Она была влюблена в него давно и безответно. Но никогда не теряла надежды. Пользовалась любым поводом, чтобы провести с ним рядом хоть короткое время. Дружила с его матерью, чтобы бывать в их доме. И радовалась малейшему случаю, вот как сейчас. Ведь и подумать не могла, что так повезет — ее машина заглохнет, а Шамрай будет ехать мимо.

— Хочу, жарко очень.

— Угу, — в очередной раз совой ухнул Назар. — Сейчас дам.

Полторушка валялась где-то под его сидением.

Ее он и вручил Ане, когда она от безысходности устроилась снова в салоне своего жука.

— Теплая правда, — буркнул он.

— Жара такая… — разочарованно кивнула она, глядя на то, как он протягивал ей злосчастную бутылку. Шамрай всегда был слишком далеко, как и сейчас его рука от ее пальцев — не дотянуться. Он даже и не смотрел на нее. Отвернулся, в небо глянул своими глубокими темными глазами, от которых Аня шалела, и проговорил слишком отстраненно, будто не к ней:

— Вечером дождь стопудово будет, может, хоть выдохнем.

— А ты что вечером делаешь? — предприняла она еще одну попытку.

— Работаю, — пробурчал Назар. — Ну ты пьешь? Я с трех ночи на ногах, перекемарить надо. Поехали.

И с этими словами поперся в свой минивэн, совершенно не замечая, как вытянулось ее лицо от его слов. Не видел он и долгого взгляда, которым его провожала Аня. Вид ее был совершенно раздосадованным, пока она медленно пила из бутылки Назара. Потом она устроилась, наконец, в своей машинке, махнула рукой, что готова, и лицо ее принимало все более решительное выражение. Она обязательно его получит. Рано или поздно, но Назар Шамрай будет ее!

Он об этом не знал. Она вообще его не интересовала. Когда-то дружили, еще подростками. А когда Лукаш ему подробно объяснил, какие на него планы у этой единственной дочери и наследницы директора центрального рынка, он сначала долго ржал, а потом подрастерялся, что с этой блаженной делать. Лучшее, что пришло ему в голову тогда, мальчишкой — это перестать с ней общаться, хотя реализовать такое непросто, учитывая, что они тусили в одной компании.

Потом случилась история, разделившая его жизнь на до и после. И очень надолго Назару стало не до переживаний девочки Ани — самому бы выгрести. Он тогда пропустил все на свете — выпускной класс пошел через жопу, не до любовей, учебы и экзаменов. А она поступила в городское педучилище. Он же… с тех самых пор пахал на дядьку, и никто в семье даже не думал обсуждать дальнейшие перспективы его жизни вне семейного бизнеса. Вот только сама Аня так никуда и не делась. Ему потом говорили, что она осталась в городе и поступала в эту бурсу только ради него, хотя вполне могла учиться в любом областном центре. Но вместо этого часто ходила к ним в гости, подружившись с Ляной Шамрай, и то тут, то там мешалась у него под ногами. Он ее терпел, старался не обращать внимания, но и никогда не выказывал раздражения — девочку почему-то было немного жалко. Вот как сегодня.

Довез ее до дома вместе с ее жуком. Помог припарковаться. Скрутил трос и улыбнулся на прощание — сдержанно и очень спокойно:

— Скажи отцу, что эту тарантайку пора отправлять на свалку истории. Ты доросла уже до настоящей машины.

— Сильно он меня послушает. Он считает, что женщины в технике не соображают, — она улыбнулась Назару в ответ и быстро проговорила, пока он не успел отойти: — А мы с Лукашем и Надей на речку в воскресенье сходить сговорились. Пошли с нами.

— Угу, — заключительно прикинулся совой Кречет и, решив, что как-то это совсем не вежливо, добавил: — Посмотрим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍С этими словами и свалил, ни разу не оглянувшись.

«Поместье» Шамраев находилось на отшибе, в стороне от городка, и включало большой особняк под красной крышей, отделанный деревом, с огромной террасой и просторными балконами, и несколько домов поменьше в том же стиле для управляющего, работников обслуги, сторожей и прочих «домашних», в одном из которых жили и Назар с матерью. Вокруг все утопало в зелени и цветах — отец Станислава Яновича на этом месте когда-то целый парк разбил. Розы же остались от его второй жены. Она выращивала их в неимоверных количествах и занималась садом сама. Стаху пришлось нанимать садовника — жалко было бросать, хотя регулярно грозился вполовину уменьшить количество занятой парком земли и засадить чем-то полезным.

Этим его угрозам не мешал, впрочем, бассейн, расположенный перед террасой и раскинувшийся на значительное пространство. Сейчас он был весьма кстати. Лето в их местности в основном бывало дождливым, но если уж Рудослав разжаривало солнцем — то до настоящего пекла, как в этот июньский ясный день, от которого никакого спасу.

Добравшись до ворот Шамраевских угодий и въехав во двор, Назар поставил минивэн в гараж и, на ходу натягивая футболку, спешно пересек парк, взлетел по ступенькам на террасу дядькиного дома и еще через пару минут был возле его кабинета, в прохладе кондиционера и глухом свете из-под приспущенных жалюзи. Станислав Янович просил заскочить после утренних хлопот. И вряд ли это как-то связано с работой. Если все ладилось, то отчета Шамрай не спрашивал.

Назар сунулся в двери и тут же наткнулся глазами на дядю Стаха, вольготно сидевшего на диване, закинув ногу на ногу, и строчка за строчкой вычитывавшего договор на поставку леса, присланный польской деревообрабатывающей компанией. Этот самый договор уже третий день лежал перед носом Шамрая-старшего, и он все его не подписывал. Вот и примелькался.

— Работаешь? — спросил Назар.

— Вроде как пытаюсь, — уклончиво ответил Стах и небрежно откинул документы рядом с собой. Потянулся за холодным чаем, который любил пить в такую жару. Стакан был запотевшим, а лед внутри издал звонкий звук — совсем недавно принесли. — У нас все в порядке?

— У нас все отлично, но за Ясенем помпу надо менять. Сдыхает. Что не так с поляками? Юристы ж смотрели.

— Знал бы точно — уже бы исправили. А так… что-то мне не нравится. Где-то там собака порылась, — усмехнулся он, отхлебнув чай. — Про помпу передай Шинкоренко, пусть посмотрит. Надо — заменим. А что у тебя вечером?

