Зеленое солнце

4

День в их предгорье тоже полнился звуками леса и трав в полях, рокотом речки, шустро убегающей еще ниже и восточнее. Жужжанием пчел и стрекоз, стрекотом кузнечиков и птичьими захлебывающимися голосами. Иногда по трассе промчится машина или мотоцикл. Изредка — кто пешком пройдет. И чем глубже в сосняк, чем дальше от трассы, тем тише и реже следы человеческого присутствия. Но это иллюзия. И в нечищеных сосновых рощах, забитых подлеском, есть свои тропы, а то и грунтовые дороги, которые куда-то, да ведут.

К прогалинам, с выпиленными деревьями, к раскопанным, размытым канавам, к помпам с водой и разрухе — неконтролируемой и жестокой.

И народ здесь — неконтролируемый и жестокий.

И Назар совсем иначе смотрит, совсем другими глазами, чем накануне. Такая в них мгла, что вот-вот затянет.

— Вроде, уговор у нас был, Петро Панасович, а? — медленно говорил он, глядя как удав на кролика на старого Никоряка, у которого все семейство занято на копальнях, даже дети, хотя Шамрай и запрещал несовершеннолетних. — Стах Шамрай за твоего долбоёба бабок отвалил по зиме, от ментов отмазал, свою часть всю выполнил. А нам шепнули, ты опять за старое взялся. На наших пятках намываешь, нам мелочь отдаешь, а что приличного — так у тебя свои перекупщики появились. Что скажешь? Правду говорят или нет?

— А ты мне покажи того, кто такое шепчет, — сплюнул Никоряк под ноги и вынул из кармана мятую пачку сигарет. Прикурил, выпустил в воздух струю едкого дыма и задиристо заявил: — Пусть в глаза мне скажет.

— Павло! — гаркнул Назар, не поворачивая головы в сторону копателей. — Ты язык проглотил? Было? Нет?

Кто-то в толпе, сошедшейся на клондайке, зашелся кашлем. А потом выдохнул:

— Да своими глазами видел, как его жинка товар передавала заезжим на иномарке. Неспроста же, мужики! Все пашут одинаково, а Никоряк вечно мутки мутит.

— Стукач ты, Павло! — зло плюнул кто-то еще.

— Тихо! — гаркнул Назар и снова глянул на Петра. — Ну так как?

— А ты никак с бабой воевать собрался, а, Назар Иваныч? — ехидно спросил тот.

— С бабы твоей и волоска пока не упало. Но это пока, Петро. Так что ты бы поберегся.

— Не пугай. Пуганые мы.

— Бабки за сына вернешь, понял. До копейки. И чтобы мы тебя здесь больше не видели. Шамрай с людьми, которые слова не держат, не работает.

Никоряк зло отбросил под ноги Назару окурок.

— Как он не подавится!

— Ты меня услышал, Петро Панасович. Мужики, чтоб больше на прииски его и всю его ораву не допускали, ясно? — с этими словами Кречет развернулся в сторону минивэна и махнул парням, которые ездили с ним на подобные «воспитательные» мероприятия. Но сейчас и шагу ступить не успел, как его догнал голос младшего Никоряка.

— А ты не охуел, шестерка Шамрайская? Нам жрать что?

Наз обернулся и равнодушно пожал плечами:

— Не мои проблемы. За столько лет при тех бабках, что вам платили, мог бы уже придумать, что тебе жрать.

— Так за что платили-то? За то, что мы сами же спины гнули на своей земле, а Стах отжал? Бать! Ты что молчишь?

— А ты сам-то знаешь, чье жрешь, а, Назар? — подал голос старший Никоряк. — Так же, как и мы, подачками перебиваешься.

— Ебальник завали. Каждый свой хлеб отрабатывает, как знает.

— Вот мы и брали свое!

— Так по-хорошему не свалишь?

— А то что?

Губы Кречета исказила неприятная, кривая усмешка, не коснувшаяся глаз. Те по-прежнему были полны мглы и совершенно нечитаемы. И едва ли кто понимал, что он сделает следующим, но кому есть что терять — тем страшно. Кому нечего — тем страшно вдвойне, потому что Назар и землю сожжет, а будет как Стах велел.

— Петро, угомонись, только хуже делаешь! — крикнул кто-то из толпы.

— Сколько молчать будем?! — отреагировал младший Никоряк. — Пошел нахер отсюда, Шамрайский выблядок! Наша это земля!

И кинулся с лопатой на Назара, за что через мгновение уже летел в канаву от молниеносного столкновения с Шамрайским кулаком. Чвякнула жижа размокшей от воды песчаной почвы. Парень прямо лицом в нее угодил и теперь барахтался, пытаясь встать на ноги, да хотя б на колени.

— Сука! — выкрикнул Петро, побагровев, сорвавшись с места, но парни его скрутили быстро, даже рыпнуться не успел, повалили на волглую землю и прижали к ней мордой вниз.

— Это для скорейшего понимания, — рявкнул Назар, разминая кисть и глядя на мычащего Никоряка. — Еще раз увидим на наших пятаках, блядь, пеняй на себя. Хотел свободной торговли — лес большой. Ищи свою жилу.

— Да вы ж с дядькой и отожмете, если найду, — прохрипел Петро.

На это Кречет ничего не ответил. Только усмехнулся снова, поднял теперь уже не мглистые — острые, злые глаза на мужиков, мрачно наблюдавших за происходящим, но не лезших на рожон. Не потому что Шамраи были правы, а потому что знали — никуда ты от них не денешься. Все ими схвачено. И если кто действительно месторождение новое в этих лесах найдет, туда очень быстро зайдет это чертово семейство, потому как хрен скроешь. Едва к другим скупщикам пойдешь — сразу и прижмут вопросом, где взял. Некуда здесь идти, кроме Стаха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Были в их положении и плюсы. Их крышевали, обеспечивали им более-менее приличные условия на копанках, в случае проблем — приходили на помощь. Сколько намыл — все твое. Но за блага приходится платить. В данном случае тем, что хрен продашь за ту цену, которую хочешь. Продавай за ту, что дадут. Не устраивает — вали. И похрен, что за янтарь такого качества, да еще иногда и зеленый, водившийся в их краях, в отличие от большинства других месторождений, 4–5 тысяч условных единиц на черном рынке получить можно. Стах сказал 3,5 — и не прыгнешь ты выше. Посторонних здесь Шамраи не терпели. И договор с ними был скреплен если не кровью — то куском хлеба для собственных детей, а иногда такое даже важнее.

Это знал Стах. Это знал Назар. Это знал Никоряк. И каждый из всех, кто хмуро смотрели на избиение обоих «бунтовщиков», предназначенное преподать урок остальным, чтоб неповадно было. А наказали их жестко.

После парни погрузились по своим машинам и свалили. Настоящая банда.

Платили им хорошо, но и поручения выполняли они не самые безобидные. Часть из них официально работала в охране на нескольких точках, которые держали в городе Шамраи. Еще часть — Назар привел из спортклуба, в котором занимался сам. Не хочешь гнуть спину в поисках солнечного камня — умей чистить рожи. В любом случае за нормальный заработок придется потеть, и не только от жары. Назар эту истину усвоил с младых ногтей. Еще с того самого времени, как Стах уберег его от колонии, а потом отправил в армию — «учиться уму-разуму». Там научили.

