Зеленое солнце

23

— Спасибо, тёть Зой, — торопливо поблагодарила Надя Ковальчук аптекаршу и быстро сгребла из-под окошка упаковку метоклопрамида, витамины и два теста на беременность. Но сбежать быстро не успела, пока возилась с застежкой на сумке, тетка Зойка хитро ей подмигнула и по-родственному, хотя они никакие не родственники и даже мало знакомы, поинтересовалась:

— Что? Задержка?

Надя подняла глаза, поджала губы и сдержанно ответила:

— Нет покамест.

— Но тошнит! — кивнула тетка на сумку, в которой теперь было спрятано противорвотное средство.

— Меня от жары часто тошнит… и голова болит, — вздохнула Надя.

— То перестраховка? — вскинула брови назойливая аптекарша.

— Ага… Ну, до свидания, тёть Зой, — снова попыталась она сбежать, пока кто-то еще не зашел в аптеку и не стал свидетелем этого концерта.

— Давай беги! Эти тесты хорошие, до утра ждать не обязательно! Пора уже порадовать Лукашика твоего! — продолжала грохотать тетя Зоя, пока Надя вылетала на воздух, под палящее августовское солнце.

Все она Зойке соврала. И будь у нее время, то выбрала бы любую другую аптеку, лишь бы подальше от дома. Но до завтра сил ждать нет, а это единственная круглосуточная в их районе. И пока Лукаш с дежурства не пришел, они с Анькой решили провернуть свое мероприятие, от которого Надю слегка потряхивало, настолько грандиозными могли быть последствия.

Аню тошнило который день. Прямо выворачивало, она ходила тенью и разве что не по стеночке на работе. И если бы Надя в том же санатории не служила медсестрой, она бы могла просто не заметить. А сегодня увидала и сама чуть не осела от Аниного вида. Зеленая, с такими тенями под глазами, что на панду смахивала. И совершенно несчастная.

«Отравилась, отравилась», — повторяла эта бестолочь, но только Надя знала точно, что и накануне она чувствовала себя неважно. И опаздывать стала ни с того, ни с сего, иногда отговариваясь, что какой-то упадок сил у нее от жары и от влажности — воздух действительно сделался жарким, душным и волглым из-за речки. Но тут уже настолько наглядно было, что Надька взяла подружку за руку, затолкнула в туалет и выдала:

«А ну-ка, колись, подруга. Было что-то?»

А та в ответ разревелась, размазывая по лицу сопли и слезы, пока не подскочила, схватившись за рот, Надя только и успела, что затолкнуть ее в кабинку.

И вот пожалуйста. Вместо того, чтобы пойти купить тест самостоятельно, уговорила ее, Надю. Дескать стыдно, а Надя — при муже, что такого? Зато теперь про Надю разнесут на весь район, что она беременная, еще до родителей дойдет — и начнется. Нет, они с Лукашем планировали, конечно! Но сначала хотели денег подсобрать и дождаться Лукашевого повышения, потому что ее-то заработка лишатся, а на государство Надька не особенно надеялась.

На что надеялась Анька — для нее вообще было загадкой, но вариантов, кроме как выяснить все до конца, у них не было.

Потому, вернувшись домой и застав бледную, как смерть, Анютку сидящей на кухне чуть ли не в том же положении, в котором она ее оставила, Надя сунула ей под нос одну из двух упаковок с тестом и выдала:

— Вот. Сказали, очень чувствительный, утра можно не ждать. Дуй в ванную. Стакан на полке возьми.

Аня вернулась минут через пятнадцать. Вид ее был странным, немного растерянным, но все же ее лицо, по-прежнему выглядевшее больным и измученным, в то же время излучало торжество. Она села на стул, на котором ждала возвращения Нади из аптеки, и залпом допила чай, теперь уже совсем остывший.

— А я беременная, — сообщила она замершей напротив подруге и довольно усмехнулась.