— Да все как всегда, дядь Стах. Если приключений не случится, то сменить дневной патруль на ночной и встретить смену, чтоб перекупщиками не соблазнялись в обход нас.

— Организуй это сегодня без себя, — велел Шамрай-старший. — Надо встретить Кловский поезд. Машину мою возьмешь.

Назар улыбнулся. Дядькина машина — каждая из стоявших в гараже — хрустальная мечта любого парня двадцати трех лет. Что уж о нем говорить, когда он с детства автомобилями бредил и едва зарабатывать начал, купил подержанный «фиат», на котором ездил до сих пор, хотя уже пора бы его сменить на что-то посолиднее.

— Кто-то важный приезжает? — спросил он.

— Дочь моего старинного друга. Мы семьями дружили… — Стах глянул куда-то за окно, где начинали появляться еще небольшие, но тяжелые облака. — Да и пара общих дел есть до сих пор. В общем, вагон пятый. Доставить в целости и сохранности, как особенно ценный груз. Понял?

— Так точно. А узнаю я ее как?

— Узнаешь! — уверенно бросил Стах, посмотрел на часы и легко поднялся на ноги. — Обедать пора! Идем, составишь мне компанию.

— Да, дядь Стах, — кивнул Назар, открывая Шамраю дверь и пропуская впереди себя. — У меня мысль еще была посмотреть участок за торфобрикетным. Там почва песчаная, лес сосновый. Да и завод давно не работает, тихо. Надо бы покопать маленько, что скажешь?

На разработку новых участков у парня была чуйка. Однажды, подростком еще, он приволок домой несколько кусков зеленого минерала, очень редкого, какого в их лесах раньше считалось что и нету. И с тех пор в нем проснулся азарт старателя. Дядька давал ему некоторую волю в этом деле, и его интуицией они уже заработали неслабое состояние.

После обеда Назар созвонился со своими ребятами, перепоручив дела на клондайке, чтобы освободить вечер. После отправился в вольер к Тюдору — полчаса в день даже не в сезон он уделял птице. Хищник был нынче не в духе. И его тоже доканывала жара, никакая линька не спасала. Северная пичуга, что с нее взять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Потому, отстав от бедолаги, чтобы прийти вечером, Наз вернулся в их с матерью дом — ему и впрямь надо было часок поспать после побудки в три часа ночи и изматывающего солнцепека. А потом он будет снова как новенький.

Примет душ, переоденется. Заблагоухает одеколоном после бритья.

И под тяжелые предвечерние тучи выйдет совсем другим, свежим, полным энергии человеком. Погода, пока он спал, переменилась, переменился неуловимо и Назар. Ему шли дядькины машины. И с черными брюками белая футболка-поло, обтягивавшая эту груду мышц, делала его похожим на цивилизованного человека. Но только лишь похожим. Потому что сила, угадывавшаяся в каждом его движении, сомнений не оставляла: надо будет — сожрет и не подавится. Впрочем, сейчас, он был настроен весьма миролюбиво.

Доехав до станции на черном «лексусе» ему под стать, Назар бросил взгляд на ручные часы на кожаном ремешке. До прибытия поезда еще оставалось минут пятнадцать, слишком быстро пригнал. С другой стороны, не дай бог прикатится тот раньше, и девчонка будет торчать тут одна, еще обидит кто.

Наз выперся наружу, осмотрелся по сторонам и поймал на лицо первые несколько капель дождя. Пока еще только легкая морось чуть прибивала пыль к земле, но запах озона уже был густым, концентрированным. Это из-за леса. Лес здесь был повсюду. Даже железнодорожная колея пролегала между густых сосновых полос. Допотопное, еще позапрошлого века постройки одноэтажное здание станции с убогой надписью «Рудослав» синей краской над козырьком — чуть в стороне от перрона. Оно было символом упадка их города. Когда-то сюда велась одна из первых железнодорожных веток Австро-Венгерской империи и людскими реками стекались искатели легких денег. А отсюда составами шли руды, торф, нефть — в мегаполисы и культурные столицы. Теперь отсюда составами прут лес и янтарь, а повидавший на своем веку разных хозяев и разных людей Рудослав с каждым годом становился все более серым.

Перрон — тоже слишком громкое слово. Куча колдобин на асфальте, которому сто лет в обед. Вдоль бетонной плиты чуть дальше — местные торговцы пирогами, янтарными бусами, газетами и семечками. Галдят наперебой. Тоже встречают Кловский поезд. Он стоит здесь всего минуту, а они носятся под окнами и тулят пассажирам свой неказистый товар. Кто более ушлый — договаривается с проводниками, чтобы разрешили проехать до Ясени в плацкарте и попробовать распродаться дорогой. А оттуда на встречном дизеле они вернутся домой.

Назар глянул на убегающую вдаль ленту железной дороги и оперся задницей на капот, скрестив руки на груди.

— Ждешь кого? — услышал он рядом дребезжащий старушечий голос. Назар скосил глаза и наткнулся на бабку с ведром бледно-розовых пионов. Усмехнулся и ответил:

— Ну, жду.

— Девушку? Цветов бы взял! Такой жених и без цветов. Смотри какие! Задаром почти отдам, а то повянут.

— Сколько?

— Десятка за ветку. Букетик сообразим, клеёночка есть.

— Ну, если клеёночка… — хмыкнул Назар и полез за кошельком. — Давай, что ли, штук пять. Посвежее.

— Выбирай.

Бабка принялась перебирать бутоны, показывая во всей красе то один, то другой. И еще через десять минут на заднем сидении «лексуса» лежал букет. В клеёночке.

Но девушка, которой были предназначены купленные по случаю цветы, пока еще ничего не подозревала. Стояла у окна, подперев голову ладошкой, и уныло рассматривала проплывающий мимо пейзаж. Лес, лес, лес, сменяющийся буреломом. Поездка была такой же скучной. Не только потому, что отец выкупил ей оба места в купе, чтобы, как он выразился, какой сосед непутевый не попался. Но и вообще на весь вагон СВ кроме Миланы ехало всего одно семейство, годящееся ей в родители и направляющееся через границу дальше на запад. Всей радости — что выспалась. Кондиционер успешно побеждал жару, и потому выглядела она бодрой и свежей, что, к сожалению, совсем не улучшало ей настроения. Она все еще злилась на отца за его выдумку, хотя и сдерживалась до последней минуты в отчем доме, беспрестанно напоминая себе о квартире и банковских картах.