Ну и дядька добавил. Назар не лукавил, когда говорил, что каждый свой кусок он отрабатывал. Его жизнь из них и состояла, из этих кусков. Кусочничал, перебивался. И искренно считал, что только того и стоит. Куда выше-то, даже если мужичье на клондайке прозвало Кречетом?

Он мчал по грунтовке к трассе последним. Остальные вырвались вперед, но Наз поотстал. Нужно было заехать еще на другие участки, где дела шли гладко. В итоге в город добирался один, да еще и объездными путями. На скупке сегодня не он, потому можно и не спешить. Рука, черт подери, ныла — сбил костяшки. Привычно, что тут непривычного-то, но и приятного — что?

А потом увидел ее.

Панночку. Милану. Гостью Стаха.

Верхом на белой кобылке, по грунтовке, ему навстречу. Волосы собраны в хвост, выпущенный вдоль спины над застежкой брендовой бейсболки. Джинсы, завязанная под грудью рубашка, чтоб плечи не сгорели. Обувь по всем правилам — чтоб плотно ногу обхватывала. Такая ладная, сдуреть можно. И держится уверенно как для городской. Хотя разве может такая как-то иначе.

Назар притормозил, высунулся из окошка машины и только после этого увидел, что следом за Миланой скачет и Станислав Янович. Что-то кричит ей вслед, отчего она хихикает. А потом они оба замечают его и тоже замедляют лошадей.

Стах никогда в это время не ездил верхом. В жизни среди рабочего дня, среди рабочей недели не ездил, разве что когда приезжают их польские родичи или еще какие… высокопоставленные.

«Ну а она тебе чем не высокопоставленная?» — хмыкнул сам себе Назар, вспомнив прием и радушие, какие Шамрай-старший редко к кому проявлял.

— Привет! Ты с пятака? — бросил Стах, когда они подъехали друг к другу вплотную.

— Да, закончил все.

— На Змеевке решил проблему?

— Решил.

— Хорошо. Если еще что возникнет — сообщай.

— Угу.

И разъехались. Она даже не глянула. Не успел двинуться, как уже что-то звонким своим голоском спрашивала у дяди Стаха. Обернулся сам на этот голос, а там — высоко поднятая голова, длинная шея, прядка волос, подхваченная ветром. Ровная спина. Тоненькая талия. И… охрененные ноги, которые обхватывали лошадиный круп. Просто охрененные ноги.

Он видел ее накануне вечером, да и этим утром.

Вчера из дому выходил, топал в гараж, а она… на балконе. И в полотенце. Нет, там и видно ничего не было. Джинсы и махровая пушистая ткань, которой она обернулась, как одеялом, но Кречет оторваться не мог. Одна мысль, что мокрая майка, под которой никакого белья не угадывалось, снята, и это полотенце — даже не одежда, прошибла током по позвоночнику и ниже пояса.

Она задрала голову и смотрела в небо, и мелкие дождинки ложились на ее кожу, на волосы, впитывались махрой. Наз забыл, как дышать, боялся пошевелиться, спугнуть боялся. И дальше идти не мог, как магнитом прилепило. Интересно же? Так и стоял в тени высокого грецкого ореха под серым, едва начавшим светлеть, но все еще без ясных синих прогалин небом, пялился. Аромат роз окутывал их обоих, из него не было никакого спасения. И будто околдовал, лишил воли. Не пускал с этого места. Панночка и не видела ничего. Улыбалась чему-то своему, о чем он понятия не имел и даже не знал, хочет ли знать. А потом с той же улыбкой ушла в комнату, скрипнув балконной дверью.

И он тоже заставил себя уйти. Дел еще невпроворот, а тут эта…

Наутро ноги уже сами понесли его под балкон Миланы. Ранняя рань, еще даже прохладно. Спят все, в доме только-только начинает негромко копошиться обслуга, он же успел сгонять на клондайк, расставить патруль. Ему хорошо, мать уехала в областной центр на обследование, будет только к следующей неделе, вот никто и не донимал вопросами или просьбами. У него есть Тюдор, который ждет тренировки. Они никогда не начинали охотиться раньше середины июля, но с кречетом нужно было заниматься каждый день. Почему под панночкиным балконом?

Нет, ну а где? Они всегда на этой лужайке. И ничего в том нового нет.

И все равно, что дверь балконная приоткрыта — как вчерашнее полотенце, закрывающее тело, но не дающее покоя.

И не суть важно, как зашлось сердце, когда Милана вышла не иначе как на его голос. Сонная, растрепанная, в невесомой светлой короткой ночной сорочке на тонких бретельках и с разрезом на ноге, открывавшей бедро почти до самой линии бикини. Хоть в рекламу женского белья ее. Или там, в «Playboy».

Тюдор, взметаясь вверх, пролетел совсем близко от нее, но ее это не испугало и, вроде, даже не удивило. Она только улыбнулась то ли ему, то ли утру. И наблюдала за полетом, совсем не видя его, стоявшего теперь куда как ближе к балкону, чем накануне. Назар не выдержал. Достал приготовленное вабило — чучело голубя с привязанным к нему куском мяса, туда, где должна быть голова. Махнул им в воздухе несколько раз, выставив вперед руку в перчатке. И Тюдор ломанулся вниз за своей добычей. Следом за ним и Милана опустила голову, наконец наткнувшись на него взглядом.

Ох и глазищи. С ума сойти можно. Она что-то спрашивала, он односложно отвечал, вдруг осознав, что сегодня с кречетом не тренироваться, а красоваться пришел. А когда она снова ушла, остался на лужайке под окном с чувством, что выглядит идиотом, который и разговаривать толком не умеет.

«Ромео рудославский», — мрачно подумал он, и настроение его покатилось вниз. А потом еще и Никоряки добавили со своей хитрожопостью.

Но глядя вслед им с дядькой, умчавшимся верхом ниже по грунтовке, в сторону леса, Назар снова чувствовал то же самое. Как разряды тока по позвоночнику прошибают от ее вида. И понятия не имел, что это такое и что с этим делать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Следующий день он продолжал наблюдать, всерьез не приближаясь, но и не выпуская Милану из виду, словно бы проверяя собственные реакции. В дядькином кабинете — запах ее духов. И потом на лестнице, когда он поднимался следом за Стахом за какими-то бумагами в его комнате, с которыми нужно было сгонять в область и заодно мать там проведать.

Потом столкнулся с ней, когда она шла в столовую завтракать, а он — из дома, наружу. Назар вместо приветствия пробубнил что-то нечленораздельное, а она и бровью не повела. Кивнула молча и пошла себе дальше, будто его и не было.

Со стороны наблюдал за ее балконом, на котором она иногда мелькала. И прислушивался. К голосу. Привыкал, как тот кречет должен привыкнуть к голосу того, кто его приручил.

А в пятницу утром застал ее с книгой.

В парке.

В садовом подвесном кресле-коконе, как какую-то фею в капельке росы.

