Зеленое солнце

25

Когда Милана приехала в Рудослав, шел дождь. Летний, порывистый и полный ярких красок. Дурной. Совершенно безбашенный, предвещающий все, что ждет впереди.

Десятого сентября, когда они прощались на станции «Рудослав», тоже шел дождь, но совсем иной. Монотонный, серый и не вызывающий ничего, кроме желания поскорее зайти под крышу, раздобыть себе горячего чаю и греться. Осень, холодная и сырая, наступила как-то сразу и неожиданно резко. Слишком резко для двоих людей, которые держались за руки под одним зонтом и, как ни странно, все еще не верили, что через несколько минут расстанутся. Поезд пока не пришел. И пальцы чувствовали тепло пальцев.

Назар внимательно разглядывал Миланкино лицо. Сегодня какое-то по-особому нежное. Мягкое, плавное. Будто по сравнению с тем днем в середине июня, когда он впервые увидел ее, в ней появилось что-то новое, а он никак не мог уловить что. И не знал, как сказать ей об этом. Он вообще никогда не знал, как сказать ей. Замуж позвал — а как сказать, не знал. Вместо этого приобнял за плечи, наклонился к лицу, почувствовал щекой ее кожу, и проворчал:

— Замерзла совсем. Нос ледяной.

Она мотнула головой, отчего получилось, что потерлась своим замершим носом о его теплую щеку и вздохнула. Вчера они снова повздорили. Нет, не ссорились. Они вообще ни разу не ссорились. И без того дни неумолимо убегали, а Стах, словно обложил Назара, оставляя им по несколько часов в сутки, чтобы побыть вместе. Ни к чему их было тратить на ссоры. Но чем ближе подходил день отъезда, тем чаще Милана просила Назара поехать с ней, хотя бы на несколько дней.

«С родителями познакомишься, с Олексой. Просто посмотришь, как я живу», — убеждала она его накануне, точно зная, что опять услышит. Это подтверждало выражение его глаз, снова становившееся хмурым и упрямым. И потому она еще за мгновение до его ответа все понимала. А потом он тяжело вздыхал и говорил:

«Милан, ну, мы только-только обустроили все. Понимаешь, там нашли несколько самородков зеленого… именно зеленого янтаря. Я тебе рассказывал, какой он редкий. Ну куда мне сейчас ехать, пока я точно не знаю, а? Мы ж туда даже копателей пока не подпускаем, я сам смотрю, Милан. Это бешеные деньги, я не могу на самотек пустить».

Речь получалась неизменно длинная, и она знала, что о камнях ее Назар может трепаться сколько угодно. Только вот сейчас о камнях не хотелось.

— Давай я тебе все-таки чаю принесу. Я туда и обратно, термос в машине, — продолжал он настаивать.

— Нет, — она снова мотнула головой и, обхватив его за талию, прижалась к нему, — не надо. Не уходи.

— Простудишься, Милан, — по голосу было слышно, что сдался. И точно так же не хочет уходить, как она не хочет отпускать.

— Простужусь! — упрямо буркнула она. — Заболею, попаду в больницу…

Ее перебил динамик, в котором хрипло и неразборчиво пробубнило.

— Ты ведь приедешь? — посмотрев на Назара, быстро заговорила Милана, подгоняемая прибывающим поездом. — Когда разберешь весь свой янтарь — приедешь?

— Я раньше приеду. Весь все равно не разобрать. Дело на рельсы поставлю, чтоб само катилось, и приеду сразу. Я дяде Стаху уже все сказал, он не против меня отпустить. Я ж для того и пашу сейчас, чтоб он потом обойтись смог.

— Хорошо, — прошептала она, — хорошо. Я понимаю.

— Миланка моя, — улыбнулся Назар, словно подбадривая ее, несмотря на то, как у самого под ребрами пекло и болело от того, что народ потихоньку начинал подтягивать свои сумки и чемоданы к перрону. Это из Кловска здесь мало кто выходил. А в Кловск отсюда — вон как. Назар выдохнул горечь и прошептал: — И денег заработаю. Нам жилье надо будет снять, а я у твоего отца не возьму. Ты же знаешь, да?

— Если ты тут до пенсии зарабатывать будешь, я сама у него возьму, понял? — фыркнула она, а потом усмехнулась: — Ну это если он еще захочет дать. Мне его явно окучивать придется, а ты пока маму воспитывай.

— Ну ее. Опять утром истерику закатила, — вздохнул Назар, но его голос запнулся и заглох от гудка, раздавшегося откуда-то издалека. Он поднял голову — пока еще крошечной точкой показался Миланкин поезд, снова опустил взгляд к ней, и на мгновение ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы. — Ничем они нам не помешают, поняла? Ни мама, ни твои. Сами справимся. И дядя Стах на нашей стороне.

Она кивнула. Поддержка старшего Шамрая ее смущала, но вряд ли она смогла бы внятно объяснить причину. Это было скорее предчувствием, которому она еще не научилась доверять. Тем более она бы не смогла ничего объяснить Назару, не рассказывая подробностей ее взаимоотношений со Стахом. А этого Милана по-прежнему не хотела. Она уезжает, Назар тоже скоро отсюда уедет, и все позабудется.

Поезд, между тем, приближался с совершенно неумолимой скоростью, с каждой секундой предрешая будущее. Назар смотрел на нее — и все еще не верил. До сих пор не верил, что еще пару минут — и он останется здесь один. И один на долгие недели, пока сможет вырваться. А она — уедет. Две минуты — и уедет. И он перестанет чувствовать ее возле себя так, как чувствует сейчас. Некому станет носить цветы каждое утро. Незачем будет срываться посреди ночи, чтобы успеть еще хоть немного поглядеть на нее. Секунды истекают. На этом все.

Оторваться друг от друга оказалось куда больнее, чем Назар мог себе представить. Будто вместе с кожей, мясом и сухожилиями ее вырывают из его тела. Одно лето — а так все срослось. Он заносил ее вещи в подоспевший вагон, слабо соображая, что делает. Осматривал место, будто бы это что-то решало и что-то можно было изменить. Целовал на прощание — быстро, потому что долго времени не было. Две минуты стоянки. И видел по ней, что она чувствует то же. Чувствует только его и совсем не чувствует себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А между тем, она всего лишь ехала домой. Пора ей было домой. Она бы все равно уехала. И если бы не он, то радовалась бы. Почему-то этой разорванности чувств стало жалко. И Назар, быстро наклонившись последний раз к ней, успел прошептать:

— Улыбнись мне еще раз, а? Ты когда улыбаешься, то будто бы солнце выходит.

Она напрягла мышцы, отчего кончики губ чуть дернулись вверх, а потом и сама она дернулась к нему, еще раз касаясь его губ своими.

— Провожающие, покиньте вагон, — равнодушно раздалось за спиной Назара. Провожающих на весь вагон — он один, остальные высыпа́лись из плацкарта.

— Позвони, когда доедешь, — снова попросил он, уже отрываясь от нее.

Но она начала звонить гораздо раньше, как только появлялась связь. Назар долго был недоступен, торчал на своих приисках.

— Чертов старатель, — бурчала она и ждала следующей станции, чтобы набрать его снова.

Он отозвался около часа ночи, долго поговорить не удалось — поезд тронулся и связь снова пропала. Но после его быстрого «спокойной ночи!» она наконец-то угомонилась до утра, когда ей удалось снова его застать и сообщить, что она скоро будет дома, уже почти вокзал, а она страшно соскучилась. Все это она договаривала, пока катила чемодан по вагону, и выйдя к дверям, ошеломленно ойкнула:

— Ой… Папа… Назар, я перезвоню, — проговорила она и глянула на отца. — А ты как здесь?

Несколько секунд Александр Юрьевич разглядывал свое явившееся чадо такими глазами, будто бы не видел ее несколько лет, а после широко улыбнулся, распростер руки и провозгласил:

— Что я уже? Родную дочку встретить не могу после целого лета? Иди сюда.

— Можешь, конечно, — приходя в себя, усмехнулась Милана, спустилась прямо в его объятия и добавила: — Ты вообще много чего можешь.

— Загорела как! И кажется, еще больше похудела! — восхитился папка, поцеловав чадо в макушку, а после махнул водителю, чтобы тот спустил ее чемодан. — Считай, на курорте побывала. Скажи, у нас лучше, чем в Испании?

— Нет, — со знанием дела заявила она, — но там тоже было прикольно. И поэтому у меня для вас с мамой куча новостей. Кстати, дядя Стах вам привет передавал.

Александр Юрьевич усмехнулся. Обсуждать ее новости было попросту опасно эдак сразу, и он взял ее под руку и повел вдоль перрона на выход.

— Потом перескажешь. Мне Шамрай звонил, говорил, что ты пай-девочка. Даже как-то не верится, — он приподнял бровь и глянул на дочь: — Не врал?

— Ну если только немножко, — скорчив смущенное личико, призналась Милана.

