Зеленое солнце

30

Считаться следует лишь с теми людьми, которые в состоянии принимать решения, а приняв их — не отступать, как бы ни было тяжело. Все остальные напоминают песок, пыль, щепки. Когда-то в прошлом так сказал Стах, и его слова врезались в память настолько ярко, что Назар воспринял их за чистую монету, никогда не забывал, и ему казалось, что если он будет следовать сказанному, то однажды придет в ту точку, в которой Шамрай заметит, что рядом человек, во всем похожий на него, на которого можно положиться и который ни за что не подведет.

Они крутились в его голове тем чаще, чем больше он взрослел и понимал, что мир, построенный вокруг, работает как-то иначе, чем ему представлялось все это время. И иначе, чем в детстве объяснял Стах. А еще он подмечал то, что ради красного словца ляпнуть еще и не то можно, потому жил как живется до дня, когда перед ним встал тот самый выбор в трудной ситуации, касавшейся лично его. И тут выяснилось, что верность и преданность — куда как сильнее страхов и соблазнов. А способность принять решение — это что-то внутри, в крови, в водородных связях, формирующих его как живое существо. Как человеческое существо, естественная потребность которого — быть свободным.

В день ареста он торчал дома по договоренности со старшим Шамраем нигде не отсвечивать и ловил отходняки. На третьи сутки после потасовки состояние было ничуть не лучше, разве что температура уже спадала. Да и вообще на Назаре все заживало, как на собаке. Быстро и без лишних хлопот, а тут поди ж ты — еле подживает. Может, поэтому приезд наряда милиции он воспринял так пофигистически и безропотно. Только успел порадоваться, что мамы нет, что она еще не успела вернуться — потому что одно дело, когда ей домашние на словах передадут, и совсем другое — своими глазами увидеть. Ей и без того довольно горя, какая бы ни была.

Стах, кстати, не показывался. Вроде как, дома не было, а впрочем, черт его знает. Главное, Назар был. И Лукаш — приехал арестовывать друга детства, потому что принципиальный и потому что реально верит, что это правильно. От этого стало весело, но Назар готов был ухватиться за любую мысль только ради того, чтобы не думать о главном, о том, что с ним будет дальше.

Сначала был обыск в доме, потом в гараже. Когда осматривали машину, ожидаемо нашли обрез. На вопрос чей, отпираться не стал, вопить, что подбросили — тоже. А смысл? Лукаш глядел на него такими глазами, что лучше молчать. Как чужой человек, как если бы его предали. А Кречет воспринимал это как-то странно — вроде, и стыдно, но в то же время разве предали не его? Сам бы он так поступил? Или всеми силами вытаскивал бы друга?

Вопросы эти служили пищей для размышлений следующие дни, которые тянулись в районном СИЗО. Но сначала его увезли в рудославский КПЗ, там показали видеозапись — какая-то падла на телефон сняла потасовку на копанке. И отчетливо виден был выстрел Назара. В небо. В небо, но им разве докажешь. Зная, что никак, Наз пожимал плечами и твердил одно: «А вы еще разберитесь, точно ли из этого ствола в мужика попали».

«На то экспертиза будет», — буркнул Лукаш в присутствии другого опера, торчавшего в захламленном и пыльном кабинете, а уже потом, когда тот куда-то отлучился и они остались наедине, Ковальчук, смертельно бледный и злой, упрямо задал вопрос, поставивший Назара Шамрая перед выбором: «Не отпирайся, Назар, слышишь? Только хуже сделаешь. Иди на сделку со следствием, сотрудничай, предоставь все, что попросят по Стаху. Ты влип, но это из-за него, а не из-за тебя, слышишь?»

Кречет вскинул голову и внимательно посмотрел на друга, пытаясь совладать с резко накатившим отчаянным желанием вцепиться тому в глотку за то, что позволил себе о таком заговорить. А потом быстро кивнул и, не отводя глаз, проговорил, будто слова чеканил: «И что? Думаешь, скостят мне срок, если расскажу все, что знаю?»

«Может, и условкой отделаешься».

«Условкой?»

«Ага. Ты же дохрена в курсе его дел! Просто слей его и все, потому что он тебя бы не пожалел».

«Как ты меня?»

Ковальчук даже отшатнулся, будто его шарахнуло. И Назар имел сомнительное, но все же удовольствие несколько секунд наблюдать растерянность в глазах бывшего друга.