В коротких шортах, очередной маечке, в которой слишком сложно игнорировать высокую девичью грудь и ложбинку, видную в вырезе.

Она забралась в кресло с ногами, удобно устроившись на подушке кораллового цвета, а ее шлепанцы валялись под конструкцией, на траве.

«Дюймовочка-переросток», — подумал Назар Иванович и сам не понял, как оказался возле нее, уставившись сверху вниз на ее макушку, пока она не подняла голову.

Несколько секунд молчала, ожидая, что если этот лесной человек подошел, то объяснит зачем. Но Назар ни звука не издавал, и заговорить пришлось ей.

— Что? — коротко бросила Милана.

— Читаешь? — отмер Кречет.

— Ну не радио же слушаю.

— Угу.

Он снова засопел носом. Потом зачем-то обхватил пальцами металлический каркас, на котором висела «капля». И выдал новый вопрос:

— И что читаешь?

Ее брови невольно дернулись в удивлении. Она почесала острым ноготком лоб и сообщила:

— Книгу.

— А…

Какую книгу она читает, Назар спрашивать не стал. Просто наклонился, потянулся к томику и перевернул, не забирая у нее из рук, чтобы обложку разглядеть. Милана почти открыла рот, чтобы возмутиться подобным самоуправством, но взгляд ее остановился на кисти его руки. Яркие свежие ссадины были слишком заметны. Бровь ее снова дернулась, она подняла голову и посмотрела Назару в лицо. Тот резко отдернул ладонь, моментально сообразив, что конкретно ее так подбросило. И, тоже не отрываясь от ее глаз, криво усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, которое было непривычным, незнакомым и, чего уж там, поставило его в положение слабого.

— К-хм, — кашлянул Кречет. — Ладно…

— Это все? — насмешливо проговорила она.

— Все!

И оторвался от каркаса, сунув разбитые, только начавшие заживать, но еще воспаленные пальцы в карманы шортов.

«Милые кости», — мелькнуло в его голове название книги, когда он спешно покидал поле несостоявшегося боя. И мрачно подумал, что и правда дебил.

«Милые кости» — роман 2002 года американской писательницы Элис Сиболд, ставший бестселлером» — гласила статья в Википедии, которую немедленно разыскал Назар, добравшись до нормального вай-фая в большом доме, решив воспользоваться советом Миланы и посмотреть в нете. Но не про цветы. А про эту дурацкую книжку, которую она читала.

Что-то девчачье, но, вроде как, с идеей.

В библиотеке дядьки ее, конечно, не было, он бы помнил, потому как читал все, до чего дотягивался. Назар быстро качнул роман в память телефона и только после этого проследовал к Шамраю-старшему, который наверняка уже заждался.

— Доброе утро, дядь Стах, — поздоровался он, сунувшись в двери по своей привычке не стучась.

— Привет, — отозвался Шамрай, поднимая голову от очередных бумаг. — Ты припозднился. Все в порядке?

— Как обычно. Так вышло. Сам как?

— На боевом посту, — развел руками Стах, пружинисто поднялся на ноги — засиделся и сделал пару шагов к окну. — День опять жарким будет, давно такого лета не бывало.

— И еще только июнь, что дальше будет… Мы давно с тобой никуда не выбирались, может, съездим на ночную рыбалку, а?

— А почему бы и не да, но об этом позже подумаем — повернулся к Назару Станислав Янович и перешел на деловой тон: — Сгоняй в Перевальный, забери мотопомпу и отвези в Ясень. Да, и Шинкоренко предупреди.

— Хочешь сегодня поставить? — Назар подошел к Шамраю ближе, остановился у подоконника и положил на него обе ладони. Теперь они были плечом к плечу. Оба высокие и статные, но так мало похожие друг на друга. Дядька казался тоньше и был немного ниже племянника, что, впрочем, нисколько не умаляло его мощи и какой-то породистости, которой обоим было не занимать. И в который раз разглядывая Назара Шамрая, Стах задавал себе один и тот же вопрос: почему он? Почему этот парень? Дурной, горячий, с порченой кровью и согнутый в бараний рог лично им — почему он? Именно он единственное, что осталось у него рядом. Наследник? Да черта с два.

Взгляд Стаха привлекло какое-то движение в окне, и он повернул голову, увидев Милану, со скучающим видом бредущую из парка в сторону дома. Опять в этих крохотных одежках, сообразных ее возрасту и времени года. И четвертый день подряд ставившая его в тупик, потому что он совсем не понимал того, что ощущает, глядя на нее. Что-то странное, что-то из того времени, когда он чувствовал себя очень живым и счастливым. Он тоже положил пальцы на подоконник и внимательно вгляделся в девушку.

И вовсе не видел, что в это же самое время очень похожим взглядом, откровенно раздевающим, горячим и дурным, на Милану смотрит его собственный племянник. Между ними было немало общего, между этими их двумя взглядами. В основе каждого из них неожиданно оказался… голод. Голод по чему-то большему, чем то, что можно себе позволить.

Она, между тем, поправила очки от солнца на макушке, которые то и дело норовили слететь, затем одернула шорты, вероятно, врезавшиеся ей в задницу — сочную и подтянутую. А потом замельтешила своими стройными ножками через двор на террасу.

Стах выдохнул.

И услышал голос Назара, пробившийся к нему откуда-то из его реальности:

— А она надолго?

— На все лето, — заставляя себя отвернуться от окна, ответил старший Шамрай, — у нее каникулы.

— Учится где-то?

— В университете на юридическом.

— Ясно, — Назар кивнул и глянул на дядьку: заметил или нет? Наверное, вряд ли… — Так что там с помпой? Сегодня ставить?

— А нахрена откладывать? Ждать, пока старая развалится? — Стах вернулся к столу. — Так что дуй, не теряй время.

Назар и не терял. Он вообще никогда не был склонен к тому, чтобы тянуть с тем, что можно сделать быстро. Пронестись мимо гостиной, где реально теперь стоял запах панночкиных духов, оставшийся после того, как она прошла в свою комнату. Выбросить его из головы, этот запах, дурманящий голову. И вид ее голых рук. Заскочить к себе — за ключами от машины и документами. И вперед, в Перевальный. Чтобы дорогой, уткнувшись в собственные сбитые костяшки, лежащие на руле, вдруг вспомнить: учится на юридическом, приехала на каникулы, читает «Милые кости». Шамрай. Куда ты лезешь, блядь?!

В Перевальном он был к обеду и справился быстро, часам к трем. Жрать в поселке не стал — сначала в Ясень, по пути заскочив к Шинкоренко. Тот изъявил желание ехать с ним, чтобы на месте уже все и проконтролировать. За техническую сторону процесса отвечал он, этот немолодой уже, но очень основательный мужик. И пока Кречет жевал в машине переданные Шинкоренковской женой пироги, потому как «куда голодному, не обедамши ехать, на вот», тот командовал рабочими, подключавшими оборудование. А пообедав, присоединился к остальным — как раз вели свежую канаву, на которой планировали новьё испытать, и нужно было вкапываться. Еще через час мотопомпа выбила водой первый пласт грязи, жижи и камней, и технарь наконец угомонился.

