Зеленое солнце

15

Пахло хвойным лесом. В доме окна распахнуты настежь, а в них врывался запах, окутывающий его со всех сторон. Дом тоже был деревянный, маленький и очень уютный.

Теперь Милана знала, кто такой Бажан и кто такая его жена Любуся, Любця.

Еще она знала, какое на вкус шишковое варенье и что в запасе у Любуси замечательный чай, который полезно пить перед сном.

Она так и сидела в глубоком стареньком кресле на веранде с чашкой чаю, дожидаясь, когда окрестности окончательно облачатся в сумерки, и с удивлением и радостью констатировала, что в самом начале дня не имела ни малейшего представления о том, где и как застанет ее его окончание.

Окончанием — Любця хлопотала у печи, готовя на ужин дичь, подстреленную ее мужем, а Назар пошел прощаться с кречетом, которого они устроили в вольере на заднем дворе. Здесь, оказывается, тоже был оборудован специальный вольер для дикой птицы — когда-то планировали, что Тюдор будет жить в охотничьих угодьях, но хищник решил по-своему. Своим хозяином он признавал только Назара, а Бажана лишь терпел и почти никогда не слушался.

Эту историю рассказывали ей, когда знакомили с кречетом. Назар знакомил — со всеми и сразу, и она провалилась в незнакомый ей интересный мир, которого могла бы и не увидеть, если бы отказалась.

Но как можно было отказаться?

Согласилась!

Конечно, она согласилась. Там, на кухне, когда он спрашивал, и потом каждое его «уверена?» встречала решительным «конечно!».

Надо отдать ему должное, он спрашивал несколько раз, словно давая ей возможность одуматься и повернуть все вспять, да куда там? Последующие часы, пока Назар отсутствовал, Милана была занята бурными, спонтанными, спешными сборами, похожими на отчаяние, будто бы сбегала.

Да так и есть. Сбегала, хотя и не привыкла бежать.

Дом душил ее. Казался тюрьмой, темницей, высоким замком, в который ее заточили, и все ее перемещения за его пределами зависели вовсе не от нее, а от тех, кто играли роли надсмотрщиков в ее тюрьме — каждый в своей очереди. Кроме него. Он и стал глотком воздуха, как-то постепенно, незаметно, исподволь, когда она даже не догадывалась, что именно к этому все и идет. Он сделался ее свободой — совсем уж неожиданно с его слежками, контролем и манипуляциями, неуклюжими и какими-то немного детскими. Милане было все равно. Когда она сходила с ума со скуки, одиночества и невозможности выбраться из заточения — именно он приходил на помощь.

Когда Стах загнал ее в глухой угол растерянности — именно он вывел ее на свободное пространство.

Говорят, для слепого человека поводырь — это и есть мир. Его мир.

Милана не была слепой и поводырь ей не нужен. Ей нужна свобода и ей нужен… Назар.

Ей нужен Назар!

Сюрприз!

Для нее — такой огромный сюрприз, что не понять, хорошо это или плохо.

Она сбрасывала вещи в сумку, вспоминая на ходу, что может ей пригодиться, и старалась не шуметь, чтобы раньше времени не привлекать внимания, потому что страшно — вдруг ничего не получится.

Получилось. Все у них получилось, хотя даже оказавшись в салоне «фиата», Милана все еще не верила ни себе, ни Назару, забрасывавшему ее сумку в прицеп. Потом они выехали за ворота — в полном молчании. И еще некоторое время мчали по трассе на юго-запад — в точно таком же молчании, будто бы оба были до предела напряжены.

После утра ни одного из них все еще не отпускало и куда-то подевалась вся легкость, что до этого была в их общении. А потом Назар затормозил, когда они свернули за первый же поворот, съехал на обочину и снова повернулся к ней, чтобы поцеловать. Быстро, коротко и… легко. Будто напоминая, что это утро ни ему, ни ей не приснилось и все было по-настоящему. Он и она настоящие, и все, что между ними, реально и осязаемо.

И они свободны. Полностью. Целиком. На ближайшие несколько дней, сколько будет длиться их путешествие — они свободны и предоставлены только самим себе.

«Мы сейчас едем к Бажану, — низким хриплым голосом проговорил Назар, прижимая ее к себе. — Завезем к нему Тюдора, я его в трейлер запихал. Дома за ним ухаживать некому, а Бажан повадки моего кречета знает, как-то справится. И давай там переночуем. Там хорошо, тебе понравится, а?»

«Понравится», — снова согласилась Милана, почему-то не сомневаясь в том, что понравится.