— Вот блин, — не разделила ее радости Надька и на некоторое время замолчала, внимательно оглядывая Аню и все больше хмурясь. Потом негромко спросила: — У вас тогда один раз было? До этого нет?

— Нет, — мотнула головой Анюта. — У нас только все началось, а тут эта курва столичная вмешалась.

— Значит, срок совсем маленький… Аборт сделать успеваешь.

— Какой аборт, ты офигела? — вскрикнула Слюсаренко. — Это мой шанс, понимаешь, шанс! И я его не упущу. Не-е-ет, подруга. Никакого аборта не будет.

— Да какой же это шанс-то? — опешила Надя. — Он же на тебе все равно в жизни не женится, Ань. Только ярмо на шею себе повесить? Ты… ты подумала вообще о том, что он бухой был, а? А вдруг какая-то патология?

— Надька, не начинай! — шикнула на нее Аня. — У нас тут тогда бо́льшая половина горожан с патологией. А Назар женится, он против матери не пойдет, а тетя Ляна точно будет на моей стороне. И я ей нравлюсь, и внуков она хочет, она сама мне сто раз об этом говорила. Надька-а-а, — мечтательно протянула она. — Я буду его женой, представляешь?

— Матерью-одиночкой ты будешь, дура! На весь город ославишься. Ань, ну ты сама подумай, это ж Назар Шамрай, он же ни разу в жизни ничего против воли не сделал. Его заставить невозможно. Он, конечно, гад и урод, но он как бы… характер свой имеет.

— Вот увидишь, — хмыкнула Анька. — По моему теперь все будет.

— Анька-а-а! Ну что ж ты бестолковая-то такая, а? Ты ж его почти всю жизнь знаешь! Ну неужели не видишь, что ничего не получится, только врага наживешь? Ну давай съездим в область, а? Операция безопасная, никто не узнает ничего, хочешь — даже я сама обо всем договорюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Получится, — уверила ее подружка. — Теперь все точно получится. И ни в какую область я не поеду. Мама поговорит с отцом, все уладится. Он точно не будет против, чтобы с Шамраями породниться. Да и кто у нас тут был бы против, а?

На некоторое время Надя зависла, глядя на подружку и пытаясь осознать то, что сейчас услышала. Потом коротко, рвано выдохнула, словно пыталась заставить себя успокоиться, и вкрадчиво, негромко спросила:

— Аня… Ань, а ты вообще ребенка-то хочешь? Ну, в принципе?

— Я хочу Назара, — отрезала Аня, — и я его получу. И хватит об этом.

Надя только кивнула печально, но больше не лезла. Так же печально она слушала Анин разговор с Назаром по телефону, неожиданно оказавшийся коротким. «Мне надо сказать тебе что-то очень важное», — умоляюще просила подружка. И уже в следующее мгновение, откладывая телефон, торжествующе поведала:

— Я же говорила! Завтра утром мы встречаемся. Сегодня не может, его нет в городе. А ты не верила!

— Да мало ли, чего он согласился. Может, спорить не хотел. А вот придет ли, вопрос, — в ответ проворчала Надя.

Но и тут Надя ошиблась. Назар пришел. Но вовсе не потому, что хотел ее увидеть, а потому что всегда держал данное кому-то слово.

Аня своим звонком застала его врасплох. В тот день они уехали с Миланой в райцентр — всё-таки удалось вымудрить себе выходной путем сложной многоходовки, сложившейся из парней, которым можно было доверить работу, отъезда Стаха в Варшаву на пару дней и некоторой хитрости. Потому у них с Миланой наконец за долгое время выгорело свидание, как она и хотела. Самое настоящее. Он пригласил ее в кино, после сеанса в клуб, потанцевать, а ночёвку запланировал в местной гостинице, чтобы не сразу ехать домой и можно было остаться вдвоем подальше от всех. И наконец-то выспаться, сколько захочется.