«Ну вот, другое дело!» — довольный собой, упал он на соседнее сиденье. Грязные, потные и уставшие, они добрались до Рудослава, когда уже темень стояла.

А въехав в ворота имения, Наз слегонца подофигел, потому как, судя по звукам, обитатели большого дома на ушах стояли — так сильно гремела музыка на всю округу. Да и судя по количеству машин у террасы, Стах принимал гостей, вот только… Когда такое было-то?! Пытаясь поднять челюсть, оказавшуюся в районе тормозов, Назар высунулся из машины и кивнул одному из охранников, торчавших во дворе:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Кость, это шо за нахрен?!

— Да это у Миланы Александровны вечеринка.

— Какая вечеринка? С кем? Она ж только приехала! — «Александровна, значит…»

— Станислав Янович гостей позвал, ей же с кем-то тут два месяца общаться надо, — пожал плечами охранник, и Кречет хмыкнул. Ну да. У Стаха времени столько нет, мать в отъезде. Сам Назар — так себе компания.

Наверное, потому его и не позвали.

Что ему там делать?

Наверное, это разумно. Столичная же, наверняка не привыкла к глухомани. Вот только… С кем и о чем такая, как она, может тут дружить?

— А кто хоть приехал?

— Мэра Голованова сын, Андрей Пономарь — приятель покойного Дмитрия Станиславовича, сестры Иваненко, которых батя директор «Агро-Опта». Эти, с винодельни, ну детишки. Аня Слюсаренко. Ну и так… по мелочи… с фабрики там, из вашей школы…

— Слюсаренко, говоришь, Аня?

— Ну да. У ней же батя теперь в горсовете, а не просто директор рынка. То чего б и не позвать, раз мажорская вечеринка для столичной Барби, — Костя хохотнул, будто бы сам повеселился от собственной шутки, но Назару этот смешок совсем не понравился. Он нахмурился, и этого взгляда было достаточно, чтобы охранник заткнулся, а улыбка на его лице стала застывшей маской.

— Хлебало завали, понял? — медленно сказал Назар.

— Да я ж ничего такого.

— Вижу я, как ты ничего такого.

С этими словами Шамрай вдавил педаль газа, тронувшись с места в сторону гаража. И пытался отделаться от идиотской мысли, что его на этой вечеринке как раз и нет. В принцессином обществе — нет. А ведь он — единственный племянник Стаха Шамрая. И ближайшая родня. Но его даже не поставили в известность, что тут что-то планируется на сегодня, куда уж приглашение вручить.

Черт.

Головановский сынок — избалованное говно, которое мнит себя великим боксером, а по сути все бабки, что его батя вбухивает на тренеров и соревнования, просто уходят в черную дыру. Пономарь — нарик, торчок со стажем, но зато крутится у кормушки в горсуде. Девки Иваненко — тупые шлюхи, которые были бы обычными сельскими давалками, если бы их папаша не был директором довольно прибыльного аграрного предприятия, а сами идиотки — выгодными в области партиями. А Аня… Аня его одноклассница, они полжизни дружили и тусили в одной компании. Для Ани он — ровня. Для Аниного отца — Шамрайский племянник и правая рука.

Черт.

Назар выругался.

В гараже никого уже нет. Шофер давно отпущен. Духота и тишина, если бы только тупое туц-туц не пробивалось со двора. Хотелось пить, под сидением по обыкновению валялась бутылка воды. Два глотка. От самого себя противно. У мажоров вечеринка, а он из канавы вылез. От него разит по́том и единственное желание — поскорее убраться куда-то подальше, где не слышно.

— Черт, — выдохнул Назар, пролив на себя несколько капель воды.

— Привет! — послышался веселый голосок у него за спиной.

Он вздрогнул и обернулся.

Будь она неладна.

— Аня? Ты чего тут?

— Увидела, что ты приехал, — Аня сделала несколько шагов к нему, но остановилась. Оперлась на машину. — Я на террасу вышла, мама контрольный звонок устроила, — хихикнула она. — Ну и засекла твой бусик. Ты неисправимый трудоголик! Все гуляют — ты пашешь.

— Зато вам не мешаю, — пожал он плечами. Аня всегда была довольно миловидной, а сегодня выглядела прямо очень хорошо. Волосы распустила и завила, и теперь светлые волны ложились на плечи, не прикрытые ничем, кроме тонких шелковистых бретелек сарафанчика. Пестрого и обрисовывающего ее фигурку, а Ане было чем похвастаться. Она была невысокой, хорошо сложенной, хоть и немного приземистой, и оттого иногда казалась чуть плотнее, чем была на самом деле. Но это ей даже шло, совсем не портило. А некоторые в Рудославе так и вовсе заглядывались — кровь с молоком девка. Розовощекая, пышущая здоровьем. У нее были крохотные ладошки и уж совсем детский размер ноги — предмет вечных шуток друзей. Ей было непросто подобрать обувь, но сейчас, в босоножках на высоких каблуках, явно не из «Детского мира», она казалась выше и стройнее. И мордашку подкрасила. Явно расстаралась, думая, что Назар будет на вечеринке, тут и к бабке не ходи. И самое мерзкое в их ситуации — то, что он все это понимал и все это его совсем не трогало. Скорее вызывало раздражение. Не по жизни, а именно сейчас.

Взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что она навеселе — ей и немного алкоголя было достаточно, чтобы захмелеть. Да и на машину, наверное, оперлась, чтобы стены не шатались.

— Ты иди веселись, я реально устал как черт, — проговорил Назар и запихнул бутылку назад в кабину.

— Да с кем там веселиться, — махнула она рукой. — Тут и то интересней.

— Чё?

— Голованов окучивает младшую Иваненко, чувак с винодельни шуршит вокруг вашей гостьи, Дрон как обычно накачивается бухлом, — Аня переместилась на полшага ближе к Назару. — Слушай, а эта ваша… откуда она вообще взялась? Родственница?

— Понятия не имею, но не родня точно. С винодельни — Остап, что ли? — оживился Кречет, во всех красках вообразив себе этого Диониса, подбивающего клинья к Милане. — Руки распускает?

— Ну это точно не мои заботы, чтобы я за его руками следила, — опять хихикнула Аня и оказалась совсем близко от Шамрая. Пошатнулась на каблуках, отчего ее волосы легонько коснулись его обнаженной кожи у самого плеча с причудливым рисунком татуировки. Ойкнула и ухватилась за локоть Назара, удерживая равновесие. Он от неожиданности вскинул руки и поддержал ее, а впрочем, даже если бы у него было время подумать — все равно бы не позволил грохнуться — девушка же. Глупо улыбнулся и сказал:

— Шо? Опять развезло, да?

— Там и попьянее меня есть, — снова махнула она ладошкой в сторону дома, откуда по-прежнему шумело весельем, и подняла на него глаза. — Назар, а я тебе ни капельки не нравлюсь?

Его лицо сделалось каменным. Кажется, шевельнет хоть мускулом — пойдет трещинами и осыплется глыбами. Она первый раз спросила прямо. А он ведь знал, что однажды это случится. На всякий случай чуть отодвинулся, завозился в кабине бусика, вытаскивая оттуда документы, рубашку, что-то еще, и, не глядя на нее, пробубнил:

— Ань, ты фигню-то не говори. Мы ж друзья. Дружил бы я с кем-то, кто мне не нравится?