«Чего?!»

«Того. Так хочется Стаха за жабры взять, что рад хотя бы в меня вцепиться. Пофигу, что мы с тобой вместе штанги тягаем и Надьку твою я к тебе возил, когда ты в больницу с аппендицитом попал», — рассмеялся Назар. И рассмеялся совершенно искренно, наблюдая за тем, как у Лукаша перекашивается лицо. Для него все это было одно, единое. А Ковальчук… Ковальчук, выходит, разделял. Наверное, прав. Наверное. Но как понять, чья правда правдивее? Назар бы за своих горло рвал, а Лукаш — за правду.

«Я тебя предупреждал! Я тебе сколько говорил, Назар! Ты сам в это говно влез, как мне тебе помогать, если ты сам себя не хочешь вытаскивать?» — горячился Лукаш. И хотел еще что-то там сказать, но не успел. Опер вернулся, устроился за своим столом в желтоватом свете настольной лампы. А потом его еще пару дней продержали в КПЗ, периодически приводя на будничные допросы, уже без лирических отступлений, да и увезли в райцентр, где ему оставалось только ждать. Появления адвоката и появления Стаха и мамы, которые должны же были, в конце концов, как-то обозначиться.

Назар впоследствии как ни вспоминал, но плохо помнил те дни, хотя казалось, врежутся в память навсегда. Он мало думал, мало говорил, мало чего человеческого чувствовал, потому что понимал: едва позволит себе распуститься, так сразу и проявится то, чего он знать в себе не хотел — и животный страх, и отчаянное желание выбраться любыми путями и любыми средствами. Но «любое» ему не подходило, потому гасил в себе все, что можно было пригасить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его тягали по допросам, по десять раз спрашивали одно и то же, периодически начинали давить так, что в любое другое время он мог и ответить, однако кое-как отбивался с некоторой ленцой, которую сейчас позволял себе — после потрясения и злости накрыло апатией. Он больше не представлял себе никакого будущего — ни какого хотел бы, ни какое могло бы быть. Оно словно бы стерлось, а он завис в пространстве, не делая шага, поскольку делать его было некуда. И ловил себя на необнадёживающем открытии — началось не здесь, не теперь. Он давно никакого своего будущего не видит. Что бы ни собирался предпринимать, куда бы ни планировал податься, а будущего не существовало, даже тогда, когда предлагал Милане его разделить с ним.

И так жить нельзя. Невозможно, ведь его словно тоже не существует.

А реальна — только камера, в которой он отстраненно думает о том, как бы не привыкнуть. Не хотелось привыкать, хотя в быт сокамерников шансов не вовлечься не было. Те были шумные, склочные, но его остерегались, приглядывались. Назар тоже приглядывался и на данном этапе его устраивало — не лезут и слава богу. Что он Шамраев подопечный известно стало быстро, вот и не лезли.

Ляна и Стах приехали вместе и даже вместе пришли на свидание в специально отведенное помещение, где они говорили как в кино, из-за стекла, да еще и под присмотром. Ляна рыдала так сильно, что Назару казалось, что еще немного, и она потеряет сознание или у нее разорвется от горя сердце. И ее было жалко — какая бы ни была, а мать. От этой жалости, прорезавшейся сквозь нежелание чувствовать, его и скрутило впервые за короткое время пребывания за решеткой.

Она билась в истерике, которая, наверное, и не заканчивалась у нее все эти дни, а он ничем не мог ей помочь и ничем не мог ее утешить. И словно попал в свое прошлое, переживая нечто похожее на тот день, когда едва не убил Ивана Анатольевича Бродецкого, только лет ему теперь больше, а растерянность — все та же. Замкнутый круг, из которого нет никакого выхода, потому и будущего — нет.

«Дядь Стах, выведи ее! — выкрикнул Кречет, сжав кулаки и не понимая, почему никто ничего не делает, когда человек так сильно плачет и бьется в стекло. Человеку же плохо. — Выведи, а то я сам уйду».

«Устроили балаган», — проворчал страж закона, и Шамрай-старший, досадуя на все и сразу, и правда вытолкал Ляну из комнаты и передал ее кому-то в руки. Шоферу, должно быть.

А потом, постукивая нервными пальцами по столу, проворчал:

«Она обещала держаться, а сама концерт устроила, прости».

«Ничего. Ей лучше?»