В весь этот мармелад Анька со своим звонком вообще никак не вписывалась. Но она, блин, позвонила, будто нарочно подгадав момент, когда Милана ждала его в фойе кинотеатра, а он покупал билеты в кассе.

Назар и трубку бы не взял, но опасался, что Аня начнет названивать ещё, с нее станется. Хрень, короче. А если Милана засечет, то выйдет двойная хрень. И, чтоб быстрее от нее отвязаться, он согласился увидеться, слабо понимая, что ей может быть от него нужно. Хотя и мелькало неприятным зудом какое-то дикое ощущение, что тоннель, по которому он катится вперёд, начинает сужаться, и ему все меньше места в нем, и ещё не факт, что он не проломит себе что-то о стенки, когда те начнут касаться его корпуса.

И ни единого разветвления на пути, соскользнуть в сторону некуда. Так и приходится мчаться на авось вперёд со всей дури — все равно уже не остановиться, инерция вывезет.

Его напряжённость лишь нарастала, и это становилось все труднее скрывать от Миланы, хотя он и старался, пытаясь отвлечься. На фильм, на поцелуи на заднем ряду, на музыку и танцы только вдвоем, на ее ладонь в своей ладони. Но до следующего дня с трудом дотерпел именно потому, что неизвестность хуже любой трагедии.

С Миланой по приезду как-то по-особому долго не мог расстаться, они проторчали в машине возле ворот усадьбы минут сорок, целуясь, как сумасшедшие. А потом она убежала, помахав ему на прощание по своей привычке. Назар тяжело выдохнул и, развернувшись, отправился снова в город, в пиццерию, куда позвала его Аня, проклиная все на свете и мечтая больше вообще никогда ее не видеть.

Но Аня — вот она, тут как тут — сидит в углу за столиком у окошка и ждёт его, попивая сок. А увидев, вспыхивает таким счастьем, будто ей предложили миллион долларов на карманные расходы.

— Привет, — буркнул Назар, подойдя ближе и отодвигая стул.

— Здравствуй, Назарчик! — звонко поздоровалась она, и радости в ее голосе было на двоих. — Как ты? Выглядишь уставшим.

— Потому что устал, — хмыкнул Шамрай и устроился напротив. И намеренно не стал спрашивать в ответ, как поживает она, даже из вежливости. Потому как ему не интересно.

— Зачем же себя загонять, — пожала она плечами, — кому оно нужно. Позавтракаешь со мной?

— Ань, я не завтракать пришел, завтракаю я дома. Ты хотела поговорить, вот я. Говори.

— Да, хотела, — закивала она и смущенно улыбнулась. — Я хотела сказать, что я беременная.

Назар не сразу понял озвученную информацию. Несколько секунд сидел, тупо уставившись на нее — не доходило. А когда дошло, то все равно не осознавал, что это означает. Только то, что нечто дерьмовое.

— Как это беременная? — тихо спросил он.

— Ну ребенок у меня будет, — хихикнула она и затараторила, словно оправдываясь: — Ты не думай, Назарчик, он точно-точно от тебя. Но если хочешь… если хочешь, я тест сделаю, для верности, чтобы тебе доказать.

— Какой, нахрен, тест? Какой ребенок? Анька, ты с ума сошла?!

— Твой… — Аня перестала улыбаться и настороженно смотрела на Кречета. — Ты мне не веришь? Ну у нас же было…

Самое дикое было в том, что он ей — верил. Она приволокла его бухого к себе, влезла к нему в кровать, изображала святую невинность наутро, но он ей верил. Потому что это была та же самая Анька, которую Назар знал с самого детства. Лет с семи. Видел, как она стеснялась отвечать у доски в первом классе и как к одиннадцатому лучше всех в школе читала стихи, даже на конкурсы ездила. Помнил, какая она неуклюжая была на физкультуре, но как славно у нее выходили разные поделки и рисунки. Привык, что она постоянно околачивается где-то рядом и смотрит на него вечно голодными глазами, словно он — здоровенный батон, а она — год ничего не ела. И еще он слишком хорошо помнил, что был у нее первым, что заставляло его мысленно материться и пытаться поскорее затолкать эту мысль поглубже. Чем такой первый — лучше старой девой помереть. Это же ненормально! Вообще! Наглухо!