— А я, может, замуж за тебя хочу, а не дружить, — задорно заявила она, подбоченившись.

Он повернулся к ней. Заглянул в глаза. И кроме задора, разглядел там еще что-то такое, что заставило его очень спокойно сказать:

— А я жениться не хочу, а для остального ты не подходишь.

— Ой, какой серьезный, — рассмеялась она, — аж страшно. Больно ты знаешь, для чего я подхожу, а для чего нет.

— Знаю. Знаю, что не собираюсь тебя на всю жизнь обижать. И потому лучше спать пойду, а ты возвращайся на праздник.

— Ну и вернусь, — кокетливо усмехнулась Аня и развернувшись, неторопливо потопала обратно к большому дому. Он некоторое время смотрел, как она виляет задницей — неуклюже, спьяну, но в полной уверенности, что это выглядит сексуально. После прикрыл глаза, успокаиваясь. Жгло под кожей, разъедало душу, шевелилось, будто живое, чувство неудовлетворенности жизнью, отношением Стаха, людьми, собой. Собой особенно. Как будто не свое место занимает. Чужое.

Чужое и есть — Мити Шамрая.

Митьке он пацаненком в рот заглядывал, поскольку тот был старше, а младшие всегда за старшими тянутся. Восхищался им. Бегал хвостиком. И за Митей, и за дядей. Завидовал. Мечтал о том, вот бы и у него был отец, как Стах, чтоб его так же любили. И на долгие годы уверовал в то, что та крамольная мысль и убила Стахового наследника. Подменив вообще все на свете и навязав каждому из них чужие роли. Его так и не полюбили, так и не разглядели, а он — сильнее всего на свете хотел быть хоть немного… утешением. О том, чтобы стать отрадой — даже не смел надеяться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Митька… Митька был талантливый. Говорил на трех иностранных языках, учился в лучшем вузе страны, на фортепиано играл шикарно, а главное — любил это дело. И мог иметь блестящее будущее. Если бы не та роковая трагедия, в один момент отнявшая у каждого из них кусочек привычного мира и собственной души.

Всех коснулось. Даже матери, чьи глаза в день гибели дядиной семьи от безысходной черноты горя в миг загорелись зловонным огоньком алчности: Назарчик, это ж мы теперь единственные родичи Сташека, получается, понимаешь? Это ж все теперь кому, если не тебе?

Как ему противно было тогда. Как мерзко.

Не его роль. Не его жизнь!

Будь он кем-то вроде Мити — был бы в доме, с Головановым, Остапом Наугольным, Пономарем… с Миланой. Получается, и с ней тоже, потому что весь этот балаган — чтобы столичной девочке не было скучно, чтобы было с кем погулять. Стах предусмотрителен, предупредителен и радушен. Уж Назар-то знал. Видел и далеко не первый раз. А его удел — мотопомпу в канаве на клондайке заменить, Никорякам морду начистить. Новый пятак посмотреть — в камнях он разбирался, схватывал быстро. На охоту сопроводить, но теперь все реже. Стах после ноябрьской соколиной охоты предпочитал один на один с Бажаном — классической ружейной развлекаться.

Как там Петро сказал? А сам-то ты знаешь, чье жрешь?

Он ведь был уверен всегда — свое. Свое, потому что он правая рука, потому что на кого еще надеяться, потому что ему доверяют. А выходит, что в дом на вечеринку его не позвали, хотя он про каждого идиота в этой компании всю подноготную знает. Аристократия, блядь, рудославская. Один он — байстрюк. Да еще и уголовник малолетний.

Слюни на девочку пустил? Утрись. Не про тебя девочка.

Назар мрачно хохотнул, вышел из гаража, запер его и напрямик по газону через подворье поплелся в свой с матерью дом. Как хорошо, что ее не было. Дерьмово, что из-за здоровья, но хорошо, что здесь, сейчас — ее нет. Не преминула бы влезть снова в мозги с вечным нытьем: ну и что, что не звали? Не прогонят же!

Она всю жизнь прожила из принципа «не прогонят же». И ничего своего не имела, кроме сына, которого нагуляла от женатого мужика, испортившего ей будущее. Назару всегда было жаль ее. Из-за себя. Потому что не появись он, черт его знает, как бы сложилось. Быть может, она была бы добрее и бескорыстнее? И никто никогда не слышал бы ее причитаний: соблазнил, обещал, обманул, бросил.

Ляна была молоденькой студенткой Левандовского университета, по классике жанра влюбившейся в препода. Препод — тоже по классике, но совсем другого жанра, ее обрюхатил, но ушел в несознанку и ответственности на себя не принял — у самого было семейство с двумя дочками и любимой супругой. Сама, дескать, виновата.

Потом был академ. Декрет. Перевод в другой вуз. Попытки что-то из себя изображать. До тех пор, пока Ляна не бросила учебу окончательно. Сначала на нее махнул рукой отец, после Стах — позволил жить как живется, раз на большее сестра оказалась не способна. Все равно он в Рудославе почти не бывал, все больше они с Ириной в Кловске обретались. А Ляна изображала из себя эдакую помещицу в отцовской вотчине, из которой и получила-то — часть прибыли от унаследованных акций и этот дом, утопающий в розах.

Но даже в нем Назар не чувствовал себя на своем месте, как будто бы должен был проживать совершенно другую жизнь. Все надломилось в тот день, когда на его шестнадцатилетие на их пороге появился отец. Да, именно тогда. Не раньше. До этого он принимал вводные — как свою данность, в которой семья состояла из матери, любимого дяди, двоюродного брата и тети Иры, которая старалась быть к нему справедливой и не сильно разделяла их с Митькой. После этого — мир пошел трещинами. И каждый переживал свой собственный Армагеддон.

Дом встретил его тишиной и покоем. Здесь не было слышно музыки, гремевшей с террасы. Задний двор. Дальше парк, за парком лес. Неподалеку вольер с Тюдором. Принять душ, смывающий этот день и жару, переодеться в чистое. Собрать все, что больше не наденет, в корзину с грязным бельем.

В холодильнике банка пива. И можно пожарить картошки на ужин. Потом лечь спать, потому что рубит на ходу. На часах почти полночь. Ему вставать в три и ехать на клондайк. Потом, если днем дел не появится, как сегодня, то можно перекемарить позже. Устал как собака, нахрен. Какие могут быть еще мысли? К чему мысли? Не думать. Костя правильно сказал — столичная Барби. А он все «панночка», «панночка». Она даже и не смотрит, все правильно. У Остапа Наугольного явно и язык лучше подвешен, и зарабатывает неплохо, и голова на плечах. И он уж точно куда лучше Голованова или Пономаря.

Кречет перевернулся на другой бок. Взял телефон в руки, подсветил экран — 00:22.

Элис Сиболд. Милые кости.

«… когда меня убили, мне было четырнадцать лет…»

А наутро каждый ловил свой собственный отходняк.