«Да что Лянке сделается? Таблетки она с собой носит, заставил выпить… Ну… ты как тут?» — и Стаховы глаза блеснули неподдельным беспокойством, будто бы он ожидал услышать что-то нелицеприятное и заранее «что ты им тут наговорил уже, не бойся, не наругаю».

В ответ на это Назар со всей свойственной ему немногословностью буркнул:

«Нормально».

Что именно нормально — он и сам не знал, но пусть так.

Стах, же несколько более нервный, чем обычно, и куда как более мрачный, вытрясал из него постепенно все, что происходило в эти дни, ничуть не хуже следователя на допросе, с той лишь разницей, что даже следователя Назар сейчас воспринимал спокойнее, чем Шамрая, и это было совершенно необъяснимо. До него только потом дошло, что Стах так ни разу и не сказал, что будет за него бороться. И ни разу не сказал спасибо. Неужели не за что? Все эти годы службы, изнурительной работы и собачьей верности вылились в брошенное словно походя:

«Адвоката я тебе нашел, парень молодой, но мне рекомендовали на такой случай. Говорят, толковый. Посмотрим, что можно сделать при твоих вводных».

Твоих вводных.

Твоих, а не наших.

Но даже и это Назар выдержал, не моргнув глазом. Просить искать варианты с освобождением под залог он права не имел. Да и вообще просить о чем бы то ни было не собирался, довольно того, что есть, того, что дают, но когда Шамрай уже собирался уходить, Назар дернулся напоследок и выдал на одном выдохе, от самого себя не ожидая такой порывистости:

«Дядя Стах, а Милана не объявлялась? Меня не искала? А то телефон же забрали…»

Черт его знает, зачем ему эта информация, но все же, оказывается, нужна. А еще нужно, чтобы она и правда его искала. Приехала. Была. Он никому ни слова не сказал о том, что видел и узнал про нее, ни одному человеку не признался, что, скорее всего, она его бросила — видимо, как раз за этим. Чтобы позволить себе ждать, что Милана приедет. Или будет его разыскивать. Ведь он столько времени уже без связи, должна была заметить.

Впрочем, что-то заметил, должно быть, Стах, потому как взгляд свой внезапно отвел и будто бы смутился. И когда заговорил, то тоном, который Назару не понравился, будто бы напихал в рот колючей проволоки.

«Нет, Брагинцы не звонили. Вообще давно не созванивались, не до того».

«Значит, она так ничего и не знает».

«Ты хочешь, чтобы узнала?» — приподнял бровь Шамрай.

«Ну а как?»

«Хм… ну да…»

«Скажи ей, ладно? А дальше пусть сама решает».

«Скажу, не волнуйся. И держись тут, разберемся. Прокурор этот новый, мразь, решил давить, но посмотрим еще».

И отсюда Назар вынужден был сделать вывод, что его освобождение — вопрос более чем туманный. А вернувшись в камеру, вдруг осознал главное: если бы на его месте сегодня по любым причинам оказался Митя, Стах сердце бы свое отдал, реки вспять повернул, в рубище по паперти на коленях прополз бы, но Митя ни дня не провел бы в тюрьме. Просто Назар — не Митя и никогда не будет Митей. И потому смирись и терпи, Назар Иванович, человек без роду и племени, без будущего и без желания чувствовать, потому что абсолютно любое чувство — слишком мучительно.

Да, вот тогда его и правда скрутило так сильно, что выть хотелось. Безысходность сжигала последний кислород, и в безвоздушном пространстве схлопывались легкие. А ему было дерьмово, хоть в угол камеры забейся, спрячь лицо в коленях, зажмурься что есть мочи и представь себе, что ты не здесь. Где угодно на свете, но не здесь, где каждую минуту, отсчитываемую часами, он все ближе к бездне, которая его поглотит. Отсутствие воли. Воли в наивысшем значении: воли как свободы и воли как силы за свободу бороться.

Воля — это вперед, а не на месте, в то время как он — только на месте и назад, в прошлое, которое и сам ненавидел. Милана ведь просила, звала с собой, а там и до звезд вполне могло быть близко. До самых звезд, к зеленому солнцу, куда в действительности, в глубине души, даже если не признается никому, стремится все же каждый человек. Они манят. Они, а не норы и углы, куда мы заводим себя сами, цепляясь за свое прошлое и за свое место. Место, которое он, оказывается, все это время продолжал считать своим, хотя в действительности не стоило.