Но глядя на нее сейчас, он реально не знал, что ей отвечать. Потому что так влипать он точно не собирался. Сцепив ладони, Назар заставил себя выдохнуть и сосредоточиться на ее перепуганном лице. Его испугалась, что ли? Немудрено. Он представлял себе, как выглядит в эту минуту.

— У нас не может и не должно быть никакого ребенка, — проговорил он твердо. — Найди, как решить эту проблему. Если нужны деньги на врача там… на лекарства какие-то — я дам сколько нужно.

Она ошарашено смотрела на него, не мигая и, кажется, даже не дыша. Потом сглотнула и сдавленно проговорила:

— На какого врача… У нас же теперь семья. Это ведь судьба, а от судьбы не убежишь, Назарчик. Я даже с родителями сама поговорю, хочешь?

— Не смей! Не смей даже! — зло прорычал он, благо в кафе, кроме официантов, почти никого не было. — Нет у нас семьи, Аня! Нет, понимаешь? И не будет. Ничего не будет. Мы один раз перепихнулись, потому что я пьяный был, а теперь ты мне своего ребенка навязываешь? Ты думаешь, мне это надо? У меня… у меня девушка есть, а на тебе я жениться не собирался и не собираюсь. Потому думай сама, что будешь делать, а я тут ни при чем.

— Девушка? — вспыхнула она. — Видно по ней, что там за девушка, — Аня вскочила на ноги и, сдерживая прорывающееся рыдание, выдохнула: — Когда ей надоест с тобой развлекаться, знай, мы будем рядом и будем тебя ждать. Потому что я рожу этого ребенка и сама его воспитаю, понял?

— Делай что хочешь, — он едва сдерживался, чтобы не заорать, — только не смей мне на глаза попадаться! Чтобы ни у себя дома, ни возле матери я тебя не видел, ясно? И не вздумай приближаться к Милане. Скажешь ей хоть слово — пеняй на себя. Нужны будут бабки — звони.

Поджав губы, Аня промолчала, развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро ушла из кафешки. А Назар так и сидел, глядя на стул, который теперь пустовал, и раз за разом пытался осознать, что это сейчас произошло и как с этим жить. Потому что ни черта ему было не ясно.

Ребенок. Аня беременна его ребенком. Он ее один раз трахнул и даже помнил это смутно — а она, как простуду какую-то, сопли, подхватила беременность. Вот так запросто вообще. Он из головы выбросил, забыл давно и рад бы стереть навсегда, а она там… на что-то, оказывается, рассчитывает и чего-то от него хочет, потому что она залетела. Специально, что ли? Чтобы его заставить? Поставить перед фактом и даже не спрашивать? Такое вообще можно как-то подстроить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Назар схватился за голову, негромко чертыхнулся под нос и вдруг дошло. Самое главное.

Если Анька оставит ребенка, как угрожает, то об этом скоро весь город заговорит. Пузо-то не спрячешь. И до матери дойдет, до дяди Стаха. Он только на днях Милане про собственного отца рассказывал — с какими глазами после этого ему смотреть на Ляну. Да и на Миланку тоже — как? После того, как сделал ребенка другой бабе и свалил в кусты?

Нет, должен быть какой-то выход. В конце концов, заставить его и правда никто не может. А ребенок… ну ее же дело, раз она хочет ребенка. Он-то не хочет, почему его мнением не поинтересовались? Пусть растит, воспитывает, учит, она ж педагог, вроде. Ему это счастье с ней нахрен не сдалось, он ей сто раз говорил, а она продолжала придумывать все новые и новые способы влезть в его жизнь. Влезла, молодец! Неутомимая Анечка!

