Зеленое солнце

19

Милана

Осталось полтора месяца.

Эта мысль выстрелила неожиданно, пробила кожу и вошла куда-то в мягкие ткани брюшной полости под солнечным сплетением, отчего Назар на мгновение задохнулся. Момент был самым неподходящим. Милана, уйдя в глубину террасы, прежде чем войти в дом, крутанулась на сто восемьдесят градусов и помахала ему рукой, напоследок добив счастливой улыбкой. А он из себя улыбки выдавить не смог, только что-то невразумительное. Но руку поднял, пальцами что-то изобразил. А когда она скрылась за дверью, тяжело выдохнул, и на него словно накатила вновь та тяжесть, от которой он избавился, отправившись в отпуск с Миланкой.

Вот только до этого дня Назар вряд ли осознавал, что в дядиной усадьбе ему тяжело. А тут прибило к земле — не разогнуться. Из-за контраста. Еще только этим утром в дороге он был свободен. И был свободен целую неделю — семь дней их разъездов, во время которых ни дня не чувствовал себя так, как всю жизнь, настолько внове было все испытываемое. И что же тяготило здесь, сейчас — не понимал.

Понимал, что осталось полтора месяца. Потом наступит конец лета, и Милана уедет.

И это мысль, которую еще надо обдумать, потому что ни мгновения до текущей минуты Назар об этом не задумывался. Кто думает на пике?

А теперь ему надо к ней привыкнуть. Хотя бы для начала привыкнуть.

Он перевел дыхание, завел двигатель и потащил «фиат» с прицепом к гаражу. Домой шел с тяжелым сердцем. Когда за неделю лишь пару раз говорил с матерью, часто по объективным, а еще чаще по необъективным причинам — жди беды.

— Явился, — всплеснула руками Ляна Яновна, выскочив в прихожую, едва он переступил порог дома. — Что ж ты творишь-то, а? Укатил неизвестно куда, не пойми с кем, сам не звонишь, на звонки не отвечаешь. Назар, я же места себе не нахожу, ночей не сплю. Но кто ж обо мне подумает?

— И тебе привет, — глупо улыбнулся ей Назар и, не наклоняясь, чтобы разуться, стащил кеды, наступая пятками самому себе на задники. — Ничего я такого не творю, раз в жизни отпуск, ма!

— А обещал меня на море отвезти! — с обидой в голосе проговорила Ляна.

— Так ведь сначала ты пролечиться должна была, а я не помню, чтоб ты этим занималась, — растерянно ответил Назар. Чувствовал себя как набедокуривший школьник, хотя оснований для этого точно не было. И вкупе с его странным чувством тяжести, накрывшим по возвращении, коктейль получился еще тот. Но все же оправдывался. Мама же. Как не оправдываться?

— Я про тебя не забывал, там связи не было. Ну ты ведь знаешь, что в горах не везде связь, а мы ездили по такой глуши, что там и вышек, наверное, нет, далеко от сел даже. Нам интересно было, понимаешь?

Мать неотрывно вглядывалась в его лицо, пока он объяснялся. Назар как Назар, а будто другой. Что-то изменилось, пока неуловимо, и словами не выразишь.

— Интересно, — грустно покивала головой Ляна Яновна. — Знаю я этот интерес, тоже молодой была. Да только что ж в ней такого, чего у других нет? Опоила она тебя, что ли? Заворожила? Хотя такая разве что порчу навести может, — буркнула она. — Назарчик, меня не жалеешь, Аню не жалеешь — на девочку глянуть больно, себя пожалей! До беды она тебя доведет. Поиграется и дальше поскачет. Еще и Сташеку свинью подкладываешь. Ему перед отцом этой попрыгуньи отвечать. Рассориться с ним хочешь? Из-за… из-за интереса? Эка невидаль — девка смазливая!

«Полтора месяца», — на сей раз прострелило в голове. Назар поморщился, прислонился спиной к двери и скрестил на груди руки, словно бы отгораживаясь по своей давней, еще детской привычке. Когда его ругали, даже имея к тому основания, он всегда вот так отгораживался и словно бы обхватывал себя. Потому что кроме себя, его утешить было некому. Ругать — было, а утешать — нет.