И так, как жил он, жить нельзя. Получается, нельзя, ведь жизнь привела его в эту точку. Он самого себя в нее привел.

«Ты почти ребенок был, а они походу нифига об этом не думали», — услышал Назар рядом с собой голос Миланы и распахнул глаза, тревожно оглянувшись и немедленно вперившись взглядом в одного из соседей, возвышавшегося над его нарами.

«О! Очухался!»

«Шамрай, тут тебе передачу притаранили, вставай!» — гаркнули у двери в камеру. И он поднялся с кровати, с трудом возвращаясь в реальность, которая вторых шансов не дает, сколько ни жди. Если однажды уже влез в болото, оно все равно затянет.

Передачу собирала, очевидно, мама. Одежда, средства гигиены, еда. Позднее через адвоката он просил привезти какие-то книги. Ни Ляны, ни Стаха больше не видел и все его последующие дни слились в чередование лиц. Адвоката, ментовских, соседей-друзей по несчастью. Ни одного родного. Ни одного близкого. Милана не приезжала. Он не осмелился бы признаться в том даже самому себе, но мечтал о ее приезде так сильно, как вообще ни о чем не мечтал. Просто поговорить один раз, расставить все точки. Изменила она ему или нет — значения уже не имело, будто бы отступило прочь. Та Милана, которую он знал, возможно, и могла натворить глупостей в обиде на слова, произнесенные им по телефону, но никогда бы не бросила в беде. Это она предлагала найти отца, это она оправдывала его проступок многолетней давности, это она взяла его однажды за руку и сказала: «Бежим!»

Он с тех пор и бежал, пытался бежать, как мог. Учился бежать, хотя не умел. К звездам, к зеленому солнцу, из своей норы, вцепившейся в него и настигавшей раз за разом, едва он вырывался. Потому что Милана была рядом. Единственная, толкавшая его вперед. И ему казалось, что все остальное перед этим меркнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Они бы поговорили, да. И пусть он ни за что не просил бы ее ждать, даже скорее просил бы об обратном, но… он бы знал, что имеет значение. Что для нее он важен — там, где начинается пресловутое «и в горе, и в радости» для нее он важен.

Но дни шли. Миланы не было. Родичи больше не появлялись после того, самого первого своего визита. Что творится с его делом Назар не знал. Адвокат, вроде бы, с энтузиазмом взявшийся его защищать, тоже носа не казал, лишь иногда выныривая из небытия. И словно бы все забывалось. Потом снова пришла мама, теперь уже не истеря, а тихо плача в своем горе. Ему было жаль ее до невыносимости, куда жальче, чем себя, но утешить нечем, он слишком хорошо понимал, что если за него взялись, а Стах не похоже, чтобы всерьез готов был вписаться и явно свои проблемы разгребает, то тут без вариантов, только смириться. К еде добавились несколько книг, которые он проглатывал по одной в сутки, только бы ни о чем не думать. И забывал самого себя, уверенный, что списан со счетов.

Иногда вспоминал мамино лицо, когда они прощались. Зареванное и некрасивое, хотя в жизни она всегда была хороша. И почти постоянно — испытывал день ото дня усиливающуюся злость от того, что Милана так и не дала о себе знать. Мама о ней молчала, значит, ее и не было.

Сначала он чувствовал уверенность в том, что приедет. После — надежду. Потом просто ждал. И наконец понял, что равнодушие било его сильнее, чем измена. Равнодушие отовсюду — било страшно. На них с Ляной плевать всем. Кроме Аньки, из области трагикомедии тоже взявшейся передавать ему харчи, которые он скармливал сокамерникам, а сам задавал себе вопрос — неужели и сейчас он ей все еще нужен.

А однажды Назар потерял и то немногое, что все еще считал своим, реальным, за что можно было цепляться хоть как-то.

Спустя две с лишним недели пребывания в районном СИЗО его вызвали в комнату для краткосрочных свиданий, где уже находился Станислав Янович, которого племянник и не чаял увидеть. Стах был бледнее и мрачнее обычного и смотрел на него настороженно, будто пронизывал взглядом до самого нутра, а пальцы его нервно теребили оправу очков. Он то складывал, то раскладывал дужки, пока не нацепил их на нос, едва Назар сел на свой стул и взял в руки трубку.

«Ляна умерла», — хрипло проговорил Стах, не дожидаясь пока Наз спросит. И повторил еще раз, добивая до конца:

«Вчера Ляна умерла».