— Ладно, ладно, — он похлопал ее по ладони. — Соскучились мы с матерью страшно. Прям не знаю, домой тебя везти или сюрприз показывать. Ты есть-то, кстати, хочешь?

— Не-а, мне в дорогу столько еды собрали, будто я трое суток должна была ехать. А что за сюрприз?

— Ну-у-у… — протянул отец. — Я же тебе обещал кое-что с сентября, да? Ну, до того, как ты отчебучила.

Она на мгновение задумалась, а потом бросилась ему на шею.

— Па! Правда? Вот правда?!

— Ну ты же хорошо себя вела? Или все-таки покрывает тебя Стах?

— Иногда на завтраки опаздывала.

Тот факт, что, кроме этого, его дочь нашла себе мужа-уголовника и каким-то образом довела Стаха, Александр Юрьевич старательно игнорировал, потому его улыбка вышла даже почти искренней. Он приобнял ее покрепче и проговорил:

— Закрой глаза и протяни руку.

Что дочь послушно и сделала. А после этого почувствовала, как на ее ладошку лег маленький прохладный металлический предмет.

Открыв глаза, она увидела ключ с брелоком от домофона и радостно взвизгнула:

— Вау! Папа, ты — лучший!

— Я привык держать слово, — напыщенно провозгласил Брагинец. — Так что? Домой к маме и завтракать? Или квартиру смотреть? Каков вообще план?

— Домой. Мне надо вам сказать что-то очень важное, ну чтобы вам обоим. А квартиру я потом с Олексой посмотрю.

«А что ж не с женишком?» — мысленно хмыкнул отец, но в ответ только улыбнулся и повел ее к массивным деревянным дверям, ведущим в вокзал, который они быстро пересекли и вынырнули на Вокзальной площади. Прошли еще несколько метров до машины и уже очень скоро принялись петлять по городу на пути домой, то и дело натыкаясь на пробки, красный свет светофора и обычных городских сумасшедших, затруднявших движение.

Мать, завидя дочь, начала охать и причитать, как сильно она похудела, хотя все присутствующие знали, что все это не критично, а самой Милане так даже и нравится. А после отвела мыть руки, по пути интересуясь, порадовал ли ее отец подарком, рассказывала, как выбирали, как просматривали варианты, пока не остановились на том, что был удобен и по расположению, и по планировке.

— Уверена, тебе понравится, там превосходный новый жилищный комплекс, на первом этаже прачечная, булочная, несколько магазинов и кафе, замечательный двор, даже ландшафтный дизайнер постарался, — щебетала Наталья Викторовна. — И ты сможешь там все сделать по своему вкусу. Но техника вся есть и кое-какая мебель. Мы с отцом не решились совсем уж лезть, но обязательно со всем поможем.

— А та студия? — крикнула Милана из ванной.

— Ушла к сожалению, — мать сунула нос в дверь и проговорила, понизив голос: — папа же задаток не внес тогда, очень сердился. Я его все лето уговаривала, а он заладил… нет, мол, и нет. И вдруг созрел ни с того, ни с сего! Соскучился, наверное. Еще и Сташек тебя ему расхваливал. В общем, решилось все буквально за пару недель. Только два дня назад документы оформили. Правда пока на мое имя. Папа сказал, целее будет, ты же его знаешь… Но это жилье твое, можешь переезжать, когда хочешь.

— Жалко, — улыбнулась дочь. — Там было офигенное джакузи.

— Зато в этой — потрясающие панорамные окна с видом на город. Восемнадцатый этаж, там безумно красиво. И кстати, ванна — ну просто огромная, нырять можно. Все, вытирай ручки, пойдем завтракать.

С этими словами Наталья Викторовна выпорхнула за дверь. А когда Милана показалась в столовой, то семейство уже ожидало ее, домработница заканчивала накрывать на стол, а при виде хозяйской дочери расцвела улыбкой и добродушно ее поприветствовала.

— Кофе? — спросил Александр Юрьевич. — У Стаха хоть кофе нормальный был в его селе?

— Мне кажется, ты лучше меня знаешь, что кофе у него нормальный, — усмехнулась Милана. — У него много чего нормального, он там целое отдельное государство себе устроил.

— Стах — да. Сибарит еще тот, — улыбнулся в ответ отец и глянул на мать. Та чуть опустила глаза, а после кинулась к кофейнику, чтобы все-таки налить дочери в чашку напиток и придвинуть к ней тарелку с ее любимыми круассанами. Александр Юрьевич усмехнулся и добавил: — А дом тебе его понравился? Я там последний раз сто лет назад был, знаю, что он многое перестроил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Дом как дом, — пожала плечами дочь, отпила кофе и потянулась к вазочке с цукатами, — местным, может, и за диковинку. Но это все ерунда. Я поговорить с вами хотела. Я замуж выхожу.

Мать с отцом снова быстро переглянулись. Мать — скорее испуганно, чем удивленно, но эту партию вел глава семьи, от нее требовалось вовремя всплескивать руками и ахать, с чем она превосходно справлялась.

— Ничего себе, — хмыкнул Брагинец. — Ты когда успела-то? Ты же все время в Рудославе была.

— Вот в Рудославе и успела. Это Назар, племянник дяди Стаха.

— Сын Лянки? — чуть удивленно переспросил отец.

— А у него еще есть племянники? — съехидничала Милана.

— К-хм-к-хм… — кашель получился какой-то невнятный. Но зато подействовал на Наталью Викторовну самым бодрящим образом. Она встрепенулась и посмотрела на дочь совершенно изумленным взглядом и слегка истерично воскликнула:

— Но Сташек же говорил, что он непутевый совсем! Ни кола, ни двора, живет у него в приймах.

— Вроде, крепостничество давно отменили, — фыркнула Милана, буравя отца сердитым взглядом. — А если учесть, как Назар пашет на своего дядьку, то он уже не один раз себя выкупил!

— А он работает со Стахом? Кем? — зачем-то уточнил Александр Юрьевич.

— Начальником охраны. Только он еще много что делает. Но это неважно. Назар все равно уедет оттуда и будет учиться.

— Он хоть школу окончил? — поджала мать губы. — Сташек всю жизнь про них с сестрой как про каких-то неблагополучных отзывался.

— Ма! — обиженно буркнула Милана. — Я не знаю, что там вам говорили. У дяди Стаха вообще странные понятия о людях, но это его проблемы. А Назар скоро приедет — и вы сами посмотрите, вместо того, чтобы повторять за другими.

Отец находился вне их пикировки, тщательно пережевывая хрустящий тост и, кажется, с совершенно отсутствующим взглядом изучая дочь. Что происходило в этот момент в его голове — бог знает. Да и он и сам на это не смог бы ответить. Стаха ему не переиграть, это он знал точно. Не с теми документами, которые были в его распоряжении. И что его ждет после этого — он тоже хорошо себе представлял. Даже если как-то выкрутится со своей депутатской неприкосновенностью, то карьера будет загублена. И это еще при хорошем раскладе. Но, черт подери, девчонку было жалко. Так жалко, что он от самого себя не ожидал. Неужели Шамрай пойдет до конца, если все же сыграть ва-банк?

Александр Юрьевич вздрогнул от этой мысли и быстро спросил:

— Выходит, сейчас Назар и Ляна его единственные наследники, я правильно понимаю? Вроде, другой близкой родни нет. Ну, если не женится.

— Кто? — озадаченно уточнила дочь.

— Шамрай, конечно. Или ты считаешь, что он жениться не может?

Милана мотнула головой и выдохнула:

— Какой Шамрай? Если ты про Стаха, то пусть делает, что хочет. Мне какая разница. По-твоему, я с Назаром из-за их… богатства?

— Нет, конечно, но я бы не отказался, — расхохотался Александр Юрьевич. — Так говоришь, наш будущий зятек учиться думает? Сюда переезжает?

— Пап! — Милана с упреком посмотрела на отца. — А давай ты сначала с ним познакомишься, а потом будешь делать выводы.

— Да хорошо, хорошо, вези, — хмыкнул отец, нахмурившись. Все равно ведь не довезет. Стах не позволит. От этого в очередной раз захотелось долбануться головой о ближайшую поверхность, но надо было держать лицо. — Посмотрим на твоего женишка. Только обещай без лишних телодвижений. Стах действительно о нем не очень-то хорошо отзывался, а тебе еще учиться и учиться. Потому давай не спешить пока поперед батька в пекло, договорились?

— Па!

— Я как-то не горю желанием через неделю узнать о дате свадьбы, — сдвинул отец брови. — Не спеши. Все, о чем прошу, — не спеши. Присмотрись. И нам дай присмотреться. Прояви себя взрослым человеком. Тем более, вон, квартира у тебя уже имеется.

Милана помолчала, задумчиво глядя на обоих родителей, а потом выпалила:

— Что именно тебе дядя Стах сказал?

— Про Назара? Да ничего… Насколько я понимаю, он в сферу его интересов не особенно входит.