— Ей двадцать лет, мам. Она взрослая и сама за себя отвечает. И никакой свиньи тут быть не может, ругаться нам не о чем. Дядя Стах нас сам отпустил. А то, что ты про привороты несешь, — себя послушай, это ж язычество какое-то, а ты, вроде как, верующая.

— А ты меня не поучай! — прикрикнула Ляна. — Своих детей заведешь — вот их и будешь учить.

— Прости. Но ты зря это все, правда. Милана… она умная и добрая. Веселая просто, потому и кажется тебе попрыгуньей, но это не так.

— Вспомнишь ты еще мои слова, да лишь бы поздно не было, — вздохнула мать и кивнула головой внутрь дома. — Проходи, кормить буду. Эта твоя небось другими разносолами тебя потчевала. И не зыркай на меня своими глазищами. То все глупости, только по новизне голодно, а борщ сварить — талант нужен!

— А она вообще готовить не умеет, — вдруг расплылся в дурацкой улыбке Назар, отлепившись от двери и сделав шаг к кухне.

— Вот я и говорю… — засеменила за ним мать. — Иди умойся с дороги, а я быстренько на стол накрою.

Назар обернулся к ней и посмотрел сверху вниз с высоты своего роста. Страшно захотелось обнять эту маленькую несчастливую женщину, но что-то удерживало. Может быть, то, что она сейчас почувствует слабину и снова начнет давить? В его жизни было два человека. Мама и дядя Стах. Первую он всю жизнь мечтал защитить от всех бед, пусть сам и стал ее главной бедой, ведь так часто слышал в детстве эту обидную фразу «Когда мне было семью строить? Я тебя родила и на ноги ставила». Второго — любил щенячьей любовью и мечтал заслужить хотя бы долю уважения, готовый в лепешку со всего лету расшибиться, но Стах не замечал живых, он горевал по мертвым. И оба они, ни мама, ни дядька, — понятия не имели о том, что у него на душе нет ничего для себя. Ничего. Один раз для себя — Милана. И вот мама — не понимает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А теперь он стоит возле умывальника, ополоснув лицо и намыливая руки, и думает, что никогда не видел счастья рядом с собой. В этом доме его давно не было. Когда умер дед Ян, оно ушло вместе с овдовевшей бабой Мотрей, едва она переехала в родительскую хату. И Назар с тех пор его не видел и почти что не помнил. Близкие были больны каждый своим горем и заразили однажды его. Единственным радостным, светлым, счастливым человеком, оказавшимся в усадьбе Шамраев за много лет, стала Милана. Будто бы здоровый молодой побег возле умирающего дерева. Вот и тянуло, как если бы она могла его излечить — потому что с ней легче.

— Ма, а ты когда в больницу-то ложиться собираешься, а? — невпопад спросил Назар, оказавшись на кухне.

— Ляжешь тут с вами, — отмахнулась Ляна. И заканчивая накрывать стол, поставила на место перед стулом, где всегда сидел Назар, тарелку ароматного борща.

— Надо.

— Ну потом…

— Куда тянуть?

— Ну хорошо, хорошо, — согласно кивнула мать, — поговорю с врачом. Но вот ты б не заставлял меня нервничать, так, глядишь, и больница б не пригодилась.

Назар на мгновение опустил глаза. Лишнее напоминание, что он — причина ее недуга, тоже привычно болезненно отозвалось в душе. Повод теперь стал другим, а результат тот же.

Только на сей раз Кречет заставил себя отогнать чувство вины. За Милану он точно извиняться не станет.

— А врач холостой? — вдруг спросил он, сунув в рот первую ложку борща.

— Что?

— Ну я помню, что он твоего возраста. И это… внимательный, ты говорила. А вдруг холостой?

— Ты к чему это клонишь? — подбоченившись, спросила мать.

— Да я тут чёт подумал… это же пища богов! Я вот когда-то ж женюсь, стану отдельно жить, а тут такая еда будет пропадать. Давай мы тебя замуж выдадим, а? — заржал Назар.