Соглашаться с ним оказалось проще, чем спорить. И это к лучшему, иначе сегодня она проживала бы совсем другой вечер, а не слушала бы возню Любуси, лай собак в вольере, не наблюдала бы, как Назар мечется — почти не отходя от нее и в то же время решая множество дел сразу вместе с Бажаном, чтобы его хищнику было комфортно, и чтобы их с Миланой холодильник в трейлере был наполнен самым необходимым хотя бы на завтрашний день. Потом они выкрутятся на месте, а сегодня минут терять не хотелось. Хотелось скорее остаться вдвоем и в то же время хотелось длить и длить этот вечер — первый вечер их настоящей свободы.

— Ну и как вам в нашей деревне-то? — раздался рядом густой, басовитый и такой же уютный, как все вокруг, голос Бажана, показавшегося на веранде.

Этот голос вывел Милану из полутранса, в котором она находилась. Все слишком быстро, слишком нереально, будто во сне или компьютерной игре. Она повернула голову к егерю и уже собиралась ответить свое ставшее привычным «интересно», но неожиданно даже для себя ответила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Не знаю.

— Не привыкли?

— Привычка — это плохо.

— Чем же?

— Привыкнуть можно ко всему, а потом перестаешь понимать, хорошо это или плохо. Ну то, к чему привык.

Бажан внимательно поглядел на нее, придвинул себе стул и сел рядом. Отчего-то это совсем не напрягло.

— Какая славная философия, — заявил он. — А как по-вашему, Назар вот хорош или плох? Ну, пока не привыкла.

— Разный, — быстро, не задумываясь, ответила она. — И не может он быть чем-то одним, он же живой. Никто не может. Поступки могут быть разные. Вот я знаю, что он много дерется. Это плохо. Но я же не знаю — почему. Хотя, конечно, вряд ли он местный Робин Гуд, и тогда получается, что это все-таки плохо, — она усмехнулась и отпила чая, уже немного остывшего, но все еще очень вкусного. — Но это точно было хорошо, когда он защищал меня от хулиганов.

— И он защитил? — улыбнулся Бажан.

— А вы сомневаетесь?

— Нет. Край у нас диковатый, это правда, народ специфический. Если повезет, то разбогатеть можно сказочно, вот они и сходят с ума, за этот шанс друг другу глотки перегрызть готовы. А от нищеты все равно не спасает. Назару с разными людьми дело иметь приходится, потому как работает уже где работает, а значит — и драться пришлось научиться. Но его кулаки — не то, чего надо бояться.

— В городе так не думают, — сказала Милана, вспомнив, как Назару легко удалось всех от нее отвадить.

— Ну рудославским кого-то бояться — и не повредит, — рассмеялся Бажан. — Если б не его кулаки, многие дела перестрелками бы заканчивались. У нас тут почти Техас.

— Скажете тоже! — с сомнением выпалила Милана. — Двадцать первый век на дворе.

— Принципиально двадцать первый мало чем отличается от семнадцатого, а тот в свою очередь от восьмого. Рано или поздно в жизни все в этом убеждаются.

— Ну если верить в ведьм и русалок — то может быть…

— А кто ж говорит, что они в них не верят. Где-то в глубине души каждый человек своей чертовщины боится, по-настоящему светлых мало. Я бы сказал, что и нету, но встречалась по жизни пара особей диковинных, — в это время Назар показался во дворе и протопал к машине, волоча какие-то сумки — собирался, значит. Бажан усмехнулся и добавил: — Дед вот его, к примеру. И у того было к чему придраться, но если на атомы разложить там все — то правильный был мужик, никому на земле зла не сделал, наоборот — хорошее вокруг себя приумножал. Но, как известно, такие водились и в семнадцатом веке, просветителями назывались. Назар на него в этом смахивает, еще б голова не такая горячая и к делу толковому его применить, а так сердце-то золотое.

— Вы будто цену ему набиваете, — усмехнулась Милана.

— А чего бы и не набить хорошему человеку цену? Он к нам с Любцей первый раз девушку привез. Неспроста же.

— Это типа меня показать?

— Вам виднее, — рассмеялся Бажан. — А я своими глазами пока вижу, что Назар мягче стал. И улыбается. Вон, глядите, сюда мчит, а то вдруг я надоедаю.

Назар и правда снова вошел в ворота и теперь уже направлялся прямиком к дому егеря. А оказавшись на веранде, под навесом, выдал:

— Все, я погрузился. Вы тут Милане не надоедаете?

— Вам виднее! — громогласно повторил охотник и теперь хохотал на весь дом.

— Если бы мне надоедали, ты бы об этом уже знал, — она посмотрела на Назара и улыбнулась — только ему. А он ей — в ответ.

На шум выглянула и Любця. Уперла руки в боки, приосанилась и проговорила:

— Что ты шумишь, а? Весь лес распугал. Лучше зови детей к столу, готово все давно!