— Миланочка, — мать наклонилась к ней, — папа ведь прав! Не нужно спешить. Живи своей жизнью, учись, обустраивай квартиру. А если этот… этот мальчик — прямо твое, то твое от тебя никуда не денется, сама же знаешь, ты же умная девочка.

— Ясно, — сердито подвела итог дочь. — Можете думать, что хотите. А Назар — нормальный… и настоящий, в отличие от многих других. Приятного аппетита!

Она резко вскочила со стула, ножки которого издали обиженный скрежет, и вышла из столовой, оставив родителей обсуждать новость. Сама же направилась к себе, чтобы сообщить другую новость, не менее важную, Назару.

— Отец квартиру купил, представляешь! — радостно щебетала она в трубку. — Мама говорит, там прикольно. Восемнадцатый этаж. Я потом с Олексой съезжу, сама посмотрю.

На том конце стало как-то неожиданно тихо, хотя еще пару минут назад Назар радостно ее приветствовал. А сейчас будто замер, после чего прозвучал его изумленный — действительно изумленный — голос:

— Как это квартиру купил? Тебе, что ли, купил?

— Ну да! Круто, правда?

— Круто… — повторил он. — А… нафига?

— Ну во-первых, он давно обещал, — принялась объяснять Милана. — А во-вторых, не придется снимать. Блин, восемнадцатый этаж! Cool! Я потом фотки тебе кину.

— Хорошо, хорошо, просто это странно. То в Рудослав отправил, то квартиру купил. Да и вообще, вот так просто — взял и купил… — проворчал по привычке Назар голосом человека, которому в жизни ничего не дарили крупнее футбольного мяча.

— Ну он реально давно обещал. Я, правда, другую присматривала, но та ушла. А эта в новострое. В общем, осталось, чтобы они прониклись идеей, что там еще и ты будешь жить, — рассмеялась она.

— Ты… ты сказала?

— Конечно. Нам не по пятнадцать лет, чтобы прятаться, — она неожиданно рассмеялась: — Хотя я и в пятнадцать не пряталась.

— Я тебе говорил уже, что ты бесстыжая? — нервно хохотнул Назар и по его голосу было непонятно, что он имел в виду. Потом негромко добавил: — Ладно… а они что? Ты про свадьбу тоже сообщила?

— Сказали не торопиться и подождать. Типа присмотреться.

— К чему присмотреться?

— Ну чтобы не сразу так. Говорят, чтобы я доучилась сначала.

— А потом чтобы я доучился? — получилось как-то невнятно. — Может, это плохая идея жить в твоей квартире и как бы… зависеть?

— Разберемся как-нибудь, — отмахнулась она. — А квартира — это важно, ты же понимаешь?

— Понимаю. Облегчает жизнь. Что? Вот прям восемнадцатый этаж?

— Класс? У вас такого в Рудославе никогда не будет!

— Не будет. Я в жизни так высоко не поднимался. А лифты в этих новостроях часто ломаются? Или если свет отключат?

— Ну будет вместо тренажерки, — рассмеялась Милана.

— Вместо тренажерки должно быть кое-что другое.

— Вместо другого пока только тренажерка, — проворковала она.

— Я чего-то ни черта без тебя спать не могу. Вставать, оказывается, не для кого, — понизив голос, с интимной хрипотцой, которую вряд ли сам контролировал, она появилась непроизвольно, признался Назар.

— Лучше спи, а то еще потянет на приключения.

— Миланка!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- М?

— Не смотри квартиру с Олексой. Сама посмотри, а?

— Это как? — удивилась она. — Ну а кто мне там помогать будет?

— Я. Ну, когда приеду. Не хочу, чтобы там, кроме меня, мужики были, даже если Олекса. Мы его потом в гости позовем, Миланка.

— Я так давно мечтала свалить от родителей, — принялась упрашивать Милана. — Назар! Мне там самой куковать, что ли?

— Ну отец пусть… мама…

— Ну Назар!

— Ты совсем не понимаешь?

— Ты делаешь из мухи слона. Олекса — друг. Мой лучший друг.

— А я тебя ревную.

— А у тебя тоже там… подруги, — усмехнулась Милана.

— У меня Лукаш! И то мы с ним последний раз общались на Ивана Купала.

— Ты — динозавр, — рассмеялась она. — Жутко дикий, но жутко милый.

— На прошлой неделе был лесным, но человеком! Меня понизили?

— Ты все равно самый лучший.

— Ну и вкусы у тебя. Ладно, убедила. Пусть приходит твой Олекса. Но только ничего моего руками не трогает, ясно?

— Не, он не будет, — довольно сообщила Милана.

— А то ты в зеркало давно смотрела.

— Всегда смотрю, но за Олексу ты можешь быть спокоен.

— Главное, чтобы я за тебя был спокоен, Миланка, — вздохнул Назар. — Мне ехать надо. Стою на трассе, тут связь ловит… Мы сегодня помпы монтируем на новом пятаке, будем пробовать поднимать почву.

— Езжай, — она вздохнула и потом со смехом сказала: — Придется привыкать, что твои помпы тебе интереснее, чем я.

— Миланка, мне денег надо заработать. Я же не буду в хате твоих родителей еще и на твои карманные жить, а?

— Ну хорошо, хорошо, — смеялась она, — но помпы тебе интереснее. Просто признай.

— У меня от твоего смеха сейчас знаешь какой стояк? Помпы могут помочь только холодной водой.

— Иди работать! — велела Милана. — А я поеду квартиру смотреть.

— Как скажешь, пацёрка моя, — расхохотался Назар и отключился.

На секунду закрыл глаза, позволяя себе еще некоторое время слышать ее голос внутри себя — пусть он хоть там останется, если не рядом. А потом пришлось возвращаться в реальность. В свою реальность, внутри которой в Рудославе никогда не построят дома в восемнадцать этажей. А такой, как он, никогда не будет с такой, как Милана. Ведь если хорошо подумать, то у них не было шансов на то, чтобы случиться в природе. Наверное, они даже познакомиться никогда не смогли бы, если бы не странный бзик ее отца, который оказался другом дяди Стаха. И то, что Милана в принципе обратила на него внимание — немыслимое чудо, почти как зеленый луч, который иной раз представлялся ему плодом воображения, разделенным на двоих… с ней, как если бы они оба на мгновение сошли с ума.

Похмелье еще не наступило. Он еще не протрезвел.

И совершенно не понимал, что ему делать здесь, в Рудославе, без Миланы.

После ее отъезда дни потянулись медленно, куда медленнее, чем когда бы то ни было в жизни, хотя визуально мало что изменилось. И теперь совсем не походили на те, что были до их знакомства. Потому что раньше пустота составляла его жизнь, но другого он не знал ничего, и она была естественной, а теперь выходило, что он эту пустоту заметил. Наткнулся на нее и не знал, как обойти, словно бы она окружила его со всех сторон и стала осязаемой.

Спасали только звонки. Каждую свободную минуту они с Миланой говорили, и пусть этих минут было не так много, но эти их телефонные свидания напоминали ему о том, что все-таки случившееся — действительно было. Все случившееся — правда. Его и ее.

К концу сентября он настолько соскучился, что начал испытывать нечто сродни тоски по ней. Иной раз подрывало в те редкие часы, когда удавалось поспать, с единственной, неизменной и все той же, что и вначале, мыслью: что он здесь делает? Что, черт подери, он без нее здесь делает? Она там, он — здесь. И это несравнимые плоскости.

Но Милана звонила, показывала квартиру, которую уверенно называла «нашей», искала дизайнера, чтобы что-то там переделать внутри, вдохновенно выбирала мебель, щебетала про универ, о том, как собирается на кастинги, и много-много чего еще, и Назару казалось, что среди всего этого недолго и потеряться, не отыскав дорогу назад. Столько всего ее окружало, в таком ритме она жила, стольким интересовалась, что однажды эти звонки перестанут быть ей нужны, потому что старые впечатления всегда перекрываются новыми.

С таким положением Назара примиряло лишь то, что каждый раз, каждый день, в конце каждого их разговора Милана упорно уговаривала его все бросить и как можно скорее ехать к ней, в Кловск. Потому что нужен.

А он не мог просто так все взять и бросить. И рад бы, а не получалось. И пусть она то ли шутя, то ли с обидой говорила, что камни, помпы и канавы ему интереснее ее, но это было не так. Месторождение оказалось очень богатым, с отличным ювелирным зеленым янтарем, чистым и качественным. Давно такого не случалось. И дядя Стах, словно бы почувствовав, какую прибыль оно сулит, никого не хотел подпускать к этому делу, кроме Назара.

«Ты пойми, — говорил он, — я только тебе доверяю, кому же еще-то? Потерпи немного, до зимы справишься и поедешь».