— Батюшки! — ахнула Ляна и осела на соседний с сыном стул. — До чего додумался, от матери родной избавиться. Это чтобы я тебе глупости делать не мешала? Так вот не выйдет у тебя ничего. Кто тебе еще правду-то скажет, кроме меня, да как жить — подскажет. Так что не городи чепухи — и ешь!

— Вот блин, не проканало, — прозвучало в ответ нарочито весело, хотя и доли этого веселья он не испытывал. В итоге свел разговор к коротким информативным репликам — когда мать впадала в подобные состояния, то разговаривать с ней становилось невозможно, а злить и расстраивать тоже нельзя. Дежурно поинтересовался, все ли в порядке в усадьбе, с удивлением узнал, что дядя Стах в отъезде всю эту неделю тоже и все еще не вернулся. А остаток вечера слушал невыносимо скучную тираду, в которой городские сплетни перемежались с нравоучениями о том, что он творит какую-то лютую дичь. Основной массы упреков Назар совершенно искренне не понимал, кроме того, что, согласно материной теории, они с Миланой друг другу категорически не подходят: ты посмотри на себя и посмотри на нее, — восклицала раз за разом Лянка, имея в виду что-то совсем другое, чем в итоге получалось.

Для полного счастья посреди разговора позвонила Милана, беззаботным тоном позвавшая его выйти к террасе и посидеть вместе, поскольку (о радость!) Станислав Янович свалил, а значит, чинного ужина не предвидится и можно устроить безобразие прямо на ступеньках — Марья уже приготовила им еды.

Динамик на его телефоне был слишком громким, и мать прекрасно слышала начало разговора, сведя брови на переносице в неизменном выражении: я же говорила! Пришлось сбежать в коридор и уже оттуда невнятно, будто оправдываясь, полушепотом объяснять, что, наверное, сегодня не получится. Куда ему после такой головомойки? Как? И мать оставить такой неуспокоившейся, тоже как?

«Она что-то чудит», — это было самое жесткое, что он мог позволить себе сказать, но Милана не менее беззаботно, чем обычно, фыркнула свое: «Ну и ладно!» — и отключилась, оставив его успокаивать и сторожить Ляну. А когда он вернулся в кухню, та и правда вела себя как оскорбленная королева, поджимала губы и периодически громогласно вздыхала, всем видом демонстрируя Назару его неправоту и будто бы ставя перед выбором.

При всей готовности к тому, что с мамой может быть непросто, такого напора в первый же вечер Назар попросту не ожидал.

Позже они разошлись по своим комнатам. И впервые за эти дни он остался наедине с самим собой. Знакомые с детства звуки со двора и бормотание телевизора в маминой спальне. Знакомые запахи из кухни и сквозь открытое окно — из сада. Каждый шаг в тишине по чуть скрипящим половицам — знакомый. Здесь все было родным и вместе с тем казалось неуловимо и неумолимо изменившимся. Впереди все то же самое, что было раньше. Так почему же кажется, что другое? Потому что у него есть полтора месяца, пока здесь Милана?

Всего лишь полтора или целых полтора?

А он, наверное, обидел ее своим отказом. Идиот. И без того против нее никто… а с этим-то грузом…

Назар втянул носом воздух и завалился в кровать, закрыв глаза. Для сна было слишком рано, чтобы чем-то заняться — слишком поздно. Свежесть, которой тянуло из сада, где с вечера поливали цветы и деревья, бодрила. А его накрывало с каждым вздохом, раз за разом все сильнее, потому что это время он должен, обязан был провести с Миланой! Потому что это правильно и этого он хочет сильнее всего.

Брал в руки телефон, находил Миланкин контакт и зависал, глядя на него. Наверное, нужно написать ей, извиниться, но каждое начатое смс он быстро стирал — слова казались недостаточными. Хотелось чувствовать. Вряд ли возможно чувствовать через текст со светящегося экрана.