Вот только ему теперь как выгребать? Мать точно встанет на ее сторону, начнет мозг выносить. Дяде Стаху — наплевать. Для него разницы нет, разве что скажет, что со Слюсаренками можно б и породниться, не последние люди в городе. Довольно с Назара и их. На Аниного отца плевать, но он тоже молчать не станет, добавит ощущений и…

… и где среди всего этого Милана — вообще неизвестно. А ведь она — в самом центре. В самой сердцевине всего. Она в нем, черт подери! И если она узнает… ее точно уже не удержишь. А он только и думал о том, как же ее удержать, как опутать, привязать, не отпускать, оставить себе, никому больше никогда не показывать. Потому что она — его! Его!

И ее у него будто бы отнимают.

Август перевалил за середину. До осени почти не осталось времени. Скоро она уедет. Ведь это все понимают. Мать только и ждет, когда же она наконец уберется из Рудослава и они заживут по-прежнему, а именно прежней жизни Назар боялся сильнее всего. Потому что вся та, прежняя жизнь была для него пустой и не имела никакого смысла. Он не понимал, для чего живет, куда идет и чего хочет. Была семья, в которой он год от года чувствовал себя то ли все более чужим, то ли все более ненужным. Была работа, которую он ненавидел. Был лучший друг, мироустройство которого давно уже не соприкасалось с его, потому что уклады, взгляды, принципы — все это разделило их, а не наоборот.

Еще был Тюдор, прирученный хищник.

И был Бажан.

Единственное, что вспоминалось с теплом. Но разве этого достаточно?

Разве этого достаточно, чтобы быть готовым отпустить Милану и жить, как жилось до нее?

Нет, Назар уже сейчас достаточно ясно представлял себе, как можно обойтись без всего того, к чему он привык, и совсем не хотел думать о том, как это — не видеть ее рядом каждый день.

А теперь, если еще и добавится Анькина беременность в эту кучу, и Милана об этом узнает, то она и конца августа не дождется, придумает способ уехать сразу. Это душило его, лишало воздуха. Заставляло мышцы спазматически сокращаться, как если бы он не выдержал и выжал из себя слезы. Потому что чувствовал себя почти так, как когда сбросил отца с крыльца.

В тот день он свалил на клондайк и проторчал там под завязку. Заставил себя подрагивающими пальцами набрать сообщение Милане, чтобы сегодня его в бабыной хате не ждала — у него попросту не было сил изображать, будто бы ничего не случилось, и потому пришлось выкручиваться и придумывать себе занятия, а заняться ему было чем. До глубокой ночи на новой копальне ковырялся в жиже. Разрабатывали пласт с мужиками, рыли канавы, устанавливали оборудование. И там можно было ни о чем не думать, чтобы уже потом, выбравшись в вечерних сумерках с пятака, обмывшись в реке и отъехав еще глубже в лес, рухнуть на траву и лежать на ней долго-долго, глядя на то, как кроны смыкаются ажурным сводом, а в мелких хаотичных промежутках — догорает небо. Тогда же он и принял решение. Да, именно тогда, не позже и не раньше. На траве как-то легче думалось, словно бы голова прочистилась, словно ушла из нее вся дрянь, которую утром в нее вложили.

Анька была до. Милане он не изменял. Он с самого начала хотел быть с Миланой, а Аня — была случайностью и была — до. Да и не было ее, если хорошо подумать! А значит, если это правильно объяснить, то панночка его должна понять, она единственная, кто все про него понимала, даже лучше, чем он сам. Значит, он сможет, получится у него. Главное, показать, что она ему нужна. Она, а не кто-то другой, навсегда, на всю жизнь. И сделать это надо до того, как разнесут по всему городу, иначе получится, что он все-таки изменил.