И словно нарочно ставил задачи, которых раньше в жизни не ставил. Собрать команду. Выбрать первый, самый богатый пласт, посмотреть, что там ниже. Все — своими руками. Ни крохи не отдать местным, которые позарились на участок. Лишь спустя месяц работ удалось убедить все-таки допустить до работы рудославских мужиков, и то — самых проверенных. Еще год назад такое доверие и такая возможность все сделать самостоятельно его бы порадовали. Сильнее всего Назар любил эту работу в земле, с камнями. Но сейчас ему нужно было другое — как можно скорее развязаться с жизнью в Рудославе. Он пытался достучаться до дяди Стаха с тем, что в его отсутствие самым оптимальным вариантом будет попросту установить блокпосты на обустроенных участках и брать плату за вход. В смысле охраны и патрулей — оставить по-прежнему. Деньги можно будет поднимать не меньшие, стабильнее, но заодно это решит проблему возни со сбытом. Копатели сами начнут сбывать, это перестанет быть их головняком. А им — бабки получай и все.

Но Стах на подобные разговоры шел неохотно, ворчал, что тяжел на подъем, когда нужно что-то менять, и уверял, что ищет нового начальника охраны, правда пока безуспешно. Да и вообще они теперь редко виделись. Шамрай-старший пару раз в неделю выдавал указания, а потом исчезал в своих сделавшихся бесконечными поездках и словно бы избегал прямого контакта. Назар бы обязательно это заметил, если бы не был под завязку занят. И его дни, начинавшиеся с восходом, теперь и тянулись практически без перерывов на сон и еду, заканчиваясь поздними ночами, потому как и прежних обязанностей с него никто не снимал. Он до сих пор отвечал за патрулирование леса.

За этот месяц Назар похудел и даже казался изможденным. Почти без сна и без возможности нормально поесть. И все же не останавливался ни на минуту, потому что знал — чем скорее закончит, тем скорее уедет.

Нужно было решать с Тюдором. Заниматься птицей у него теперь уже совсем не было времени. Пришлось перевезти его из вольера в усадьбе Шамраев к Бажану, но кречет егеря слушался неохотно, толку от него на охоте не было, и чаще всего Бажан ворчал, что лучше бы насовсем его отпустить, однако расстаться с ним окончательно у Назара не хватало духу. Да и Стах встал на дыбы — слишком дорогая птица, чтобы так разбрасываться.

«Стах Стахом, а ты его хозяин, тебе и решать. Но не жизнь ему здесь, только в небо и глядит», — пожимал плечами Бажан и оставлял все это на Назаровой совести.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍«Пусть хоть перезимует», — вздыхал тот и старался вырываться на полчаса в охотничье хозяйство, но выходило это отнюдь не каждый день. А ловчей птице нужны ежедневные тренировки. Это тоже мучило его совесть.

Еще хуже становилось с мамой. Та демонстрировала ему полное неодобрение, часто плакала, давила и регулярно закатывала истерики о том, что эта «столичная лярва» ему не пара. Назар ничего ей не отвечал — физически все силы высасывала из него работа. А головой он давно уже был не здесь. До такой степени не здесь, что лишь тянул лямку от звонка до звонка Миланы и все еще оставался в Рудославе по единственной причине — он не мог бросить дядю Стаха решать все проблемы самостоятельно только потому, что сам надумал жениться.

А потом количество звонков сократилось. Нет, не сразу. Первый месяц все было хорошо. А уже в начале октября Милана ошарашила новостью: предложили несколько кастингов в журналы, а какое-то агентство всерьез рассматривало возможность с ней поработать. И это было первым крупным предложением, которое сулило перспективы, потому Милана прыгала едва ли не до потолка и увлеченно рассказывала ему, что собирается надеть, куда ей надо подъехать, кого она там увидит, и как будет выкручиваться с папой — она опасалась его злости, но и профукать свой шанс тоже не хотела.

Назар не очень понимал, отчего злится «папа», не особо вникал, что там за шанс такой, и слабо себе представлял, сколько Милане платят. Но знал одно: все это снова ее отнимает. Потому что в октябре она и правда начала пропадать, а Назар, как тот кречет, словно бы забился в угол вольера и не знал, к чему себя применить.

Фантазия рисовала ее жизнь как череду вспышек камеры, новых знакомств, влиятельных и обеспеченных мужчин и развлечений. А он в земле ковыряется, у него мозоли на пальцах и под ногтями грязь. И камни эти чертовы он почти уже ненавидит.

И особенно сильно в те дни, когда не удается с утра дозвониться, потому что она снова похватала что-то быстренько со стола и умчалась в неизвестном направлении.

Вечером расскажет. Если сможет. Если время найдет. Так наступало похмелье. То самое, которого не случилось сразу. И постепенно он начинал замечать вокруг себя что-то еще, но даже смотреть по сторонам было больно.

В этой реальности пару раз он видел в городке Аню Слюсаренко. Видел, но не подходил. Внутри от этих случайных взглядов ворочалось что-то неопределенное, мутное, вязкое. Стыдное. Он понятия не имел, сделала ли она аборт, но спрашивать напрямую не хотел и выдерживал характер. Знал, что если проявит интерес, то потом не отвяжется. Лучше бы, конечно, сделала. Лучше бы хватило благоразумия. Что учинят ее родители, если узнают, — он себе не представлял. В скандале, который устроят ему, не сомневался, но это, черт подери, чепуха. Аньку было немного жалко. А еще маму. Маме это тоже как ножом по сердцу. И тут уже ему следовало принимать какое-то решение — молчать ведь и правда никто не будет, если Аня решила сохранить… ребенка. Наверное, это уже известно, если решила.

И дурацкое «если» тоже терзало его в ту осень, от которой спасала только работа, но она же и затягивала, будто бы болото, не было ей ни конца, ни краю.

Узнал он от Лукаша. И нет, не в тренажерке. Назар ее забросил давно. Он вообще все на свете забросил, кроме телефонной трубки, которую сжимал в руках — Милана сбрасывала ему фотографии из портфолио, селфи и виды «нашей» квартиры. Хотя и не так бодро, как поначалу.

«Устаю», — говорила она. И он старался ей верить.

В тот вечер, единственный более-менее свободный за долгое время, она отмахалась от него своей чрезвычайной занятостью — сначала не взяла трубку, потом коротко отписалась, мол, показ у нее. Шамрай мрачно усмехнулся в ответ на это сообщение и увалился на кровать, чтобы задрыхнуть со злости и не думать больше ни о чем. Потом его разбудила трель телефона, и он спросонок подумал, что Милана все-таки перезвонила. А нет. Не она. Лукаш. Кречет выругался, но вызов принял, прохрипев в микрофон сонное: «Алло».

— Привет, — без особенной радости в голосе поздоровался Ковальчук. — Дрыхнешь, что ли?

— Угу. Сморило. Ты что хотел?

— Поговорить хотел, но не по телефону, — заявил Лукаш. — Надо встретиться.

«Опять, блядь, не судьба» — мысленно сообщил подушке Шамрай и поднялся, скидывая одеяло.

— Куда-то подъехать? Или лучше ты ко мне? А то в рань вставать.

— Тетка Ляна дома?

— Та не, вроде. Сегодня в Левандов уехала. На оперу, с ночевкой.

— Ну тогда скоро буду. Только не засни снова, — буркнул Ковальчук и отключился.

Пришлось вставать и топать на кухню. Хлебать воду из носика чайника. Потом варить кофе. Открыв дверцу в подвесном шкафчике, наткнулся на початую бутылку коньяка. И почему-то вспомнилось, как вот так, кофе, он отпаивал Милану, добавляя понемногу алкоголя. Она не шутила тогда. У нее месячные были болезненные. Настолько, что без допинга не справлялась, а Назару почти на неделю пришлось забыть о чем-то большем, чем поцелуи. Первые дни вообще был сплошной кошмар. Гормоны у нее шалили не по-детски. Они смотрели слезливые мелодрамы в ее комнате, развалившись на кровати, и ели мороженое, запивая его кофе с коньяком. Только на третий день ее начало отпускать, а Назар сделал невероятное открытие: петтинг его тоже капец как заводит. Даже в полном обмундировании. Правда он раньше и слова этого не знал, но Миланка просветила.

Назар скрипнул зубами и решительно вынул бутылку, поставив на стол стаканы. Потом соорудил бутерброды на скорую руку, и когда заявился Ковальчук, был уже в целом проснувшимся и ожидал его на ступеньках крыльца.

Друг припарковал машину у ворот и топал к нему с самым серьезным видом. Аж тошно.

— Я нам пожрать сварганил, пошли, — махнул ему Назар.

— Надеюсь, аппетит у тебя не пропадет, когда новости узнаешь, — ворчал друг, пока раздевался в прихожей. Прошел за Назаром на кухню, окинул взглядом стол и сунулся к чайнику. После потянулся за бутербродом и некоторое время молча сосредоточенно жевал. Назар тоже молчал, отвернулся и угрюмо налил себе кофе, плеснув пару капель коньяку, как тогда Милане. Потом глянул на друга и спросил:

— Будешь? Постелю у себя, Надьку предупредим.