И Назар с трудом дождался, когда мать у себя притихнет — она засыпала обычно рано, была той еще соней, и никогда это не радовало его так, как сейчас. Часы показывали начало двенадцатого, когда и на подворье настала глухая ночь. Большой дом погружался в сон. И именно в это время Назар вышел на крыльцо, едва слышно скрипнув дверью, и крупной тенью скользнул вниз, к клумбам, где душно и пышно цвели бабкины розы. Сорвал бутон, цвета которого в темноте и не видел, а после тропинкой, не менее знакомой, чем каждый клочок земли в этих краях, двинулся к балкону Миланы, чтобы, привычно взобравшись по липе и перемахнув через парапет, оказаться перед ее дверью, сейчас открытой. Из-за нее лился неяркий, приглушенный, теплый свет.

На него Назар и пошел, переступив через порог и отодвинув в сторону занавеску. Следом раздался тихий вздох кровати, на который был отброшен ноутбук, а еще через мгновение Милана обнимала его за шею, радостно шепча его имя.

— Не могу без тебя спать, — выпалил Назар ей на ухо.

— Как мама?

— Ерунду придумывает, как обычно. Не злись, хорошо? Она уймется. Ей привыкнуть бы.

— Я не злюсь, — она потерлась носом о его щеку. Сейчас колючую, но, оказывается, она к этому уже привыкла. Вот только Ляна Яновна вряд ли когда-нибудь привыкнет к Милане.

— Честно не злишься?

— Честно-честно!

— Фух! — с тихим облегчением рассмеялся Назар и, повернув ее лицо к своему впился горячим поцелуем в ее губы. Вечер не видел — смертельно соскучился. Ему казалось, он хочет ее постоянно. Никогда такого не было, даже в пубертатном периоде, когда парни вожделеют вообще всех девушек сразу. Ни на ком не замыкало, а тут чем больше погружался в нее, тем сильнее кружило голову.

Он многое знал теперь о ее теле. Изучал его. Запоминал, где нужно касаться, чтобы она теряла от него голову, как ее целовать, как ласкать пальцами, как — губами, а жажды это не утоляло. Милана открывалась ему раз за разом, и открывала его самого. Для себя, для него. Оказывается, ему нужно больше. Оказывается, ему всегда мало. Оказывается, ему до одури нравится ловить ее оргазмы — больше, чем собственные — так это красиво.

Сейчас он подхватил ее на руки и отнес в кровать, не разрывая их поцелуя. А когда уложил на подушку и навис сверху, замер, вглядываясь в ее лицо. Зрачки его были расширены то ли из-за освещения, то ли от желания, овладевшего им. И срывающимся шепотом Назар проговорил:

— Не надо было сегодня возвращаться. Не надо было вечер отдавать.

— Нет! — напряженно выдохнула Милана и уперлась ему в плечи, не давая приблизиться. — Нет, Назар. Не сейчас. Не здесь!

Он, совершенно опьяненный ее близостью, в это мгновение уже снова тянулся к ней, когда до него дошло. И эти ее ладошки, которыми она удерживала его, и ее просьба остановиться. Едва последнее проникло в сознание, он замер, все так же на весу, прямо над ней, лицом к лицу, и ошалело спросил:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- А?

— Нет. Я не хочу тут. Не могу. Это как-то… неправильно.

— В смысле тут? В твоей комнате?

— Она не моя, Назар. Это вообще дом твоего дяди. Там прислуга ходит, — Милана кивнула на дверь. — Говорить потом станут…

— А мы тихо… никого там нет, не услышат, — охрипшим, просящим голосом проговорил Назар и чуть толкнулся бедрами ей в ногу, будто передавая то возбуждение, которое до судороги сковывало его мышцы.

— Нет! — она еще сильнее уперлась ему в плечи. От этого ее отчаянного усилия он словно встряхнулся и резко отпрянул, сев на кровати. Мотнул головой, пытаясь вернуться в адекватное состояние, прижал пальцы к внутренним уголкам глаз у переносицы и остервенело потер их, заставляя себя выдохнуть все, чему нельзя давать воли. И только после этого посмотрел на Милану, замершую на подушке.

— Блин, — пробормотал он севшим голосом. — Ну ты чего? Ты стесняешься, что ли, Миланка?