Кто-то после ночной пьянки-гулянки.

Кто-то после обслуживания данного мероприятия.

А кто-то — после поездки на копальни еще до света.

Пружинистым шагом Назар Шамрай пересекал двор, закрыв глаза очками от солнца. В черной футболке, выгодно подчеркивавшей его широкие плечи и узкий таз, шортах и кроссовках. Сейчас — Тюдор. Дальше — спать. Потому что ночные чтения еще никого не доводили до добра.

И он бы обязательно выполнил свой план без промедления, если бы не одно обстоятельство, в это самое время показавшееся на террасе. В слитном купальнике шоколадного цвета с одной широкой бретелью и парео, повязанном так, что оно выглядело короткой юбкой с замысловатым бантом на талии. В руках шляпа с широкими полями. Милана… Александровна, мать ее! Вид у нее, будто и не было накануне бурной вечеринки до рассвета. На билборд ее такую размести — все шею сломают.

Она неторопливо спустилась по ступенькам, обогнула угол дома и направилась прямиком к бассейну. Ничуть не смущаясь тем, что после вчерашних развлечений здесь было еще безлюдно и тихо. Слишком рано для начала нового дня.

Назар сглотнул, разом позабыв о вчерашней мантре про слюни. И двинулся в том же направлении, выбросив из головы, куда шел. Куда ноги понесли, туда и потопал.

— Привет! — крикнул он ей еще на подходе, издалека, чтобы заметила.

Милана повернулась и осмотрела его с головы до ног, чуть склонив голову на бок. Экземпляр был все-таки любопытный. Но не более.

— Привет, — вяло сказала она в ответ, скинула парео и присела на один из шезлонгов, на котором уже был привязан коврик и лежало полотенце.

— Чёт ты рано после вчерашнего. Жаворонок, что ли?

— А что?

— Гудели долго.

— Лично у меня — каникулы, — пожала плечами Милана, легла и накрыла лицо шляпой.

— Порядочные люди после такого по стеночке за минералкой ползают, — не отставал Назар. — Или ты уже коктейлем каким похмелилась?

— Мне нравится быть непорядочной, — раздалось из-под шляпы, с которой разговаривать было, по крайней мере, странно. Разворачивайся да уходи. А он отчего-то так и стоял, сунув кулаки в карманы. И глядел — оторваться не мог. Потому как и кроме мордашки было на что посмотреть. Слишком уж было…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Резко вспомнилась ночная Анькина болтовня про Остапа Наугольного с винодельни. Вчера не все разъехались, кто далеко живет — после пьянки остались. Тачка Наугольного на месте как раз, значит, здесь. Назар перевел дыхание и отстраненно спросил:

— И как тебе наши? Никто не обижал?

Милана приподняла шляпу, успела заметить его взгляд в районе собственных ног и хмыкнула:

— А что?

— Ну если вдруг чего… ты говори, я решу.

— Я даже могу представить — как… — равнодушно проговорила она и снова накрыла лицо шляпой. Назар заставил себя выдохнуть. Чертов взгляд не отводился, хоть она и заметила, хоть и было стыдно. Ужасно стыдно и невозможно не смотреть. Ноги, линия бикини, выпирающая грудь, которая из-за тоненьких рук казалась еще больше. Сдуреть можно. Хоть в бассейн прямо в одежде сигай. А что? Жара же!

— Угу, — отозвался Назар, резко отвернулся и ломанулся подальше отсюда. Потому что это ненормально, когда мысль затащить живую чужую и почти незнакомую девушку куда-то в укромное место и там наконец попробовать, какая она на вкус, под губами и языком, какая на ощупь под пальцами, начинает через несчастных четыре дня казаться вполне приемлемой.

На ходу вытащил телефон и набрал Лукаша.

— Ты на дежурстве? — без приветствия рявкнул он.

— Э-э-э! Полегче! Может, поздороваемся для начала? — отозвался тот сонным голосом. Значит, не на дежурстве. У обычных людей — выходной. Это только он в режиме нон-стоп крутится.

— Через час буду в спортклубе, подъедешь? — проигнорировал его замечание Наз.

— Во припекло! Да буду, буду, все равно разговор есть.

Да. Да, черт подери. Пусть говорит, о чем хочет. Хоть всю душу вытрясет.

Только б голова не взрывалась от недосыпа. И яйца б поменьше мешали от недотраха. Надо было найти какую-то девчонку из своих подружек и выпустить пар, но как-то не до того, да и раньше не было необходимости. Назар в принципе считал себя достаточно холодным в том, что касалось секса, и за каждой юбкой не бегал. Было у него несколько приятельниц, с которыми можно весело провести время, тем и ограничивался. Ему вполне хватало и на приключения не тянуло. Он так упахивался на работе в своем бешеном, почти нечеловеческом ритме, выполняя всю черную работу, чтобы чистые оставались чистыми, что иногда на баб совсем сил не оставалось. А потому и не страдал, хотя ему вслед половина Рудослава женского полу облизывалась. И поди ж ты… из-за кого крышу рвет. Вот так резко, сразу, с первого дня, с первого взгляда, черт подери.

Но вместо того, чтобы искать, кого срочно трахнуть, Назар поперся тягать штангу в тренажерке и достигать умиротворения путем душеспасительной беседы с Лукашем. Явился первый, переоделся. Ушел в зал. И уже делал разминку, когда подтянулся его закадычный еще со школы товарищ, почесывая грудь — сонный и довольный жизнью.

— Не выспался, что ли? — буркнул Назар, глядя на него и не прекращая кардио на беговой дорожке.

— Не выспался, — беззаботно буркнул Лукаш и уселся на скамью пустующего тренажера, устроив себе наблюдательный пункт за Назаром.

— Что так?

— Полночи слушал, какой ты придурок.

— Надька?

— Ну а кто? — Лукаш задумчиво почесал щеку, заросшую щетиной. — Ей среди ночи Аня звонила, рыдала. Что у вас произошло? Надя говорит, ты ее вчера обидел сильно. Ну вот нахрена ты, баба же все-таки. С детства дружим. Не можешь, что ли, по-человечески?

— По-человечески — это как? Трахнуть ее бухую в гараже, куда она приперлась, когда я среди ночи с работы приехал? Зашибись понятия человечности у вас!

— Придурок, блядь, и есть, — скривился Ковальчук и рыкнул на подвалившего чепушилу-недомерка с просьбой освободить тренажер: — Глаза разуй — я занимаюсь!

— Полегче, мужик! — поднял вверх руки мешавшийся чудик и попер в противоположную сторону. А Назар соскочил с дорожки и взялся разминаться перед основными упражнениями.

— Ходит за мной который год, ходит… будто выпрашивает, — проворчал Назар. — Вот ты говоришь — дружим. Я дружбу иначе понимаю.

— Значит, херово объяснил, — в тон ему буркнул и Лукаш. — Хотя и не понимаю, что ты нос воротишь. Типа лучше здесь найдешь. Но хрен с тобой, твое дело. Девку мучить перестань.

Назар, в этот момент делавший наклоны, резко разогнулся и глянул на друга. Потом свел брови на переносице и проговорил:

— Вы ведь с Надькой со школы вместе. В академии учился — так вы друг к другу мотались. Ты к ней вернулся, возле нее осел. Так?