— Мне чаю хватит, — отказался Ковальчук и, залив подоспевшим кипятком чайный пакетик, устроился на стуле. — Я предупредить приехал. Скажу один раз, в дальнейшем обсуждать не стану. В прокуратуре перестановки серьезные, в район новая фигура зашла. Интересуется всем, вообще всем, сечешь? И я подозреваю, что ни к чему хорошему это не приведет. На Стаха мне наплевать, но он и тебя утащит в свою яму. А новый прокурор роет землю всем, чем можно.

Назар напрягся и приподнял голову. Отхлебнул из чашки, горло обожгло.

— Ты хочешь сказать, что сунется к нашим приискам?

— Есть основания считать, что может сунуться, — Лукаш тоже хлебнул чая. — Назар, вали от дядьки, добром не кончится.

— Ты ж говорил, что он выходы на Кловск ищет. Значит, есть варианты. Не вылезает сейчас оттуда. Ты сам знаешь, что дядя Стах всегда найдет, как выкрутиться.

— А ты?

Шамрай на секунду завис. В груди что-то трепыхнулось, но он не мог идентифицировать, что именно. Он всегда, с шестнадцати лет, знал другое, главное. Это и озвучил:

— Ну я же с ним. У нас участок новый, очень жирный… он никому, кроме меня, не доверяет.

— Тебе это нахрена? — рявкнул Ковальчук.

— Ты сам знаешь, что я на полпути не могу бросить. Не Стаха. Да и деньги мне сейчас во как нужны, — рубанул у шеи воздух Назар. — Позарез!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Деньги не пахнут, да?

— Лукаш, мать твою! Я никого не граблю! А пашу как вол. Днями и ночами. Да ты… ты ведь внутри системы! Кто больше дал, тот и хозяин. И тебе тоже!

— Ты себя грабишь, Назар, себя, — в который раз принялся объяснять очевидное Ковальчук. — Но упрямо, как тупой осел, не хочешь понимать, что ты для Шамрая такой же расходный материал, как и все остальные. Только твой поводок даже короче, чем у всех остальных. Вали от него, Кречет, вали, пока не поздно. Тем более, тебе есть для чего… для кого.

Назар коротко вдохнул и глянул на Ковальчука. Понимал, что и злиться уже не может — губы сами собой растянулись в улыбку.

— Свалю, — кивнул он. — Уже скоро. У меня уговор со Стахом, как закончим новый участок осваивать, то я ухожу. Это максимум до зимы, но я думаю раньше. Не могу тут уже, задрало. Меня Миланка в Кловске ждет.

— Ты совсем долбоёб? — снова взвился друг. — Какая, нахер, Миланка? Сначала Аньке пузо надул, теперь сбегаешь? Блядь, а я не верил. Думал, у Аньки гормоны на мозги давят.

— То есть аборт она не сделала? — выхватил самую нужную информацию из всего потока мыслей Назар, пока еще не осознав, что означает резкая отповедь Ковальчука.

— Ты и это додумался ей брякнуть? — охренело выдохнул Ковальчук. — Ты совсем берега попутал?

— Это она попутала! — Назар вскочил со стула и отошел к плите. Зачем-то поджег спичками конфорку и встал спиной к Лукашу, опершись ладонями об углы. По вздымающимся венам на его руках видно было, насколько напряжен. И насколько пытается сдерживаться. Но все-таки короткий возглас заполнил кухню единственным звуком: — Сук…

И Шамрай так же резко повернулся к другу.

— Я тогда с Миланой еще не встречался. Мы повздорили, я нажрался. Аня потащила меня к себе, как мешок с картошкой, и я понятия не имею, как…. черт… как умудрился. Утром встаю, а она оладьи жарит. Оладьи, твою мать! Я не собирался с ней спать и, тем более, я не собирался становиться папашей ее ребенка. Если ты считаешь, что из-за этого я обязан, то… я не обязан. Она сама так решила, пусть и пластается.

— Типа она одна во всем виновата? — хмыкнул Ковальчук. — Я знаю ее с детства. Думаешь, поверю, что она способна на подставу?

— А я? Я тебе сколько говорил, что не хочу ее?

— А ты возомнил о себе много! На дядьку насмотрелся — теперь тебе девок столичных подавай и бабла побольше, чтобы на все хотелки хватало.

— А вот это, Лукаш, не твое дело, кого мне подавай, и совета твоего я не спрашивал, — угрожающе тихо ответил Шамрай. — Мы с Миланой поженимся. Я ей предложение сделал, и она согласилась.

Ковальчук некоторое время изучающее смотрел на друга, а потом снова криво усмехнулся и спросил:

— И как ей идея — брать Аниного ребенка на выходные?

— Не будет никакого ребенка! — сорвался Назар. — Нет у меня никакого ребенка, ясно?! Нужны бабки — дам, я ей сказал! Но все остальное — без меня!

— Не знаю, как с другими, но с Аней не все решается бабками, Кречет, — сказал Лукаш, поднявшись. — Ты ошибаешься, и очень крепко.

— Мне насрать на нее. Мне. На нее. Насрать.

— Зря ты так. Анька — преданная. Для нее никого, кроме тебя, не существует. Много ты еще таких знаешь?

Она не преданная. У нее с головой не в порядке. И Назар с трудом сдержался, чтобы не сказать это вслух. Вместо этого он выдавил:

— Лучше бы ее преданность изливалась на кого-то другого.

И больше уже ничего не говорил. Ковальчук выругался и свалил, оставив его одного. Но одиночество это было весьма и весьма условным. Вновь навалились осточертевшие мысли, и вспоминался Иван Анатольевич Бродецкий. Кажется, Бродецкий. Назар был в фамилии не уверен, мог неправильно расслышать или неправильно запомнить. Ну, тогда. Между их поступками была колоссальная разница, просто огромная — так считал Назар в те времена, а вместе с тем по всему выходило, что результат-то один. Брошенная девушка с «надутым пузом». Но разве он бросал? Разве бросал? Они ведь и не были никогда вместе. Или для того, чтобы обвинить, и того, что случилось даже не по его желанию, уже достаточно? Оно же все равно случилось.

Назар Шамрай злился. Злился, убирая на кухне. Злился, снова набирая Милану, которая в очередной раз не взяла трубку. Злился после, ворочаясь с боку на бок в своей комнате. Показ. У нее там — показ. И это охренеть, какое большое событие, потому что она визжала от восторга, когда прошла несколько кастингов, так звонко, как будто бы сбылось самое большое, самое потаенное, самое сокровенное желание в ее жизни. Может, так оно было. Но теперь получалось, что ее мечты и желания лишают его собственного глотка воздуха. И не сделаешь ничего, пока он тут, а она — там.

От собственной злости, потихоньку закипающей под черепушкой, он и пытался сбежать. Подорвался незадолго до полуночи, собрался и уехал на новый участок. Кроме охраны там сейчас никого не было, но и те патрулировали окрестности. Лесной черноты и глухоты даже фонарь не прорезывал, и вдруг резанул свет фар минивэна, на котором Назар приехал.

Он выбрался из машины, включил генератор, мотопомпу, осветил пятак. И теперь лес загудел. Сколько их было, этих гудящих участков, в округе? До десятка только вблизи Рудослава и окружавших его сел наберется точно. На этом Назар оставался сейчас один. Передал по рации мужикам, чтоб не дергались на шум, мол, он это. И по уши вгрызся в почву, почти до самого утра не вылезая. Если что и может привести мозги в порядок, то это труд физический.

Пластался он до рассвета, когда сон начал морить окончательно, и уполз в бытовку, которую установили, только стало ясно, что тут они надолго задержатся, сняв с себя кирзовые сапоги, куртку, кое-как обмылся в тазу холодной водой — лень было греть, и в итоге завалился на топчан в надежде поспать хоть немного, натянув на голову шерстяное грубое одеяло, чтобы пробивающиеся через маленькое окошко солнечные лучи не мешали, и жаждая провалиться в черноту, в которой не останется ни мыслей, ни новостей, ни планов. Устраиваясь поудобнее, он повернулся набок и понял, что щека его уперлась в нечто твердое, острое и прохладное. Впрочем, в неотапливаемой бытовке прохладным было буквально все.

Назар поморщился, брякнул что-то про принцессу на горошине и завозился, вытаскивая торчавший из-под тонкой подушки предмет, оказавшийся изрядно затасканным, мятым, но сохранившим свой глянец журналом.

— Идиоты, — проворчал Шамрай, намереваясь отбросить его на пол, как вдруг замер. Лицо опалило жаром. Яркий визуальный образ всплыл перед ним еще до того, как Назар успел осознать то, что увидел. Еще до того, как разглядел. До того, как прилип взглядом.

Ми-ла-на.