— Ты меня еще в дом к своей матери приведи, — вздохнула она, села рядом и коснулась пальцами его ладони.

Может, туда и правильнее бы было… честнее… Если бы только Лянка иначе воспринимала ее. Даже без приставки — просто принимала бы. Этого Назар вслух не сказал. Они неделю спят, как такое сказать-то? Для него самого происходящее — как сон, в реальности этого происходить не может.

Вместо того чтобы озвучить свои мысли, он сгреб своей большой горячей пятерней ее ладошку и прижал к своему лицу, такому же горячему от неутоленного желания. А потом глухо ответил:

— Понял. Будем теперь играть в школьников. Чтоб никто ничего не подумал.

— Будто это сильно по-взрослому, втихаря лазить через окно… — улыбнулась Милана.

— Я к тебе и повыше куда влезть могу… — Назар помолчал, а потом поднял на нее все еще лихорадочно поблескивающий взгляд, глубокий и черный, утонуть можно. — Скажи хоть, что тебе тоже хочется, а то чего я один страдаю?

— Назар! — прыснула она и закатила глаза. — А еще что-то там про школьников втираешь!

— Так и знал, что не хочется! — рассмеялся и он, откинувшись головой на спинку кровати, и от его смеха затрясся матрас. — Милана, ты динамо. Это ж надо так бортануть!

— А я вот надеялась, что ты пришел о литературе поговорить, — похлопала она ресницами, мечтательно накручивая на палец прядь волос. — Но если тебя только это интересует, то учти: у меня через неделю еще и критические дни начнутся.

— Блин! Это для стимуляции моей мозговой деятельности, чтоб быстрее думал, где нам убежище найти?

— Я бы на твоем месте подумала, где раздобыть хорошего коньяка.

— Это зачем еще?

— Меня отпаивать.

— А? — Назар непонимающе уставился на нее. Вид у него при этом был самый потешный.

— Бэ! Через неделю узнаешь, — она легонько толкнула его локтем под ребра. — Так что? Литература, кинематограф или домой пойдешь?

— Не пойду. Спать буду. Здесь. Понятно?

Назар демонстративно развернулся, стащил с себя мокасины и джинсы. А после, пристраивая их на стуле, вытащил из кармана блестящий квадратик из фольги и заявил:

— Их там много.

— Вот и положи обратно, — велела Милана, убирая на тумбочку ноутбук и забираясь под одеяло. — Потом пригодятся.

— Угу, — вспомнил он свои совиные замашки и сунул презерватив обратно. Потом лег рядом с ней, на соседней подушке, пошарил рукой над головой, находя, где выключается бра, другой притянул ее к себе на плечо, а после, когда оба устроились, в темноте проговорил: — Какой, нафиг, коньяк? Тебя от наперстка вина на Ивана Купала развезло!

— Никуда меня не развозило, — возмутилась она, тихонько рассмеявшись, и вдруг резко оборвала свой смех. — Ты же завтра позвонишь? Уйдем из дома хоть ненадолго.

— Да. Пойдем погуляем по набережной до центра, за ручку, — проворчал Назар и поцеловал ее макушку. Поцелуй вышел мягким, теплым, каким-то очень уютным. Он прижал ее еще крепче и добавил: — Гостиница есть, но тогда весь город будет трещать. Потому просто погуляем пока.

— Хорошо, — сонно пробормотала она.

— Спать? — с улыбкой, угадываемой в голосе, спросил он.

— Угу…

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — шепнула она.

В комнате стало тихо. Милана чуть слышно засопела носом. Привычно, как несколько ночей подряд в их трейлере. А теперь здесь, дома. Она еще не заснула, он знал. Но уже почти. Без сладкого правда, но один черт — он был счастлив. Потому что она счастлива, и он словно заряжался этим от нее. Назар закрыл глаза и попытался расслабиться. А потом его подорвало:

— Я там цветок на балконе уронил!

— Спи, — успокоила его Милана, — утром клумбу обрывать не придется.

— Завянет!

— Будет гербарий. Спи.

— Сплю.