Поезд наконец медленно подполз к станции, Милана лишь вздохнула, увидав захудалое строение, и живо представила себе его центром здешней общественной жизни. За ним главная площадь с обязательным памятником кому-нибудь, справа — базар, слева — дом культуры. Вот же занесло! Когда вдруг взгляд ее зацепился за статную фигуру парня, который вместе с машиной совершенно не вписывался в общую картину.

— Ого! — хмыкнула она себе под нос, разглядывая сначала его, потом автомобиль. — Ну ничего себе, какие у них тут экземпляры водятся.

Локомотив продолжал тащить вагоны вдоль перрона.

— Рудослав! Стоянка одна минута, — сообщила проводница, глянув на Милану.

Та отвлеклась, а когда снова выглянула в окно, парня уже и след простыл. То ли вагон далеко отъехал, хотя она и вытягивала шею, чтобы разглядеть получше, то ли хозяин определенно крутой тачки отправился дальше по своим делам.

Состав дернулся в последний раз и остановился. Проводница открыла дверь вагона, и в лицо Милане ударил поток воздуха, в котором смешался дым и приближающийся дождь. Смирившись с неизбежным, она откинула за спину прядь волос, легко сбежала по подножке…

… и обнаружила, что вообще единственная, кто вышел на этой дурацкой станции.

В следующее мгновение на нее уже летела какая-то дородная косматая тетка с картонной табличкой, на которой выведено черным маркером «Сдаю жильё», и воплем скороговоркой: «В санаторий? Жилье нужно? Подвезем недорого, комната опрятная, чистая, с отдельным входом!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Есть у нее где жить! — прогромыхало рядом, и тетку обогнул давешний парень, заслонивший Милане вообще половину обзора. — Вещи где?

Опешив от такого радушного и не в меру активного приема местных жителей, она не сразу нашлась что ответить. Вместо нее отозвалась проводница.

— Там, — кивнула она на чемодан, перекрывавший тамбур.

Хлопец в мгновение ока спустил багаж и легко выровнялся.

— Янтарные ожерелья, кольца, серьги, браслеты, картины, сувениры! — не унималась тетка. — Опт, розница! Девушка, интересует?

— Не интересует, — вместо Миланы отрезал Назар, пока она в это самое время ухватилась за ручку своего чемодана и дернула на себя.

— А ну отдай! — рявкнула она. — Это что? Местный вид развода в вашей дыре? Она отвлекает — ты вещи воруешь?

И тут Шамрай поднял на нее глаза, раскрыл рот, чтобы что-то сказать, да так и застыл на месте, глядя в ее рассерженное и какое-то… словно ненастоящее личико. По крайней мере, он таких вживую точно никогда не видел.

— Охренеть, — выдохнул Назар.

— Ты что сказала?! Ты меня воровкой назвала? — взвизгнула тетка. — Да как тебе не стыдно! Любого тут спроси, Бигуненчиха уже двадцать пять лет на этом вокзале комнату сдает! И ни один человек про меня плохого слова не скажет!

— Ну вот сдавайте и дальше, — зыркнула на нее Милана и снова уставилась на парня. В голове мелькнула мысль, что это и есть тот самый «экземпляр», примеченный ею из вагона. Но следующая мысль была более продуктивная. Ее чемодан набит брендовыми шмотками. На общую сумму потраченных на них денег в этом селе наверняка можно год жить безбедно. На приличный автомобиль, конечно, таким образом вряд ли насобираешь, но кто их разберет этих лесных людей. — Между прочим, меня должны встречать, — заявила она. — Так что не думайте, что вам это сойдет с рук!

Назар отмер.

— К Станиславу Яновичу? — спросил он, перекрикивая теткин визг.

— Да!

— Тогда пошли за мной.

— К какому еще Станиславу? К Шамраю, чи шо? — подофигела арендодательша.

— Это я встречающий, — добавил Назар и выдернул из Миланкиных рук ее чемодан.

«Водитель, что ли… — попыталась она угадать, осматривая его с головы до ног. — Или бодигард». Милана сморщила свой изящный носик и буркнула:

— Представитель дикой природы…

«Ишь, панночка», — мысленно огрызнулся Назар, совершенно искренно восхитившись ее сморщенным носиком.

Впрочем, в ней было чем восхищаться еще. Глаза эти невероятные под изгибами бровей цвета неба перед дождем, такого, как прямо сейчас. Обрамленные длинными черными ресницами и ярко сверкавшие возмущением. Светлая кожа, даже на вид мягкая и бархатистая, оттененная пышными и такими же мягкими шелковыми темно-русыми волосами. Капризные нежные губы с острыми вершинками, подкрашенные розовым блеском, сейчас сердито сомкнуты. Длинная шея — изящная, восхитительно белая. Высокий рост. Точеная фигура, особенно хрупкая в узких голубых джинсах и черной маечке.

Потрясающая фигура. Как с картинки.

«Особенно задница», — успело мелькнуть в голове Назара, прежде чем поезд прогудел, пыхнул и тронулся, а на перроне вдруг стало тише.

— Ну ты идешь или не?

— А ты точно от дяди Стаха? — уже спокойнее, но все еще с сомнением в голосе уточнила Милана.

— Не бойся, в лес не завезу.

— Сам бойся! — огрызнулась она и зашагала рядом с ним.

До «лексуса» дошли в молчании. Назар косился на нее, поскольку и правда было на что посмотреть. Ведь действительно, никогда раньше не видал хоть одну подобную девушку вот просто так — руку протяни.

— А ты в кино не снималась? — вдруг спросил он, уже открывая перед ней дверцу.

— Нет, — коротко бросила Милана, устраиваясь в салоне автомобиля. — Ехать далеко?

— Нет.

«Идиот, какое, нафиг, кино…»

Еще более идиотскими сейчас могли показаться пионы на заднем сидении. В клеёночке.

Назар запихнул чемодан в багажник, уселся за руль, бросил на девушку быстрый взгляд, неслучайно угодивший в ее декольте. Глубоко вдохнул и завел двигатель.

Машина тронулась, треща мелкими влажными камешками по асфальту. Дождь пошел. Он понятия не имел, что ей еще сказать, чтобы скрыть замешательство и не выглядеть глупо.