— Ну и?

— Это потому что лучше искать поленился? Или потому что она — лучше всех?

— Так поговори с ней раз и навсегда. Не дура ж она! Поймет.

— Хрен она поймет. Такие, как она, никогда не понимают. У нее любовь в жопе играет — ото и все, — Назар глухо выдохнул и потянулся, глянул на Ковальчука, тот все так же лениво наблюдал за ним. — Я бабу хочу, чтоб… чтоб не вздохнуть без нее, понятно? А с Анькой наоборот все, смотрит своими глазами умоляющими — и прям воздуха не хватает, она отбирает. Я ее пальцем не тронул, Лукаш. Нельзя так, неправильно. Для нее это будет другим, чем для меня, она ждать начнет, надеяться. Да и не хочу я ее, других баб полно, кому просто по приколу, чтоб потом без претензий. А она твоей Надьке жалуется на то, чего нету. Я вчера упахался до полусмерти — что мне ей было объяснять? Что у меня на нее не встанет?

— А ты меньше паши! — сердито громыхнул Ковальчук, и тон у него сейчас был таким, каким он на работе общался с «нарушителями правопорядка», по методичке. — Работничек! Каждая собака знает, чем Стах Шамрай промышляет, и ты при нем… В каком качестве, а, Назар?

— В каком надо! Я ему всем обязан. Вообще всем! И ты это знаешь. Вот и не задавай неудобных вопросов. Ваши-то тоже… в курсе. И спускают.

— Тебе тариф озвучить? Восемьсот баксов в день. Неплохо, да?

Наз хмыкнул, рассеянно глянул на Лукаша и, словно между прочим, спросил:

— Это он тут на месте? Или в области?

— В области надежнее, — выражение Лукашевого лица стало напряженным, упрямым. — И Стаху спокойнее. Он, между прочим, ищет выходы на столицу, чтобы по полной зад прикрыть. А ты, идиот, дешевое благородство разводишь.

— Я его не предам. Ты бы предал? После всего? Я в это дело по самую глотку вкопался, уже не вылезу… да и… за янтарь не сажают, это не криминал. Так, административка.

— За другое — сажают. А вылезти из всего можно. Иди учись, ты же в классе самый умный был. Твоя же жизнь! Стах сына угробил, тебя подмял. Вокруг него даже воздух гнилой.

— Ты что городишь! — дернулся Назар. — Это мой родич, единственный и самый близкий. Не будь его, я бы в колонию попал. И еще неизвестно, что мать бы жрала. Он мне отца заменил, Лукаш! Если он мне завтра скажет выгребные ямы рыть, а не канавы с янтарем — я буду, ясно?

— Всей разницы, что камера у тебя сейчас побольше по площади будет, — вздохнул Ковальчук. — А свободы ни на грош.

— Можно подумать, ты в своей ментовке сильно свободный… нашего брата, вон, и то прихлопнуть не можешь. Вот и получается, что прав тот, у кого есть восемьсот баксов в день платить за крышу.

— А я верю в справедливость. Так что будет и на нашей улице праздник.

— Чё? Если надо будет — и меня посадишь? — рассмеялся Назар.

— А ты повода не давай, — в противовес ему мрачно ответил лейтенант милиции Лукаш Юзефович Ковальчук.

— Я постараюсь, — вышло с чувством.

С чувством выходило и все остальное. И на бабочке, и на тренажере Смита. А уж со штангой Назар вообще был на ты. Они с Лукашем страховали друг друга, фиксировали и их тренировки всегда выходили слаженными, сработанными и эффективными, потому что спуску один другому не давали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Шамрай с Ковальчуком были знакомы черную тучу лет и даже толком не помнили, как познакомились. Вернее, математически-то понятно, первого сентября в начале девяностых, когда в школу пошли, попали в один класс и оказались за одной партой, но иногда казалось, что это такая толща времени, будто всегда были вместе и дружили. Задолго-задолго до.

Все их первые проделки, первые открытия, первые подвиги и первые загулы до утра — были исключительно вместе. А потом, уже в старших классах у Лукаша появилась Надька. Хотя, наверное, она тоже была всегда — одноклассница же. И Ковальчук еще лет в восемь заявил на весь класс, что когда вырастет, то женится на ней. Слово свое сдержал. Учились в разных городах — а не расставались. Вернулись оба в Рудослав и сразу же расписались.

Это с Шамраем маленько развело.

Назар рос безотцовщиной. Мать каждый день своей жизни проклинала тот час, когда связалась с «этим уродом». И Шамрай с мальства привык, что он — отродье, нежеланный, ненужный, нарушивший планы. И что отец у него гондон.

До тех пор, пока однажды этот гондон не явился к ним на порог в день, когда Назару исполнилось шестнадцать, и не сказал, что хочет общаться. Представился Иваном Анатольевичем, торжественно сообщил, что овдовел и более не в силах гасить душевные порывы, потому как госпожу Шамрай так и не позабыл, про отпрыска своего помнит и готов узаконить. И даже трепался, что якобы и алименты платить всегда был готов, но Лянка гордая, дескать, оказалась. Мать и сейчас была гордая. Выдала что-то насчет того, что сама ребенка поднимала, а спустя столько лет никакой Иван Анатольевич ни ей, ни сыну ее не нужен, а Назар был с ней в этом солидарен — кому нахрен сдался такой папаша, если с детства слышишь, что он «урод». Ну и выбросил его за шкирку из поместья. Только потом сообразил, как его это отцовское появление растревожило, но пытался справиться самостоятельно.

И вроде бы, вернулось все в прежнее русло. Успокоилось. Назар успокоился. Несколько недель папаша не показывался. А потом снова приехал. Растрепанный, помятый, с покрасневшими глазами и желанием что-то доказать. Бахнувший двести грамм для храбрости, что было отчетливо слышно по запаху, пытающийся поведать какую-то там свою историю, которую Назар и слушать не хотел. Впрочем, если бы и посчитал возможным — мать не давала, возмущаясь и требуя, чтобы «урод» убрался. Назару всегда было жалко маму, из-за себя, из-за нее, из-за неприкаянности, которая крылась в уголках ее глаз. Из-за того, что одиночество и обида ее испортили с годами. И если Иван Анатольевич и спустя шестнадцать лет заставляет ее плакать, то какого хрена он все еще уперто сидит в их кухне, отказываясь уходить.

В памяти отпечаталось, как схватил его за грудки, как тащил в коридор, а тот упирался и громко кричал, как выкинул на крыльцо, чтоб не смел больше здесь никому на глаза показываться. Глухой звук падения потом долго звучал в его ушах. И материн плач. То, как она раз за разом повторяла, что все ее беды от одного Ивана. Еще запомнилось, что вскоре дом наполнили какие-то люди. Врачи со скорой, милиция, взрослые дочки Ивана Анатольевича с визгливыми голосами, напирающие на Ляну. Все они наперебой галдели, а ему уши закрыть хотелось, чтобы не слышать всего, что говорят — о нем. Конечно, о нем. О ком же еще?