На обложке. Полуголая, в одном пепельно-голубом белье, да и то — полупрозрачное, не скрывающее практически ничего на ее смугловатом, отливающим перламутром теле. Она стояла, чуть прогнувшись в пояснице, оттопырив задницу и прикрывая ладонями соски, как будто бы это что-то меняло! А глаза… Назар множество раз именно такими видел ее глаза. Будто бы затуманенные, полуприкрытые, вызывающие только одно очень четкое и безыскусное желание — развернуть ее к себе именно так, задом, и оттрахать хорошенько, чтобы только попискивала от возбуждения и его резких движений.

В горле резко пересохло. Подростком он бы за такой журнал и такой снимок многое отдал, чтобы в ящике хранить и доставать, когда матери рядом нет. Подрочить. В бытовке он затем же валяется. И кто из мужиков на него дрочит — лучше не знать. Для того такое и печатают. Назар прижал ладонь к глазам, то ли развидеть, то ли воспроизвести по памяти, а потом резко раскрыл журнал и зашуршал страницами, разыскивая другие фотографии, которые, возможно, опубликованы. Нашел на развороте. Миланка у зеркала с шикарной укладкой и в комплекте телесного цвета. Миланка на белоснежной постели в чем-то розовом, таком же сетчатом и ничего не прячущем — прикрывает лицо ладошкой и смеется. Миланка в невесомом, воздушном кружевном пеньюаре у окна, за которым угадывается утро. И здесь тоже видно все. Все, что должен был видеть только он. Что никому больше не позволено. И он урыл бы всякого, кто бы позарился.

Шамрай вскочил с лежака и ломанулся к бутыли с водой. Бросил журнал на грубый стол разворотом кверху, наполнил черпак, шумно хлебнул, не отрываясь от снимков. Потом выдохнул сквозь зубы, громко и как-то сипло, и остатком со дна — освежил лицо.

Идиотизм. Как есть идиотизм.

Он здесь, а она — там. На показе. В котором участвует и наверняка точно так же — полуголая шастает среди толпы.

В голову моментально полезли картинки одна краше другой, от которых хоть волком вой, хоть по стенам бегай. Да он бы и забегал, наверное, если бы в бытовке не было так тесно. Когда ребенком был, в Рудослав привезли зоопарк и какие-то аттракционы. А среди прочих — выступали мотоциклисты. Это прошлое было смутным, неясным, словно бы отгороженным от него чем-то, через что не пробиться. Он помнил только шар под куполом циркового шатра. И этих наматывающих круги с оглушительным ревом трюкачей. И как ему было страшно, как вцепился ладонью в ладонь бабы Мотри и просил ее уйти.

А сейчас — сам был тем мотоциклом, шумно метавшимся внутри жуткого металлического шара, похожего на клетку.

Воздух.

Ему нужен воздух.

Ему надо на воздух.

Туда он и вылетел, распахнув дверцу вагончика и спрыгнув на землю. Воздух показался ледяным, влажным, мерзко облепляющим лицо, брызгающим в глаза поздней октябрьской моросью, но все лучше, чем эти всполохи. Язычки пламени, слизывающие возможность соображать. От ревности. Потому что если бы кто-то из мужиков сейчас оказался рядом, он бы вытряс из них, чей журнал. И кто на него пускал слюни. Потому что только затем такое и печатают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вкруговую он возвращался к этой мысли словно в исходную позицию, пока не пошел еще дальше. Если она в своем мире выбрала эту профессию и направляется к ней, то куда идти ему? И как на нее смотреть, зная, что смотрят другие? Смотрят — и хотят. Потому что она показывает.

Одно громоздилось на другое. Какие-то дикие истории из девяностых о скандалах на подиумах, кокаиновой зависимости топ-моделей, беспорядочных половых связях, карьерах через постель. Может, потому и… «занята»? Может, потому и… «устала»?

Назар сам не понял, как оказался в своей машине, разыскивающим телефон. Но когда набирал Миланкин номер, не задумываясь, что еще слишком рано для звонков, обнаружил, что на соседнем сидении валяются страницы, которые он выдрал из журнала. И снимок с обложки тоже. Ничего своего здесь бросить он не мог.

«На ней же пробы ставить негде», — в ушах голос матери прозвучал отчетливо и почти в унисон с гудками, протянувшимися от Назара — к Милане. Ему повезло. Здесь связь была. Могло и не быть.

— Привет! — прервались гудки немного заспанным, но радостным голоском. — Привет! Ты вчера звонил, я поздно увидела. Не стала перезванивать, чтобы не разбудить. Или не мешать. Я, кажется, так и не разобралась в твоем графике.

— Я в твоем… тоже, — отрывисто проговорил Назар, с трудом сдерживая эмоции. Или не сдерживая. — Ты дома?

— Где ж еще, — хмыкнула Милана. — А ты где?

— В лесу, как положено дикарям, — зло хохотнул он. — Ты у себя или у родителей?

— Да что мне у них делать? Только контролировать будут.

Назар поморщился и растер переносицу. Секундная пауза, прежде чем рявкнуть:

— А что ты такое делаешь, что контроля боишься?

— Я не боюсь, — удивленно проговорила она, — просто… просто лучше без него.

— Что лучше? Шляться по своим показам? Приходить под утро? Сниматься с голой задницей? Тебя тогда за это в Рудослав сослали, да?

— Шляться? — опешив, переспросила Милана. — Я не шляюсь. Это работа, Назар!

— Я сейчас лицезрел… твою работу! У меня в бытовке на нее мужики передергивают!

— А я при чем, если им трахаться не с кем! — звонко выкрикнула Милана.

— Главное, чтобы тебе там не с кем было!

— Ну ты же все для этого делаешь, да? Чтобы не было!

— Я пашу с утра до ночи! А ты тем временем жопой вертишь перед кем попало. Думаешь, я идиот? Не понимаю, как девок, вроде тебя, обрабатывают?

— Знаешь что! Если ты, действительно, не идиот, то лучше остановись. Потому что нифига ты не понимаешь.

— Тогда объясни мне как ты видишь нашу жизнь? — выкрикнул он. — Ты… ты будешь изображать из себя великую модель, шляться голышом, жить по указке агентства, гулять, с кем они скажут… пропадать по ночам на своих показах и вечеринках. А я кем буду? Лохом, который все это сожрет?

— Интересно, а как ты ее видишь, ковыряясь в своей грязи?

На мгновение он замолк, позволяя ее словам проникнуть под кожу. Сам знал, что зря это делает. Потому что проникнув, они пустят там корни. И потом не избавиться. Но все же Назар замолк. Сжал телефон крепче и тихо, зловеще заговорил:

— Плох я для тебя, да? Ну извини, другим не буду. Может, присмотришь себе кого в вашей тусовке, чтобы соответствовал твоим запросам. Нахрен тебе неотесанный селюк? Для летнего романа еще сойдет, а дальше — пусть отдыхает.

— Не мели чепухи и приезжай, — тут же выпалила она — без пауз и раздумий. — Но предупреждаю, печь тебе булочки я точно не буду.

— Ну да, у тебя руки для другого предназначены. Моя мать тебя иначе, чем лярвой, не называет, как мне ей объяснить, что это такая работа, если я сам не понимаю?!

— Где ж понять, это ж… — она резко оборвала себя, шумно выдохнула и глухо спросила: — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты все это бросила!

— Не брошу. У меня сейчас хороший старт, и уже сейчас хорошие деньги.

— Я тебя всем обеспечу! Я смогу!

— Тебя здесь нет!

— И это значит, что можно хвостом крутить?

— Это значит, что я просто зарабатываю деньги. Так же, как и ты, — ровным голосом, сдержанно проговорила Милана. — Потому что они нам нужны. Потому что я так же, как и ты, не горю желанием во всем зависеть от отца. И потому что, если я захочу сделать тебе подарок, то я не собираюсь сначала у тебя попросить на это денег.

— Ты думаешь, я в это поверю?! — сорвался он, уже с трудом соображая, что несет. — После того, как ты мне дала на какой там день? Третий? Четвертый? Или чем проще к такому относишься, тем легче заработать?

В трубке стало тихо. Враз оборвалось. С этой тишиной внезапно затихло и в его голове. Какой-то полный штиль. И внезапное понимание, что именно он сказал, накатило, с силой ударив в грудь. Назар вздрогнул и, так и не дождавшись никакого ответа, отнял телефон от уха, с недоумением уставившись на загоревшийся экран. Потом экран точно так же погас по истечению секунд, отмеренных до блокировки. Милана сбросила. Глупо считать, что просто сеть лагает. Милана сбросила. Потому что он пересек черту, за которую лучше не заходить.

Шамрай сцепил зубы и несколько мгновений так и сидел, играя желваками и глядя на дисплей по мере того, как все больше прибивало к сидению понимание, что перегнул. Слишком перегнул. Он же совсем не то хотел… не так… и не такое!

В себя привел вскрик какой-то птицы сквозь приоткрытое окошко минивэна. Она так громко и протяжно закричала, что его пробрало. Насквозь прошибло. Он судорожно разблокировал телефон и сунулся в список вызовов, чтобы перенабрать Милану. Чтобы сказать ей… извиниться чтобы!