Вернулся Назар почти к полуночи, некоторое время топтался по двору, думая, сунуться к Миланке или нет. А потом ушел к себе — в ее комнате свет не горел. Попробовал ей написать, но, видимо, она и правда уже заснула, ответа на свое сообщение он так и не получил. Ему же не спалось совсем, так и проворочался с боку на бок почти до будильника, лишь за час до него провалившись в какую-то бездонную пропасть, в которой нельзя было ни за что ухватиться, только падал и падал, все больше отдаляясь от неба, пока яркий синий кругляш перед глазами не превратился в крохотную точку. А проснулся от звукового сигнала телефона, весь в поту и при этом страшно замерзший.

Вспомнил, что накануне так и не вымылся по-человечески, потому поперся в душ в четвертом часу утра. Ополоснулся, вышел во двор. Нарвал цветов на клумбе и, стараясь не издавать посторонних звуков, взобрался на Миланкин балкон. Дверь была приоткрыта, и он вошел в комнату, в которой она спала сном младенца и еще даже не догадывалась, как сильно его скрутило. Назар тихо-тихо положил цветы на соседнюю от нее подушку и присел на корточки возле ее лица. Смотрел на него, очень долго, ему казалось, что целую вечность. Ласкал взглядом тонкий, красивый, немного похожий на лисий, профиль — с чуть вздернутым носиком и капризными губами. Но для него — они были идеальны. Он в жизни не видел красивее зрелища, чем тут, в рассеивающемся полумраке — ее лицо. Хотелось дотронуться. Хотелось поцеловать. Но вот будить свою Миланку он не решился. Пусть спит, пусть смотрит в своих снах что-то хорошее.

А потом, с трудом отлепившись, он вышел из комнаты и спустился вниз по дереву.

Снова начинался день. Только этот день он встречал в твердой уверенности, что сегодня ему наконец есть, что ей говорить. И что ей предлагать.

Отработал наскоро. Из-за того, что вчера пахал до посинения, сегодня можно было свалить пораньше. И освободившись, рванул в городок, по пути заехав в универмаг, а оттуда — за Миланой, чтобы увезти ее в бабкину хату. У них впереди был целый день. До самого вечера. Побыть друг возле друга, забывая, что за калиткой — мир и все остальные люди, считавшие, что имеют право их трогать, ведь у каждого из них — свои собственные причины, почему Назар не должен любить Милану. И почему Милана не может любить Назара.

Здесь все их аргументы уже не имели значения. Здесь были речка, садик, пружинящая кровать, вкусные пироги, которые передала Марья. И Миланка. Веселая, ни о чем не подозревающая, резвящаяся в небольшой, но уютной комнатке под его внимательным взглядом.

Обжившись за несколько недель, которые они провели в старой хате бабы Мотри, она, привычно облаченная в футболку Назара, с хозяйским видом копошилась в небольшой скрыне, обнаруженной ею накануне на чердаке. На лавке рядом с ней уже лежала домотканая скатерть с ручной вышивкой, несколько выцветших разноцветных лент, когда она неожиданно выудила на свет бусы. На несколько нитей разной длины были нанизаны яркие разноцветные бусины, напоминавшие елочные украшения. Словно стеклянная гирлянда из бабушкиного сундука, но ведь точно бусы!

Некоторое время она внимательно разглядывала их, подставляя под лучи солнца, заглядывающего в окошко, а потом шустро надела на шею и подбежала к старому, мутному зеркалу, теперь уже разглядывая себя.

— Прикольные какие! — выдала она, вертясь в разные стороны. — Никогда раньше таких не видела.

Назар приподнялся на подушках, на которых устроился, будто бы падишах, и улыбнулся ей так широко, что она даже заподозрить никак не могла, как в эти минуты ему страшно, просто оглушительно страшно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ого, — присвистнул он. — Это ж бабы Мотри лускавки.

— Типа, приданое? — хохотнула Милана и повернулась к Назару лицом, демонстрируя ему украшение. — Нравится?

— Не поранься! Там одна точно битая, я в детстве раздавил. Еще поцарапаешься.

— Я аккуратно.

Назар мягко поманил ее к себе рукой и показал на свободное место рядом: садись, мол.