Посмотрите направо, там вы можете увидеть остатки хаты Семена Овчаренко, восемь лет назад его жена застала с посторонней бабой и подожгла дом. Там он с любовницей и угорел.

Посмотрите налево, это городской ЗАГС, скульптура перед ним должна была символизировать любовь и согласие, но в народе прозвана «Чапля с пакетом».

Далее вы можете лицезреть детский сад № 3. Под него баба Гапка отдала свой огород, потому что другого места для строительства городские власти не нашли.

А это местный колодец. Когда на насосной станции отрубается свет, а аварии там частые, весь городок здесь набирает воду.

Ну и наконец изюминка Рудослава. Центральный универмаг середины семидесятых годов постройки. Классический пример архитектуры среднесоветского периода. Место паломничества всех местных модниц и модников. Все пространство второго этажа в нем занимает огромный стоковый магазин а-ля «Секонд-хэнд». На первом же этаже есть неплохая пиццерия. У меня там одноклассник работает. Вы часом не голодны?

— Станислав Янович велел ужин к семи накрывать сегодня. Нормально? — спросил Назар, выруливая к окраине.

— Наверное, — пожала она плечами, обернувшись на промелькнувший знак. — Это что, город уже закончился?

— Ну, не Кловск, конечно.

Шамрай свернул с трассы на дорогу, ведшую в «имение». Та, к слову, была в почти идеальном состоянии, в отличие от большинства в городе. Как и часть трассы до поворота. Дальше, по прямой — классические колдобины, а тут — будто по гладильной доске скользишь, лишь пару раз тряхнуло.

Издалека уже было видно красные крыши, утопающие в зелени. Их скрадывали потоки воды, стекавшие по стеклам авто, с которыми не справлялись дворники. Морось превращалась в настоящий ливень. И Назар судорожно вспоминал, не завалялся ли где зонт в салоне — наверное же, надо панночку как-то это… закрыть от дождя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но зонта не было.

Они остановились у ворот, подождали, пока разблокируют замок, въехали во двор. Все это молча. Кречет снова бегло глянул на Милану, которая тоже ничего не говорила, и по аллее покатился прямиком к террасе. А когда остановился, вместо того, чтобы согласно логике всего своего поведения просто выйти и достать ее чемодан, вдруг обернулся к заднему сидению, забрал оттуда пионы, шелестя пленкой, протянул их гостье и проговорил:

— С приездом.

Следом за ним Милана тоже обернулась назад. К ее облегчению сюрпризов больше не наблюдалось. Она и с этим-то не знала что делать.

— Цирк-шапито, — закатила она глаза, — только кролика не хватает, — выхватила из рук парня букет, заполнивший шелестом не только салон, но и всю ее голову, и сердито выдала в космос: — Спасибо, папочка!

— Нормальные цветы! — буркнул Назар.

— Ты б в нете, что ли, посмотрел, что такое нормальные цветы, — проворчала она и легко выскочила из машины под дождь, который, казалось, ждал только этой минуты, чтобы обрушиться на нее с невероятной силой.

«Наверное, такой ливень бывает в тропиках», — успела подумать Милана, пробегая несколько шагов до спасительного крыльца, где остановилась и принялась отряхиваться, будто мокрая кошка. Волосы свисали влажными прядями, майка облепила ее тело еще сильнее, а ноздри щекотал сладкий запах пионов. Намокнув, они теперь благоухали так, что перебивали не только духи Миланы, но и свежесть, наконец-то, наполнившую воздух.

Эта свежесть стояла и в кабинете Стаха Шамрая, входила в распахнутые окна и забиралась в каждый уголок помещения, в котором пахло чаем с бергамотом, сигаретами и книгами. Библиотека здесь была огромной, ее еще прадед Станислава Яновича начинал собирать, продолжили дед и отец. Сам Стах и, как ни странно, племянник. Митя не успел ничего. Сначала был сильно маленьким и его интересовали только компьютерные игры. Потом Стах и не знал, чем он увлекался. Не успел узнать. Ему было девятнадцать лет, а Шамрай-старший из Кловска не вылезал, пахал, строил свою «империю» до тех пор, пока не потерял самое дорогое, что у него было. Так глупо, так невыносимо больно, так отчаянно бесповоротно и окончательно потерял.

Теперь только суррогат. Беспомощная и бесполезная сводная сестра со своим байстрюком. Имение. Этот чертов розовый сад, оставшийся от второй жены отца, решившего когда-то давно привести в их дом мужичку, на которой помешался так, что и слушать никого не хотел. И еще книги. И много лет весь этот скарб — замена настоящего, что у него когда-то было.

Стах не любил ковыряться в прошлом, оно само его накрывало в душные летние вечера, когда начинался дождь. Он раскрывал тогда окна пошире, чтобы видеть весь двор, бассейн и аллею, ведшую от ворот. Там дальше трасса. На которой в точно такой же летний дождь и тоже в предвечернее время Митька не справился с управлением машины. Угробил и себя, и мать. А потом на экспертизе оказалось, что он был под наркотой. И уж это Стах остервенело и безуспешно пытался замять, а оно все гремело. Зачем правда и сам не знал — будто бы если заставишь заткнуться газетчиков, то этого и не было на самом деле. Дилера он тогда нашел. Нашел и закопал. Потом выяснилось, что Митьку друг подсадил, а у Митькиного друга отец имел прямой интерес к клондайку Шамраев и через дружбу пацанов подбирался к нему. Это гребаное семейство Стах закопал тоже. Грязная история, незачем вспоминать.

Но оно иной раз все равно вспоминалось. Ни чай не спасал, ни книги. Вчитывался в хитросплетения предложений и терял суть. Становилось неприятно от того, что слова пролетали мимо, в глаза влетали, внутри не задерживались. Захлопнул, глотнул из стакана. Посмотрел на заголовок. Виктор Пелевин. П-5. Дебильная обложка. Назар приволок, почтой заказывал. Сам, наверное, даже не открывал. Стах отбросил ее рядом с собой на диван, стащил очки, встал, потянулся, размял шею. Настроение катилось к чертям. Чертовы летние дожди, от которых невозможно дышать — задыхаешься, уж лучше б и дальше пекло, ей-богу.