Но с каждым гудком, обрывающим сердце, все больше убеждался — не возьмет. Не хочет слышать. Нахрен ей его извинения. Потому что если он не прав был сейчас, то он унизил, получается. А был ли он прав? А вдруг прав?

Назар крепко выругался и бросил телефон на соседнее сидение. Туда, к фоткам. Над ними и застыл, не понимая, как вымарать это из памяти. Никто, кроме дяди Стаха и матери, не знал, что он на ней жениться собрался. Ну, со вчерашнего вечера еще Лукаш в курсе, а вместе с ним, значит, Надя и Аня. Теперь все будут… А у нее фотки в журналах, и ей — ничего такого, просто работа. Он по ее телу с ума сходил, относился как к чему-то сокровенному, первообразному, что только ему позволено. А она так легко это все напоказ. И хуже всего — глаза ее с томной поволокой, как перед сексом. Нет, не задница, не грудь, совсем ничем не скрытая. А вот эта внешняя готовность отдаться тому, кто смотрит чертов журнал. Черт! Черт! Черт!

Кречет несколько раз со всей дури долбанул ладонями по рулю и выскочил из машины.

Огляделся. По-прежнему один. Рано. Слишком рано. И ладони горят от ударов. Если бы кто-то сейчас попался ему под руку, рисковал бы остаться с разбитой мордой. Потому хорошо, что один. Наверное, да, хорошо.

Только он бы многое отдал сейчас за то, чтобы не один. Чтобы оказаться возле Миланы. Потому что рядом с ней все становилось просто и понятно, рядом с ней очевидно надуманными представлялись его страхи и напрасными — подозрения. Как это случалось прежде… он увидел ее с Наугольным в клубе, взревновал, а она всего несколькими словами, взглядами, движениями обезоружила, заставила понять, что ошибался. Когда она была рядом, то имела на него какое-то совершенно волшебное влияние, казалась… хорошей. Вот просто так — хорошей. Самое правильное, пусть и немного детское слово. Милана была очень хорошей и абсолютно его — он чувствовал ее такой, его кры́ло на этом, ему мозги сносило. Он и жил со снесенным мозгом, не понимая теперь до конца — это она манипулировала или правда? И тогда, с Наугольным — правда или он просто поверил, как лох. Могла ли она так запросто, пока его нет, с кем-то еще? Ведь с ее точки зрения все это — ничего такого.

А Назар — не привык. Ну вот не было так принято в его среде. Вокруг Милану за эти снимки безоговорочно назвали бы шалавой, мама бы просто поседела, а он сам не знал, как ей в глаза смотреть. Но черт подери, он вовсе не собирался так оскорблять Милану, потому что этого она точно не заслужила! Ведь это он тогда наседал и прохода ей не давал, а не она. И в этом Назар был категорически не прав, сам о том зная. Нужно было извиниться. Извиниться, сбавить градус и поговорить. Может быть, она поняла бы?

И чем больше он думал об этом, сидя в своей грязи, в своей канаве, тем отчетливее понимал: надо объясниться. Объяснить. Собрать как-то все слова в кучу и рассказать Милане обо всем, что его тревожит. Он перезванивал ей несколько раз, но она уже не брала трубку. Обиделась. Понятно, что обиделась, сам молодец. И решение зрело само по себе, уже к обеду превратившись в уверенность о неизбежности и необходимости того, что этот разговор должен состояться с глазу на глаз.

А раз так, то и вариантов не было. В усадьбу Назар спешил, как еще ни разу никуда не спешил. К главе семьи залетал в кабинет, даже не переодевшись и не вымывшись, как был. И с порога провозгласил:

— Дядь Стах, мне срочно уехать надо!

Тот поднял на неожиданного визитера глаза, в которых легко читалось крайнее удивление.

— Насколько срочно? — уточнил он, возвращая лицу спокойствие.

— Прямо сейчас хочу собраться. Мне в Кловск надо, к Милане.

— И что за спешка вдруг?

Назар раскрыл было рот и тут же его закрыл. Привычка вываливать Шамраю-старшему все и сразу сбоила во всем, что касалось Миланы. И объяснять причины внезапного отъезда не хотелось совершенно — не так поймет, не то выхватит, сделает не те выводы, в то время как сам Назар вообще не понимал, что следует из всего произошедшего. Потому сейчас надо было срочно что-то придумывать, а к этому он был не готов.

Но говорить все же что-то приходилось, потому он прошел ближе к Стаховому столу, но ни на диван, ни на стул не сел — еще испачкает. Вообще он в этом кабинете всегда выглядел чужеродно. Почесал затылок и проговорил:

— Ну… Милана там ремонт в квартире делает и обижается, что я никак не… не участвую. А я же и правда… в общем, надо сгонять. Я думаю, это ненадолго, хоть посмотреть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Как она делает ремонт? Ну-ну, — хмыкнул Стах, отметив про себя и его замешательство, и сбивчивость объяснения, наверняка придуманного на ходу. — Но думаю, один день точно ничего не изменит. Завтра поедешь. Сегодня надо на границу сгонять, товар отвезти. Там и без того уже давно ждут. Сначала дело — потом развлекушки. Она столько времени без тебя справлялась, подождет еще немного.

— Дядь Стах, — растерянно пробормотал Назар, — мне правда надо.

— Ну а я что? Не пускаю, что ли? — пожал плечами Шамрай-старший. — Думаешь, завтра дел не будет? Будут. Но мы без тебя справимся. Завтра. А сегодня — нет. Надо съездить с товаром.

Назар кивнул. Если что-то и выдавало его раздражение — то только раздувающиеся крылья носа. Шамрая хотелось послать подальше с его товаром, клондайком и лесом. И если что-то и удерживало — так это воспитание и… привычка. Не перечить. Дядя Стах лучше знает. И ведь правда, что может случиться за сутки? Он медленно кивнул, развернулся к двери, даже сделал несколько шагов. Чтобы в итоге остановиться, снова посмотреть на родственника и спросить:

— Ты мне ни вчера, ни с утра ничего не говорил и не предупреждал, что я понадоблюсь. С чего такая спешка?

— Так и ты не предупреждал, что куда-то собираешься сегодня. Вы же, наверное, не с утра придумали, чтобы ты приехал.

— С утра, — мрачно ответил Назар. — Если бы я знал, я бы иначе…

Он передернул плечами и все-таки вышел, неожиданно даже для себя хлопнув дверью. Потому что уже почти достиг точки кипения. А изливать собственные злость и бессилие на Стаха — неправильно, ненормально. Его же проблемы, а не дядькины.

Вылетел во двор, пересек сад на пути к дому и заперся в душе. Нужно было смыть с себя… грязь. Миланкиным голосом. Грязь.

Он для нее — из грязи.

Назар, стоя под душем, широко расставив ноги, уперся обеими ладонями в запотевший от горячей воды кафель. Распластал по нему пальцы. И так и застыл, пытаясь заставить голову опустеть. Забыть. Будто бы ничего не было. А сможет ли он так — будто бы ничего не было? Будто они не говорили друг другу всех этих мерзких слов. Никогда ведь не ругались, когда были вместе. Как же умудрились, стоило оказаться вдали?

Нахрена ей это все? Мало его, что ли? Надо чтобы все под ногами валялись? Так, вроде, методы не те. В голове мелькали обрывки их разговоров. О кастингах, об агентстве, о контрактах. А его прошибало снова и снова полыхающей ревностью — что там за агентство? Что, мать его, там за агентство? Слыхал он про агентства. Про те, в которых сутенеры молодых девок богатым папикам пристраивают. Нет, он помнил, конечно же помнил, что Милана принадлежала не последней семье, что ее отец — депутат, что она много где бывала и много чего видала. И ни в чем не знала отказа. Но все-таки… Откуда ему знать, чего она в действительности хочет? Какая у нее там, в той жизни грязь? И что для нее допустимо в достижении целей, а?

Он долбанулся лбом о стену и вырубил воду.

Кое-как обтерся полотенцем, переоделся и выполз из ванной. На тумбочке валялся телефон. Ни пропущенных, ни сообщений. Если бы он мог заставить себя, то, наверное, написал бы ей сейчас. А он не мог. Он хотел ее видеть и поговорить. Просто вдвоем, с глазу на глаз. Просто о главном, представлявшимся ему сейчас спасением.

По пути на базу все-таки не выдержал и набрал ее номер, но она не ответила. Конечно, не ответила. Он и не ждал даже, что ответит. Ей тоже надо остыть. И ему… Может быть, дядя Стах и прав, удержав его здесь. Но черт подери, Назара разрывало и подбрасывало от желания немедленно оказаться возле Миланы. Прямо сейчас. И втемяшить ей то, чего она не догоняла, если по-другому не получается.

Потом связь у него пропала. Надолго. В этих чертовых лесах она никогда нихрена не ловила. И он с ума сходил от мысли — вдруг Милана перезвонила, а он недоступен.