— Про приданое ты права. Это ты сейчас, наверное, бабушкину скрыню распотрошила. У нее там много интересного было… хотя, конечно, с таким приданым в семью Шамраев, наверное, веками никто не приходил, все больше с чем-то солидным — земли там… драгоценности, а баба Мотря вот затесалась. Эти бусы у нее от матери остались, когда-то страшно модные были. Там еще крестик где-то, бабушка на них цепляла…

— Может, где на дне, — проговорила Милана, устраиваясь рядом с Назаром.

— Может, — ответил он, поворачивая ее к себе так, чтобы разглядеть. Коснулся пальцами цветных, пусть и с годами несколько потускневших бусин, грубыми, шероховатыми подушечками скользнул по Миланкиной подзагоревшей за лето шее и проговорил: — Да, красиво… Я малой еще был совсем, года три-четыре, а почему-то немножко помню. Баба Мотря наряжалась по праздникам… на Пасху обязательно их надевала всегда, а я все за ними охотился. Блестели ярко, хотел себе утащить. Дед Ян очень смеялся, своей пацёрочкой ее называл. Наверное, это единственное воспоминание про него… ну, чтобы прям четко. Хотя ни лица, ни голоса не помню. Но вот это «пацёрочка моя» — как будто в ушах до сих пор.

— Можно я их заберу? — неожиданно и как-то взволнованно спросила Милана. — Подаришь?

— Чего? Тоже хочешь быть пацёркой?

— Та… нет, — смутилась она. — Просто красиво.

— А ты и есть пацёрка. Моя пацёрка, — хрипло сказал он, прижавшись губами к ее виску. — Только учти, лускавки из семьи уйти не должны.

Она удивленно уставилась на него. Назар выдохнул и чуть шевельнул губами, но из них — ни звука не вырвалось. Совсем не так он себе это представлял, но, наверное, лучшего момента уже не сыщешь. Сердце оглушительно забилось — даже она, должно быть, слышала. А потом он все-таки выдавил из груди, в которой только и осталось, что отчаянный стук главной мышцы о ребра:

— Замуж за меня пойдешь, и останутся бусы у тебя, а ты — у меня.

Милана по-прежнему удивленно взирала на Назара, пока осознавала сказанное им. И принимала. И чувствовала, как наполняется абсолютным счастьем, которое еще совсем недавно даже не приходило ей в голову. И была уверена, что у них обязательно все получится.

Она согласно кивнула и деловито заявила:

— А ты учиться пойдешь.

Назар растерянно поморгал, не отрываясь от нее. И до него тоже доходило. Она не сказала «нет». Она сказала…

Сердце сильно-сильно ухнуло.

И он ответил:

— В этом году уже не успею. Можно… можно в следующем. Готовиться же надо.

— Значит, будем готовиться.

— Ты это серьезно, да?

— Ну ты же серьезно…

Он лишь кивнул в ответ. Кивнул и запустил руку в карман шортов, выудив оттуда небольшую округлую коробочку винного цвета. Протянул ей и неловко пробормотал:

— Я вот как серьезно.

Не раздумывая ни секунды, Милана открыла футляр и увидела желтый ободок с небольшим прозрачным камушком. Она подняла глаза на Назара и с улыбкой проговорила:

— Никто никогда не видел мужа моей мадьярской прабабки, но говорили, что она его извела. Не боишься?

— Нет. Я же Кречет. Ты меня приручила. Нельзя приручить и извести одновременно.

Она улыбнулась. Коснулась ладонью его щеки, еще почти гладкой, очертила пальцами брови, крупный нос, рот, провела рукой по короткому ежику волос и выдохнула в самые губы:

— Только не улетай.

— Ну… ты же всегда знаешь, как приманить… У тебя же есть… вабило… — шептал он, не отстраняясь и внимательно глядя ей в глаза.