Спас телефон, Брагинец наяривал второй раз за день. На сей раз сообщал, что поезд уже должен был приехать и что Миланка еще не отзвонилась, спрашивал, не привезли ли и кого послал. Не Сашка, а наседка. Трясется над своей малой, как будто она и впрямь принцесса. Станислав Янович не особенно вникал, что там девчонка натворила, понял только, что совсем вышла из берегов и нужны радикальные меры, чтобы она землю под ногами почувствовала. Какой-то журнал, какая-то съемка, мечты дурацкие. Батя ее на юридический впихнул, а ей лишь бы в камеру кривляться. Надо же, юридический… последний раз он ее видел девочкой с длинными, ниже талии, русыми волосами и в бриджах. Красивой, как куколка. Она сидела на диване с ногами в беленьких носочках, в наушниках и подпевала какой-то песне, звучавшей в них. Рядом дрыхнул здоровый кот — его подарок на какой-то ее день рождения. Они с Сашкой потягивали вино после ужина, бабы — Наталья и Ирина — уперлись из гостиной на кухню, ставить чайник.

Через неделю Ирины не стало. И Митьки не стало.

За то, что ему легко все в руки шло, что умел из воздуха делать деньги. За то, что ему завидовали.

— Да не переживай ты, племянник ее забирает. Уже там, наверное. Скоро будут, — отмахивался Стах в телефонную трубку, стоя у распахнутого окна и чувствуя, как наконец в помещение начинают врываться порывы свежего ветра. Дождь становился таким, каким его ждали — прибивал духоту, нес воздух, приносил облегчение. — Приедут, ужином накормлю, комнату покажу, спать твое сокровище уложу. Если надо, еще и сказку на ночь почитаю… — заржал, но быстро заткнулся. — Да понял я, понял, построже. Построже так построже. Устроить ребенку встречу с реальностью. Мы за ней приглядим, я же обещал… Да и Лянка, хоть и дура, но проследит, чтоб и волоска не упало… Племянник? Да помогает мне тут, здоровый лоб уже, работает… ну какой там наследник, ты же знаешь… Никого я в наследники не готовлю, уж этих-то точно. Ну и что, что ближайшая родня?.. ладно, неважно. В общем, Назар ее заберет, будь спокоен. О! Вон, кстати, и машина. Едут уже… Я ей напомню, чтоб тебе перезвонила. Да, угомонись. Нафиг было отправлять, чтобы потом тут устраивать… Ну и все! Проконтролируем, отбой.

Он отключился, отбросил телефон на диван. Назар подруливал к крыльцу, остановился. Стах сунул руки в карманы джинсов, перекатился с пяток на носки и развернулся на выход из кабинета. Спустился по лестнице, пересек гостиную, холл, вышел на крыльцо. Асфальт, трава, роса, лес — волгло, ароматно, душно. Уткнулся взглядом в молодую женщину с букетом пионов. Мокрую, холодную, в облепившей тело майке, сквозь черную ткань которой остро торчали соски. И на хрупких ключицах выступили мурашки от влаги. Она отряхивала волосы, поправляя их свободной рукой, и выглядела просто потрясающе.

Волгло, ароматно, душно.

Стах сглотнул. Вскинул брови. И даже не сразу понял, что тринадцатилетний ребенок из его воспоминаний и эта девушка — один и тот же человек.

— Милана, — проговорил он и вздрогнул — от звука хлопнувшего багажника. Пришел в себя. Назар тащил по ступенькам чемодан и тоже от нее взгляда не отрывал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Живо в дом, простудишься! — уже увереннее прозвучал голос старшего Шамрая.

— Здрасьте, дядя Стах, — проявила чудеса вежливости Милана, переступая порог особняка, где ей предстояло жить ближайшие пару месяцев. Во всяком случае, к середине августа Милана планировала валить отсюда на всех парах, прощенная папой и снова допущенная к его милостям. Бросив быстрый взгляд на огромный холл, она мысленно присвистнула. Не так плохо, как она представляла. Два месяца продержаться можно. А еще бассейн во дворе — она видела. Не Испания, конечно, но при доступных вводных…

— Нравится? — прозвучал за ее спиной дядькин голос.

— Прикольно, — сказала она и обернулась. — Мне б в душ…

— Да, конечно. Тебе согреться надо. Назар, где там вещи? Тащи на второй этаж, крайняя спальня, где окна на парк и балкон.

— Угу, — пробубнил Кречет, с трудом отрываясь от созерцания дива дивного, селившегося в имении. И затопал ножищами по лестнице.

— За ним беги, у тебя в комнате и душ, там все готово. Ужин накрывают к семи, но я распоряжусь, чтоб на полчаса перенесли. Будем знакомиться заново.

— Мне б еще вазу… наверное… — Милана продемонстрировала хозяину дома букет, отозвавшийся на это движение радостным шелестом. Что, в свою очередь, заставило снова сморщиться ее носик. Стах улыбнулся в ответ на эту гримаску и крикнул наверх:

— Назар! Скажи Марье, чтоб вазу гостье занесла! И дуй в Ясень, Шинкоренко должен быть там, пока светло — проконтролируй!

— Угу, — донеслось до них.

Когда Милана поднялась на второй этаж, он торопливо шел ей навстречу, вероятно, направляясь в свой… Тополь?.. Нет, что-то лесное.

«Сплошной лес», — вздохнула она, протопав в конец коридора мимо этого Куда-пошлют, как она его окрестила про себя.

Там ее встретила опрятная женщина средних лет и провела в комнату.

— Здесь ванная, — показывала она, — шкаф, выход на балкон. Если вам что-то понадобиться — вот телефон.

Она вышла, и Милана, наконец, оказалась предоставленной самой себе. Первым делом, стянула майку, которая, хотя и начала подсыхать, изрядно раздражала. Накинула на себя обнаруженное в ванной полотенце и вышла на балкон. Вид оказался потрясающим, не оторваться. Изумрудная зелень, раскинувшаяся перед ней, вымытая, яркая до рези в глазах. Среди листвы галдели птицы. Дождь почти утих, и Милане нравилось ловить на лицо росинки, витающие в воздухе. Где-то в комнате входящим сообщением напомнил о тебе телефон. Надо написать родителям, позвонит она позже, после ужина.

Потом был душ. Горячие струйки воды, щипавшие тело, смывали с нее долгую дорогу и неопределенность ближайшего времени. Отец грозился, что Шамрай церемониться не станет.