Не перезвонила. В этом Назар Шамрай убедился уже в следующие сутки, когда возвращался в усадьбу. Телефон был тих и глух. А он сам — измотан до невозможности. И тоже — тих и глух. Ничего не слышал. Думал только о том, чтобы доехать до дома. Вцепился в руль и пялился на ночную дорогу, выжимая из автомобиля максимум скорости. Если он не поспит хотя бы пару часов, то точно навернется где-то, найдут потом у обочины, мамочка будет плакать.

А кто еще будет плакать? Милана? Будет? Нет? Ему показалось на мгновение, что он видит ее перед собой. Прямо там, впереди, на убегающей ленте дороги. В белой сорочке и в венке из полевых цветов, какой она была однажды. Какой уже, может, и не будет.

Наз раздосадовано усмехнулся и понял, что реально засыпает.

Мимо промчалась фура, свет которой почти ослепил. Он вздрогнул, выругался так, что маме и правда лучше не слышать, и замотал головой, приходя в себя.

Съехал с трассы. И, продолжая сжимать руль изо всех сил, напряженно вглядывался в ночь и пустоту, которой та была наполнена. Прохладная, даже почти морозная, полная призраков. Назар никогда ничего не боялся, никогда и ничего, кроме одного раза — когда думал, что его отец умер. Что он его убил. А сейчас испытывал страх сродни тому, уже забытому, оставшемуся в прошлом. Он пронзил тело внезапно после того, как Назар встрепенулся, едва не заснув. Был очень сильным, забивающим все прочие мысли и чувства. И отчетливо проступал среди кустарника у обочины, освещаемого светом фар его собственной машины. Сам виноват. Во всем — сам виноват. Как тогда, с Иваном Анатольевичем. Когда своими собственными руками…

Ведь жалел же. Всю жизнь жалел. И не исправить.

Длилось это чувство всего несколько секунд и так же быстро растворилось. Будто бы его унес порыв ночного ветра, заставивший зашелестеть, зашептать напоследок что-то зловещее облетающую с ветвей листву и пригнул к земле пожухлую траву, а та и рада гнуться.

Что было после, Назар уже не помнил. Заснул, откинувшись на сиденье. Дерьмовая идея дрыхнуть вот так, в салоне на обочине, но его физических сил не хватало на то, чтобы бороться дальше. Наверное, эта усталость и спасла его от ночных демонов. Спал он теперь без сновидений. А когда проснулся — в права вступил следующий день. Прохладный, дождливый, пробирающий сыростью до костей. Назар потянулся к телефону, который по-прежнему молчал. Молчал, потому что Милана не перезванивала и не писала. Он из голого упрямства снова набрал ее, но, как и в предыдущие разы, без толку.

Черт с ним. Встретятся — поговорят. Не отвертится. Даже если он вчера перегнул, она все равно не сможет ему отказать в разговоре сегодня.

Сегодня они наконец увидятся.

Сегодня.

Назар вдруг улыбнулся. Приоткрыл окошко машины. Вдохнул влажный воздух, наполняя им легкие дополна. В лесу что-то чирикало, несмотря на погоду, жизнерадостно. А потом взлетела сойка, пронеслась низко, прямо перед лобовым стеклом машины и исчезла. Ехать. Надо ехать. И чем раньше он выберется, тем лучше.

До усадьбы он добрался быстро, сгонял в душ, бросил несколько футболок и смену белья в рюкзак, соорудил и сожрал пару бутербродов, потому как готовить времени не было. А еще совершенно искренно возрадовался, что мать не успела вернуться, иначе обязательно устроила бы ему ту еще головомойку. А так о его отъезде скажет дядя Стах. Нет, она, конечно, обидится, что лично не предупредил. Но слушать ее причитания в очередной раз Шамрай не хотел. Впрочем, Стаху отзваниваться Назар не стал тоже — иначе разговор затянется, а выехать ему нужно было сейчас.

До Кловска из Рудослава пути часов шесть, если добираться машиной. Это по железке — всю ночь трясись, а столько терпения у Назара точно не было. Он и шесть с трудом продержался — гнал. Что найдет в конце пути — не имел ни малейшего представления. Он в Кловске-то никогда не бывал, чтобы хоть как-то ориентироваться. Все, что у него было — адрес «нашей» квартиры, который Милана когда-то скинула ему сообщением. И навигатор, наличие которого выручило.

В итоге к столице подъезжал уже сильно после обеда, а потом бесконечно петлял сумасшедшими столичными улицами.

Города — нихрена не видел. Не успевал за городом. Запутался в развязках, понимая, что то ли карты, вшитые в операционку, устарели, то ли сам идиот. Несколько раз тщетно пытался дозвониться до Миланы, которая ему так и не отвечала весь день, а потом ее телефон оказался и вовсе выключенным. И наконец выяснил, что почти час кружил вокруг нужного отгроханного у реки жилищного комплекса, несколько раз проехав мимо.

Выдохнул только припарковавшись во дворе. Запоздало подумал, что надо было, наверное, что-то привезти. Цветы хотя бы купить. А он и правда дикарь, гнул свою линию, пока не долбанулся со всей дури. Выбрался из салона. И то ли в Кловске было теплее, то ли погода за почти уже прошедший день улучшилась, но воздух, коснувшийся его лица здесь, показался совсем иным, чем с утра, в промозглом лесу намного западнее столицы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Подъезд тоже угадал с трудом. Пришлось спрашивать у местных обитателей. Пользоваться домофоном Назар Шамрай в свои двадцать три года не только не умел, хотя интуитивно все было ясно, и схема на аппарате наличествовала, но не стал даже пробовать — повезло, что кто-то как раз выходил на крыльцо. Так и оказался внутри, в просторном холле первого этажа, с консьержем и огромным современным лифтом.

Восемнадцатый этаж. Cool. Миланкиным голосом.

А цветы все же зря не додумался купить. Все-таки лучше бы с ними. Тем более, реально виноват.

Назар прошел коридором, вдоль которого, почему-то напоминая гостиницу, располагались входные двери с номерками квартир. Нашел нужную. На секунду замер, искренно надеясь, что Милана дома и откроет. Эффект неожиданности ведь должен сработать?

И вдавил кнопку звонка, слыша, как тот разливается трелью внутри. А потом прозвучали шаги. Чуть тяжелые или это только так казалось.

«Звукоизоляция не фонтан, конечно», — успел подумать Назар, прежде чем дверь перед его носом распахнулась. И прямо перед собой он увидел такого же замершего, как сам, мужика, недоуменно уставившегося на него. Рослого, широкоплечего, с хорошо развитой мускулатурой и, соответственно … в одних черных боксерах, облепивших тело.

— Олекса? — севшим голосом спросил Назар после секундной паузы.

— Игорь, — представился незнакомец и неожиданно широко ему улыбнулся: — А вы к Милке? Проходите, я как раз ее жду.

— Что значит — жду? Милана где?

— Да шляется где-то, сам не в курсе. Эти бабы… Как утром свалила, так и нету. Да ты проходи, а то холодно! Милка моя все равно еще где-то в пути.

Через секунду ему стало не только холодно, но и больно. Назар со всей дури зарядил Игорю в нос. «Моя» — его добила. Как приговор им обоим. Потому что второй удар, пришедшийся в живот, этого урода подкосил и уронил на пол.

— Милана терпеть не может, когда ее имя сокращают, учти на будущее, — рявкнул Назар и, развернувшись, стремительно рванул к лифтам, не видя и не слыша уже ничего. Мудило, вроде бы, кричал что-то вслед… или громко стонал, приходя в себя. Но какая разница.

Какая, блядь, разница.

Уже больше ни в чем никакой разницы нет. Потому что сейчас его прикончили. Одним коротким словом «моя».

Квартира была «наша». А Милана была — «моя». Но не его.

Да и он — больше не он. Он теперь — отчаяние. Одно сплошное отчаяние.

Потому что она все-таки ему изменила. Потому что уничтожила. Потому что, блядь, они все были правы, а он оставался все эти месяцы развесившим уши лохом, который так и не понял… не понял, что то, что стало для него всей жизнью, в действительности было летним романом избалованной мажорки. Со скуки, от нечего делать, лишь бы скоротать время. Устроила себе каникулы, а он себе — сердце рвет.

Впрочем, в ту минуту, когда уши закладывало в лифте во время спуска, Назар еще об этом не думал. В голове его после вспышки ненависти была пустота. Отупляющая и на короткое время дающая облегчение. Потому что иначе организм просто не справится с нагрузкой. Разум — не справится. Он просто сойдет с ума, если все еще не сошел.

Навалится все остальное позже. И лютая боль, и лютая ярость, и лютое желание стереть себя нахрен с земли, потому что утратил единственное, что имело для него ценность. А прямо сейчас — его засосала растерянность, потому что он больше не знал, что ему делать. Земля сошла с орбиты. Назар — не чувствовал под собой опоры. Но никогда еще он не любил Милану так сильно, как в эти минуты спуска — понимая, что потерял. Простить не сможет. Да ей и не нужно.