Милана ответила не сразу. Долго внимательно и задумчиво разглядывала Назара, запоминая. Решала для себя самое главное. Покорять или покоряться. Когда еще это делать, если не в начале нового пути?

— Нет, — наконец, проговорила она негромко и уверенно. — Приманка — это обман…

— А я и взаправду от тебя никуда, Милан. Не… не смогу. Лето закончится, все закончится, а я не смогу. Никогда никому не говорил, что боюсь. А тебе вот говорю.

— Почему закончится? — удивилась она.

— Домой вернешься, — ответил Назар, и в его голосе, кроме этого скупого ответа, было еще много чего, что сразу понималось, само собой: и ее планы, и ее учеба, и ее круг друзей, и то, что он во все это не впишется. Ни в ее семью, ни в ее жизнь. И глубокий, засевший внутри и больно толкающийся в солнечное плетение страх, что он ей не пара.

Его настроение щекотнуло и ее. Она тоже испытывала некоторые сомнения, что родители с первого взгляда безоговорочно примут Назара. Отец, с присущей ему долей снобизма, точно будет сопротивляться. Но и его можно будет переломить, в этом Милана не сомневалась. В ее глазах у Назара было два неоспоримых преимущества, которые она успешно могла разыграть в партии с отцом. Назар был молод, и по здравом размышлении любой бы понял, что если бы стараниями многих людей он не застрял в этой забытой богом дыре, то мог бы представлять из себя вполне завидную для нее партию. Если бы он жил в столице, если бы окончил институт, если бы строил карьеру. В наличии ума Милана никогда не отказывала отцу, в отличие от матери, которая всегда беспрекословно плясала под отцовскую дудку. А потому всего-то и надо объяснить, что всей разницы между ней и Назаром в наличии папы-депутата. Был бы у него такой же, еще неизвестно, кто бы кому смотрины устраивал. Так что, как говорится, берите в дом и воспитывайте зятя. Но на случай, если сразу не сработает, всегда можно воспользоваться тем, что он — Шамрай, правая рука в деле Стаха и прочие бла-бла-бла. Папе должно прийтись по сердцу.

— Вернусь, — со спокойной улыбкой кивнула Милана, — а ты — приедешь. Ты был когда-нибудь в Кловске?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Не-а. Как-то не приходилось.

— Тебе понравится, — уверенно сказала она. — Во-первых, там очень красиво, а во-вторых, там тьма возможностей. А с твоей-то головой…

— Хочешь там жить?

— Конечно! А где еще-то?

Назар усмехнулся и обвел глазами комнату. Ну да. Естественно. Надеяться на то, что ее устроит жить здесь, не приходится, даже если речь о Шамрайской усадьбе. И вместе с тем, Назар Шамрай и сам понимал, что суть одна — хоть эта хата, хоть дом дядьки. Для нее — суть одна. Да и для него тоже. Потому что дикая птица рвется на волю, а здесь все одно не жизнь.

— Принято, — ответил он как-то неожиданно быстро даже для самого себя.

— Точно-точно? — Милана скорчила хитрую мордочку, не отводя от него темнеющих глаз.

— Угу, — донеслось до нее в ответ. А потом Назар достал кольцо из футляра, быстро надел его ей на палец, и она видела, как немного подрагивают его руки. Ее почему-то тоже подрагивали, и от этого было странно, непривычно. Щипало глаза. А после его взгляд снова добрался до ее лица. Он сглотнул, притянул ее к себе, обхватил всю руками и ногами. Полностью. И так и застыл в объятии и тишине, крепко зажмурившись, а она слышала, как сильно продолжает стучать его сердце. Всей кожей чувствовала, каждой частью своего тела — такого неожиданно хрупкого и открытого, когда он ее обнимал. Потому что даже такой — Назар казался ей очень сильным, пусть она понимала, что он тоже открыт до самого конца, нараспашку.

— Так бы навсегда, как сейчас. Насовсем, — тихо шепнул Назар. И почему-то Милана была уверена, что это даже не ей. Это он самому себе.