— Вот даже интересно, что же он станет! — ворчала Милана себе под нос, перерывая чемодан в поисках подходящего наряда для ужина. Не ресторан пятизвездочного отеля, конечно, но и не однушка в особняке полуторавековой давности с разделенными квартирами каких-нибудь купцов первой гильдии. Она снова оглядела комнату. Во вкусе точно не откажешь. Но кому? Стаху? Дизайнеру интерьеров? Его жене?

Милане вспомнилось, что Шамрай вдовец, и, кажется, что-то случилось уже довольно давно.

Она повертелась перед зеркалом, приложив к себе платье из светлой плиссированной ткани с длинными рукавами, воротничком под самым горлом и короткой юбкой с тремя воланами. Заплетенные в свободную косу волосы скользнули за спину, щекотнули кожу между лопаток, и Милана негромко рассмеялась.

Было бы желание, а развлечение найдется.

— У вас за опоздания штрафов нет? — спросила Милана, появляясь на пороге гостиной и включая обаяние на полную катушку в продолжение намеченного курса вежливости и воспитанности.

С ответом Стах замешкался.

Он сидел в глубоком кресле, пока ожидал ее, слушал капе́ль в открытых окнах — унявшийся дождь все еще продолжал петь свою песню в густой листве, шурша между нею. Девушка, показавшаяся в комнате, снова поставила в тупик. Свежая после воды, улыбчивая, открытая. С косой этой, так не вязавшейся с обрисованной мокрой майкой остроконечной грудью. Когда она себе такие формы-то отрастила, господи?

Семь лет прошло? Ну да. Семь. Девочка стала молоденькой женщиной. Надо же.

— Конечно, есть, — отозвался Стах, поднимаясь и подходя к ней. Он был выше ее, но лишь немного, хотя и отличался высоким ростом. Шамрай улыбнулся, оглядел ее еще раз теплым взглядом и весело подмигнул: — За каждую минуту опоздания будешь рассказывать по одной истории о себе. Ужасно люблю слушать. Прекрасно выглядишь.

— Тогда придется соблюдать ваши правила, — улыбнулась она в ответ. Просто, без тени кокетства. — И прошу прощения, что вам пришлось ждать. Вид из комнаты красивый.

— Я рад. Идём ужинать? Хотел бы сказать, что у нас по-простому, но сегодня накрыли в столовой.

Стах предложил ей локоть, и только потом удивился самому себе.

— А по-простому — это в кухне? — спросила она, принимая его руку и подстраиваясь под его шаг.

— Да где застанет. Иногда и на кухне, иногда в кабинете. Сегодня вот… Правда мы одни, с остальными позже познакомишься.

— И вы всегда здесь живете?

— Да, здесь есть все необходимое для старого волка, вроде меня, — рассмеялся Станислав Янович, раскрыл показавшиеся перед ними резные темные двери, и они оказались в просторном помещении с огромными овальными окнами и большим столом по центру. Накрыли им друг напротив друга — и получалось довольно большое расстояние. Шамрай галантно отодвинул ей стул и проговорил: — Мне кажется, вполне жить можно, а?

— Смотря чем заниматься, — она присела на предложенное ей место за столом, сверкнув ногами, которые слабо прикрывала короткая юбка. — Если вы, как папа, не отрываете носа от бумаг, то жить можно где угодно.

— Твой отец — муж государственный. У него выхода нет. Но когда свою работу действительно любишь, то вряд ли это большая проблема. У нас тут свободнее… привольнее. И воздух почище столичного.

— Зато там весело.

— Здесь тоже бывает интересно. Охота, рыбалка. Можно друзей пригласить при желании и устроить вечеринку — особняк вместительный, — Стах сел на свой стул. Между ними тут же образовалось пространство, которое он заполнил голосом: — Понятия не имею, что ты любишь, потому на ужин мясо, овощи. Надеюсь, ты не вегетарианка?

— По убеждению — точно нет, — Милана решительно мотнула головой и добавила: — А необходимости пока не возникало.

— А в связи с чем может возникнуть? Здоровье? Мода?

— Никому не нравятся толстые тетки.

Станислав Янович, откупоривавший в это мгновение бутылку вина, завис, осознавая услышанное, а осознав, расхохотался. Откровенно говоря, он уже и не помнил, когда ему последний раз было так весело и так легко. Забавно, всего-то и надо было, чтобы дочка друга встряхнула его родимое болото. И это при том, что самого Сашку он больше года уже не видел, хотя дружбы их разлука не охладила.

В девочке угадывался отцовский характер. Шебутной, пробивной, веселый. За словом в карман такая не полезет. И с мордашкой повезло. Избалована, но хороша. Хороша, черт побери. Повезло Брагинцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- На всякий товар купец найдется, — чуть успокоившись, но все-таки посмеиваясь, сообщил ей Стах. — Любят же не идеальных. И не за идеальность. Но раз тебе пока не грозит разъесться, то давай я за тобой поухаживаю. Ты вино будешь? У нас местное, но хорошее, нам с винодельни напрямую друзья привозят. Лучше иных французских.

— Белое буду, — Милана чуть двинула бокал по скатерти. — А вы, значит, виноградниками не увлекаетесь?

— Нет, это не моя история. Я не винодел, я ценитель. Но, к слову, эти земли, на которых погреба и виноградники, когда-то принадлежали нашей семье. Давно, еще до первой мировой и прочей ерунды. Потом, ясное дело, отжали в пользу народного хозяйства. После войны там колхоз был, а при придурке Горбатом вообще вырубили все нахрен. Теперь вот нашлись люди, которые подобрали и занялись. Откровенно говоря, одно время я хотел вернуть все, что Шамраи когда-то утратили, и подумывал выкупить, да ребята там толковые, делом горят… Предложил — отказались, я и не лезу. Но жизнь длинная, может, еще и отожму обратно, — усмехнулся Станислав Янович, взял бокал гостьи и наполнил его вином, после чего подал ей. — Все же виноградарство — это красиво, а?

— Ага. Вот в Тоскане точно красиво, — согласилась Милана. — Мне понравилось. Я там несколько раз была.

— Мы тоже ездили когда-то, — бросил Стах и на мгновение замолчал, разглядывая ее лицо.

Пока он говорил, в столовую вошла давешняя женщина, помогавшая Милане заселяться, только на сей раз с подносом.