За ужином — вкусным и калорийным, с большим количеством мяса, салатом, картофелем и домашними пирогами — Милана продолжала скорее слушать, чем говорить, чувствуя бедром тепло, которое исходило от бедра Назара, прижатого к ее. Они сидели близко-близко, плечом к плечу, и это тоже вряд ли напоминало реальность.

Не в пример себе обыкновенному, он, наоборот, рассказывал. О Тюдоре, о том, как они познакомились, о том, почему ему больше нравится охота с ловчей птицей, чем ружейная. С Бажаном они обсуждали скорый приезд каких-то таких же любителей, заказавших кречета во второй половине месяца, и Назар говорил, что к тому времени они с Миланой уже вернутся, дескать, не о чем переживать. А потом, когда уже пили чай, обхватил ее за плечи и зарылся носом в волосы, будто совсем не мог не прикасаться к ней долго после того, как она согласилась уехать.

Бажан сказал, что он стал мягче. И она пыталась вспомнить, каким он был в первый день, когда его увидела — неужели иным? Не помнила. Помнила охапку пионов. Остальное как-то ушло, на передний план выступило все, что она наблюдала последние несколько дней.

И хотела его страшно, до томления в солнечном сплетении, до жара внизу живота, до конвульсивного сокращения мышц — когда он касался ее.

После долгого ужина, растянувшегося не на один час, Любця спохватилась: «Давайте я вам лучше комнату в коттедже приготовлю, пока не совсем поздно, тут места нет, а в прицепе еще наспитесь».

«Нет, тетка Любця, — ответил Назар, — нам вставать завтра рано, мы будить вас не хотим, проснемся и сразу поедем. Да у нас и есть все — даже душ, а бойлер я зимой поставил. Потому лучше сразу привыкать, да, Милан?»

И он повернул к ней голову.

— Ты будто всю жизнь в нем жить собрался.

— А что? Жизнь в кибитке тебе с твоими цыганскими корнями должна понравиться.

— Корням, может, и нравилось, а вот цветам — не очень, — рассмеялась Милана.

— Ну это ж кемпер, а не дом. Или все-таки в коттедж идем?

— Не идем! Но всю жизнь жить в кибитке даже с тобой — я не согласна, — заявила она.

А до него дошло, что она сказала, только через пару секунд молчания, во время которых Любця и Бажан весело переглянулись, но тоже ничем не прокомментировали. А потом Назар быстро поднялся, протянул Милане руку, что-то пробубнил хозяевам, прощаясь и желая доброй ночи. И потащил ее из дома на другую сторону опушки, на которой раскинулись постройки, туда, куда был прибуксован прицеп. И по тому, что она видела, как ходят желваки на его щеках в свете фонарей, угадывалось адское нетерпение, которое передавалось и ей через их горячие сцепленные пальцы.

А потом они из достаточно яркого света, льющегося из окон егерского домика, пересекли черту ко мраку, куда он не доставал, и оказались в темноте, зная, что теперь их не видно. Уже там Назар притянул ее к себе, сжав почти до боли, и поймал ее дыхание своим ртом, прижавшись к ее губам.

Милана и сама прижималась к нему так сильно, что не отлепить. Грудью, животом. Она обхватила руками его плечи, чувствуя, как земля уходит из-под ног, будто ее снова напоили вином. Жарко ответила на его поцелуй, и из ее горла вырвался негромкий стон нетерпения. Этот стон взорвал в его голове что-то, что до сих пор заставляло держаться, оно разлетелось тысячей мелких искр. Недолго думая, Назар подхватил ее крепкими руками под ягодицы, заставив ногами обхватить его пояс, прямо так, на весу, и вжался в нее стояком. Мыслей больше не осталось, кроме одной — дойти до кемпера. А губы уже оторвались от губ и торопливо, влажно исследовали шею и ключицы, выступавшие над вырезом футболки.

Со вчерашнего вечера эти ключицы покоя ему не давали. Спать не давали, дышать не давали.

И теперь к ее коротким, чуть слышным всхлипам присоединился его стон, когда он наконец легко захватил зубами тонкую косточку. Одновременно с этим одной рукой дернул ручку прицепа, и та с негромким лязгом открылась. Назар поставил ничего не соображающую Милану на ступеньку и сам поднялся за ней. Запер за ними их маленькое пристанище на ближайшие дни и включил свет.

— Хочу тебя видеть, — срывающимся голосом прохрипел он.

Она взглянула на него потемневшими от желания глазами, взяла за руки и подхватила его пальцами край своей футболки. Крупно вздрогнула, когда его ладони коснулись ее кожи, и заскользила ими вверх, отчего футболка задиралась все выше, открывая его взгляду — движение за движением — живот, ребра и грудь.