А ведь Назар так и не понял — живой батя или таки помер. Никто не сказал, а он спрашивать боялся.

Потом его увезли давать показания, он со всем соглашался, во всем признавался и все подписывал. Потому как справедливо же.

Если убил — то должен сидеть. Как же еще?

В итоге, словно ангел милосердия, появился Стах и забрал его из рудославской каталажки, вернув домой. Назар рыдал первый раз жизни, когда дядька в дороге еще, совершенно мимоходом, случайно оговорился, что Ивана Анатольевича он перевез в Кловск, в нейрохирургию, и тот уже вышел из комы. И что «эти склочные бабы» заявление заберут.

Эти склочные бабы — его родные сестры по отцу. Сводные. Как Ляна Стаху. Мысль эта удивила его тогда, даже поразила. Но плакал он не поэтому, а от облегчения, что тот человек остался жив. И правда. Никто же не говорил, что ему убийство инкриминируют, только нанесение телесных повреждений, опасных для жизни. Но это он далеко не сразу понял.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы все утрясти. Девкам выплатить компенсацию, договориться в органах, чтобы дело вообще «потеряли», чтобы никакого пятна на Шамраях. О Митенькином будущем пеклись, не о его — нафиг такую славу среди людей. Но у Митеньки будущего уже почти не оставалось.

Назар еще пару месяцев не ходил в школу, не мог себя заставить, прогуливал, вместо уроков сбегал в лес и там шлялся дотемна — лишь бы не среди людей и не дома с матерью. Мать вообще видеть не мог — она все время плакала, и ему казалось, что она теперь уже его винит за все, что он натворил.

Экзамены Назар сдавал кое-как на старом багаже — голова-то работала у него всегда неплохо. Учителя пожалели — обошлось без трояков. А по окончании школы, когда все куда-то поступали и куда-то разъезжались — он остался. Митя погиб. Митя и тетя Ира.

Куда он, преданный, верный, почти боготворивший, мог ехать от едва не сошедшего с ума дядьки, жаждавшего мести, готового сжечь весь мир?

Остался. Конечно, остался. Здесь, с ним, во всем с ним. До конца с ним.

Даже тогда, когда на его глазах в янтарной канаве пристрелили ублюдков, подсадивших младшего Шамрая на наркоту.

Назару было семнадцать, его взяли с собой. Он — видел. Он — смотрел.

И Стах, стоя рядом и держа его за плечо, говорил: «Иногда приходится и так, Назар, иногда приходится и так».

Еще через год он ушел в армию, от которой отмазывать его никто не собирался, довольно, что отмазали от тюрьмы. А когда вернулся, оказалось, что самое честное и самое правильное, да и единственно возможное для него — работать на Стаха. Тот после дембеля ему предложил взять на себя охрану, Назар и согласился. Согласился. Тогда это была только охрана. Но он всегда знал, что однажды придется «и так».

Потому не давать повода себя посадить — в этом единственном он вряд ли сможет последовать совету Лукаша Ковальчука, лучшего друга детства и самого светлого человека, что он видел.

Они разошлись спустя еще час, пообедал Назар тоже в центре, в пиццерии в универмаге.

А после поехал домой. Спать. Чувствуя себя хотя бы немного выдохнувшим и унявшим разбушевавшихся бесов. Разговоры с Лукашем всегда были в чем-то сродни глотку свежего воздуха, когда ему и самому хотелось хотя бы немного поверить, что может быть и другая жизнь, пусть и не с ним.

Спалось дерьмово. Жара раскалила воздух и землю до невозможности, кондиционер включить сначала забыл, потом ленился. Потом снилась какая-то ерундень, из-за которой постоянно выныривал из сна, но до реальности не доплывал. Так, в спутанном, смешанном, перемешанном, душном состоянии и провалялся до звона будильника, оповещавшего, что пора идти в большой дом, сообщать дядьке об отсутствии каких-либо неожиданностей и ехать снова на клондайк, пройтись с патрулем, объехать каждый пятак, выкупить накопанное.

Но так уж вышло, что форс-мажор ожидал его в доме Стаха, а не снаружи или в лесу. Они по своему обыкновению пили кофе в гостиной, когда обстоятельство непреодолимой силы кубарем катилось по лестнице, а они оба замерли, не донеся чашки до ртов.

Их разуму было не доступно, как можно с такой быстротой нестись по ступенькам в спартанках на высоченной шпильке. Мелькали голые коленки. По мере того, как Милана спускалась ниже, в поле их зрения попали короткие шорты оливкового цвета, едва прикрывающие задницу, строгий двубортный пиджак того же оттенка, лицо в вечернем макияже и собранные в небрежный хвост волосы.

Скатившись вниз, она наполнила гостиную запахом своих духов и деловито сообщила:

— Ребята предложили съездить на танцы.

— На какие танцы? Куда? — впечатленный такой красотой выпалил Стах, пока Назар пытался отскрести от небольшого журнального столика свою челюсть.

— Ну что у вас здесь? — спросила она, поправляя на плече цепочку-ремешок, на котором в районе бедра обнаружилась сумочка красно-фиолетового цвета. — Клуб культуры? Не знаю, в общем. Игорь сказал, будет весело.

— Игорь Голованов? Ты с ним едешь?

Назар даже встрепенулся. Ей-богу, хоть бы уже с Наугольным, а!

— Да нет, мы все вместе.

С улицы раздался звук автомобильного сигнала. Дядя резко повернул голову к окну, потом снова воззрился на «воспитанницу» и, очевидно, в качестве попытки вразумить неразумное дитя, осторожно спросил:

— Милан, ты же хорошо понимаешь, что рудославские танцы немного… к-хм, к-хм… не то, к чему ты привыкла, да?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ага, — хмыкнула она, — у вас там, говорят, еще и театр имеется. Бывали?

— В Ла Скала бывал. Рудославский даже для меня экзотика. А Назар вот в школе ходил, наверное, а? — Стах резко обернулся к племяннику, только бы не смотреть на полураздетую Милану. Но тот и сам не знал, куда взгляд свой спрятать. И единственное, что смог выдать, это свое вечное: «Угу».

— В общем, к которому часу будешь?

— Я же не знаю, когда в местном Ла Скала представления заканчиваются, — повела она плечом и весело рассмеялась: — Но потом сразу домой. Обещаю.

— Отцу звонила?

— Маме. Папа в командировке.

— Ну… ладно. Беги.

— Пока-пока, — кинула она и помчалась из дома.

Назар и Стах синхронно повернули головы ей вслед и несколько секунд молчали, хотя ее уже в гостиной и в помине не было. А потом Шамрай-старший перевел дыхание, глянул на племянника и выдал:

— А ну гони за ней, еще не хватало, чтоб с ней что случилось. Ее батя за нее нам бошки пооткручивает!

— А как же?..

— Разберусь. Давай!

И кажется, им обоим от этого решения стало легче. Потому что Назар кивнул, его ноздри чуть дрогнули — втягивал в себя воздух, а после подхватился с кресла и, не допив свой кофе, пулей вылетел следом за Миланой, совершенно не думая о том, что одет-то не для танцулек, а на клондайк.