Она приятно улыбалась, расставляла по столу принесенные тарелки с телятиной, овощи, какие-то закуски. После негромко спросила, нужны ли соки или вода, и так же шустро ушла. Будто не было. Все это время Шамрай продолжал присматриваться к своей гостье. Губы. Полукружие шеи и плеча, тонкие запястья. Порода. Сашкина порода. И что-то еще, отчего немного тянет под ложечкой, но и невозможно оторваться.

Когда они остались одни, он прервал молчание, повисшее между ними, и сказал:

— На самом деле, у нас даже не хуже, чем в Тоскане. Природа, по крайней мере. Если захочешь, устроим тебе экскурсию. Еще и конюшня имеется — ездишь верхом?

— Немного езжу, — сказала Милана, увлеченно поглощая ужин. Блюда из вагона-ресторана ее совсем не впечатлили, пирожками на вокзалах она откровенно брезговала, а фрукты, которые прихватила из дома, закончились довольно быстро. Пришлось питаться минералкой. — Но не очень люблю. Хотя разок, наверное, можно. Конюшня — ваша?

— Если честно, — Стах перегнулся через стол и чуть понизил голос, — я затрудняюсь сказать, что здесь не наше. Но конюшня точно моя.

— Ну папа еще что-то про коров говорил.

— Каких коров?

— Вероятно, ваших.

— Не, у нас коровника нет. Овечки есть! — снова расхохотался Станислав Янович. — А ты что? Интересуешься сельским хозяйством?

— Только в качестве продуктов производства этой отрасли, — проговорила Милана, сделав глоток вина.

— Слава богу, а то я уже испугался. Таким красивым девушкам не положено. С таких портреты пишут, стихи им посвящают. Хотя сейчас это и не модно. В общем, решено! Завтра у нас конная прогулка, и в выходные… в выходные мы тебе найдем компанию, устроим вечеринку. Тебе же надо с кем-то знакомиться и гулять. Как ты на это смотришь?

Она отвлеклась от еды и подняла на него удивленные глаза. Ее сюда вроде как в ссылку отправляли, по словам отца. А тут…

— А можно? — спросила она, все еще думая, что ей послышалось.

— Милана, я прекрасно понимаю, что за два месяца ты по стенам начнешь ходить или найдешь себе приключения сама, да еще и в компании с кем попало. Потому согласись, куда разумнее и рациональнее, чтобы я сам проконтролировал, с кем ты будешь общаться в Рудославе. Конечно, общество у нас не столичное, а всей аристократии — одни Шамраи, но пару приличных семей отыщу.

— И вы прям настоящий аристократ?

— Абсолютный. Наш род с пятнадцатого века известен, древний, шляхетский. Еще одна ветвь в Польше осталась, мы когда с… с Ирой… помнишь Ирину?

Милана кивнула и подперла ладошкой подбородок. Стах теперь имел возможность лицезреть ее изящную узкую кисть. Не отрываясь от разглядывания, он чуть кивнул и продолжил:

— В общем, в начале девяностых мы с Ирой ездили в Краков по работе и там с ними познакомились. Я с этой семьей общаюсь до сих пор. Представляешь, Шамраи состояли еще при дворе Королевства Польского и Речи Посполитой, служили в воинстве польском и даже присутствовали на сеймах… Они не были титулованы, считались латифундистами, но влияние имели немалое вплоть до первого раздела Польши. Впрочем, и при прусаках богатств своих не утратили, род не ветшал. Ну, это поляки нам рассказывали… у нас-то давно все затерялось по естественным историческим причинам. И я знаю не так много, как хотелось бы. Мой прапрадед еще в середине девятнадцатого века приехал сюда, в Рудослав, когда здесь нефть нашли. Тут богатая была земля, тогда многие ломанулись в нашу сторону… так вот он открывал первые нефтяные вышки и финансировал строительство железной дороги в семидесятые годы прошлого века, — Стах запнулся и рассмеялся: — Прости, позапрошлого, конечно. Я все же, честно говоря, никак не привыкну, что век сменился. Слишком мало прожил в новом, по сравнению с прошедшим. Так вот, на этом самом месте, где сейчас наш дом, — поместье его было. Настоящий дворец. Остались фотографии в семейном архиве. И предка того тоже снимки есть — говорят, я на него даже внешне похож. Ну и умением зарабатывать. Когда в тридцать девятом сюда большевики зашли со своими порядками, все было чин по чину, как у приличных людей. Дед с самого начала все понимал прекрасно, сам отдал им имение, производства, мельницу, у нас водяная была… во дворце у них устроили склад… Но добрая воля никому еще добра не принесла, его все равно сослали в Сибирь, где-то там он и канул. Отец тогда подростком был, хорошо это все помнил и в пятьдесят шестом добился его посмертной реабилитации. Их с бабкой, кстати, не тронули. Она… красивая была. Повторно вышла замуж, очень правильно и удачно, если хочешь выжить в мясорубке и сохранить семью. Потом началась война, они уехали в эвакуацию, а в сорок четвертом все равно вернулись сюда, сразу после освобождения. Бабушка очень домой просилась, ее муж выбил направление в Рудослав, получил здесь квартиру, по тем временам вполне пристойную, а бабушка пошла учительствовать, до директора школы доучительствовалась. Самое забавное, что дворец сгорел уже в мирное время, тут тогда еще подпольщики работали, банды местные. Вот они его и спалили к хренам. Да и вообще от былого величия мало что осталось. Некоторые ценные книги, какие-то побрякушки, письма, фотографии, пару портретов очень неплохой работы. А мой отец умудрился жениться на ровне, на моей матери, Вере Ильиничне. Из остзейских дворян, тоже репрессированных. Она здесь после ссылки как-то оказалась. Не знала, что делать, куда податься. Просто купила билет на поезд и ехала с пересадками как можно дальше от Севера. Отец всегда говорил, что все эти поезда к нему шли. Парадоксально, но он еще и директором торфобрикетного завода успел побывать, и мэром города уже после развала Союза, в самом начале бардака. И постепенно начал собирать камни… В общем, спасибо бабуле за ее удачное замужество, хоть и с плебеем, — заключил Стах, поднял бокал, будто проговорил тост, и потянулся к Милане, чтобы чокнуться с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Она, внимательно выслушав все вышесказанное, поддержала его тост.

Звучало историческим романом с оттенками приключений и романтики. Почему бы и не поддержать, даже если весь этот историзм в ее двадцать лет мало трогал. Стаху это было, бог знает отчего, важно. И было весело — тоже бог знает отчего. Он улыбался, шутил и весь этот вечер чувствовал легкость, какой давно уже не чувствовал. Забыл, оказывается, каково это — развлекать молоденьких девушек, говорить с ними, включать обаяние. Это все давно уже куда-то ушло. Сначала в семье, за рутиной и хлопотами, потом, после, в отношениях с женщинами, которые ему нужны были как здоровому мужчине за сорок, не желавшему связывать себя снова. Куда как проще — найти стабильный секс с приятной проверенной бабой, которая за некоторые бонусы от этих отношений не вынесет сор из избы и даст спустить пар.

А разговаривать, делать паузы, смотреть в горящие улыбкой глаза, наблюдать, как шевелятся ее губы, когда она ест или что-то переспрашивает с присущим юности задором — это он все позабыл, выходит. И сам не понял, как проболтал весь вечер, в то время как утверждал, что больше любит слушать.

Когда принесли десерт, он чуть не ляпнул, что покажет ей фотоальбом со старинными фотографиями, но успел прикусить себе язык. Ей двадцать лет. Ей это не может быть интересно. И ему, наверное, не должно быть, потому что он тоже не настолько стар.

Из этих размышлений его вывел неожиданный вопрос Миланы, когда разговор к концу вечера почти угас и тишина нарушалась лишь тихим стуком дна чашек о блюдца.

— А как вы с папой подружились? — спросила она с заинтересованным видом.

— Самым банальным способом. Учились на одном факультете, вместе какие-то первые попытки заняться бизнесом чудили по тем временам. Потом разжились деньгами, удачно вложились, и пошло-поехало. Хотя дружбы в наших отношениях всегда было больше, чем дела. После смерти Иры и Мити мне бы пришлось значительно тяжелее, если бы твой отец не помог все организовать… да и вообще, его связи понадобились в расследовании. Я, конечно, потом тут почти безвылазно торчал, но оно, как видишь, все равно живое. Я Сашке всегда плечо подставлю, да и он упасть никогда не даст. Такая дружба очень ценна, если она взаимная, настоящая.

— Прикольно, — кивнула Милана.

Вспомнился Олекса. Они сдружились из-за Лены, вернее, дружили втроем, на равных. Когда Лены не стало — потеряли оба. И сумели сохранить и даже укрепить, став друг для друга чем-то большим. Став родными.

Она и не заметила, как со стола исчезли пустые тарелки и блюда. Хозяин-аристократ вышколил прислугу. Милана сделала последний глоток изумительно вкусного чая, отставила чашку и поднялась.

— Спасибо, было… вкусно и интересно, — с улыбкой сказала она. — Но день был долгим. Спокойной ночи, дядя Стах!

«Спокойной ночи, дядя Стах», — бумкнуло в его голове одновременно с тем, как она задвинула свой стул.

— Отдыхай, — успел произнести его рот как-то совсем автоматически. И Милана вышла, оставив его одного.

«Дядя Стах». Это Назару он «дядя». А ей? Или именно так она и называла его до тринадцати лет, когда он перестал у них бывать, запершись в Рудославе?

Возраст, черт подери, самая несправедливая вещь на свете. Время самая несправедливая вещь на свете. И в этом времени они мерят себя по разным отрезкам. И никакой он для этой молоденькой женщины не дядя, если подумать.

Стах усмехнулся и выдохнул. Ира умерла бы со смеху от этой его озадаченности. И назвала бы павлином за распушенный перед Миланой хвост. Но Ире было проще всего. Она осталась в том времени, из которого теперь запросто могла подшучивать над ним, даже если это всего лишь в его воспоминаниях. В то время как предмет его нежданных волнений спал самым детским сном. Сказался тот самый долгий день, проведенный в поезде, неопределенность ближайшего будущего. И впечатления — новые… непривычные… яркие…

Милана проснулась резко, словно толкнули. Распахнула глаза и в первые мгновения взволнованно рассматривала окружающую ее действительность. Высокий потолок, невесомое, но теплое одеяло, букет распустившихся за ночь розовых пионов в изящной вазе и сумасшедший птичий щебет. Свет был еще рассеянным, ранним и казался серым из-за прикрытых штор. Повернувшись на другой бок, она вознамерилась спать дальше, но сон не шел. В доме слышались чужие, непривычные шорохи, заставлявшие прислушиваться. Утренняя свежесть, проникавшая сквозь открытую балконную дверь, по-хозяйски заполняла комнату. И новый день расцветал как маленькая новая жизнь — немного тревожная, суетливая, но неуловимо прекрасная. Шумящая ветром, заставлявшим шелестеть листву в парке. Звучащая сказочным перезвоном колокольчиков, как будто бы откуда-то из детства. И голосом, врывавшимся в ее пока еще сонные мысли и окончательно уносившим дремоту.

— Тюдор! Тюдор! Ай, красавец, — глубоко, бархатисто, по-мужски зычно. Не заснуть. Никак не заснуть. И потому выскользнуть из-под одеяла, прошлепать босыми ступнями на балкон и вздрогнуть от взмаха птичьего крыла — будто совсем близко.

Огромными, удивленными глазами она смотрела, как крупная белая птица пронеслась мимо балкона, взлетая все выше. Колокольчики ей не снились. Звон и правда стоял в воздухе. Шел от восхитительного пернатого зверя. В золотистых утренних лучах он играл своей мощью и красотой, и у Миланы перехватывало дыхание. Что это? Орел? Нет… орлы больше, больше же, наверное? Может, сокол? Ястреб?

А потом он резко извернулся в воздухе и стрелой полетел вниз. Милана только и успела, что опустить лицо, чтобы увидеть, куда он падает.

Назар.

Стоял на лужайке, выставив перед собой руку в специальной длинной перчатке. На эту самую перчатку птица и села, припав к лакомству, на которое, наверное, он ее и приманил. Назар коснулся пальцами ее головы и что-то сказал. А после бросил взгляд на балкон. Неожиданный для Миланы. Долгий. Внимательный. Странный.

— Зачем это? — спросила она Назара. То ли о птице, то ли о шуме, то ли о нем самом.

Назар несколько секунд медлил с ответом, будто бы пытался понять — и правда, о чем это она спрашивает. А потом сказал:

— Тренирую.

— Для чего?

— Ну… охотиться.

— М-м-м… — понимающе кивнула она. — Забавы для аристократов.

И вернулась обратно в комнату. Досыпать.