Быт и нравы Российской империи

Доходы, траты, долги

В. Е. Маковский "Разговоры по хозяйству" (1868)

Цены и зарплаты

Понятие бедности и богатства в разное время сильно отличались. Некоторые вещи пару столетий назад стоили намного дороже, чем сейчас, по многим причинам. Прежде всего, потому что производились часто поштучно и кустарным способом, пока не наладили массовое фабричное производство. Это касается в первую очередь одежды, обуви, многих промышленных товаров. Так до второй половины 19 века достаточно дорогим товаром считалось самое обычное мыло, пока Брокар не предложил «народное» мыло за 1–2 копейки, и именно с него начался успех известного парфюмерного дома. До появления поездов дорого обходились любые междугородние поездки, поэтому многие люди дальше родных губерний не бывали. Также на цены влиял курс рубля. После поражения в Русско-турецкой войне (1853–1856) с рублём произошло примерно тоже самое, что в 2014 году, и последующие конфликты его тоже ослабляли. К тому же и обычную инфляцию никто не отменял. Рубль начала 19 столетия стоил раза в два дороже чем в конце века. Из-за этого в разных источниках дореволюционные цены очень сильно отличаются.

Судить о ценах 18 века довольно сложно, потому что упоминания о них встречаются не так часто. Однако известно, что в Петровские времена за кражу имущества дороже 20 рублей могли казнить, потому что она была уже в крупном размере. В своих мемуарах Екатерина II вспоминает, что в первые годы брака с наследником престола она получала на свое содержание из казны 15 000 рублей в год. А вот какие цены на 1762 год фигурируют в мемуарах А. Т. Болотова: «Но как к путешествию таковому потребны были деньги, а у меня от прежних оставалось уже очень мало, то не мог я в путешествие сие прежде отправиться, как дождавшись возвращения отправленного в Москву обоза с хлебом. Сей обоз был первый, который отправил я при себе на продажу. И хотя я всячески старался сделать его многочисленным, но денег привезли ко мне за него весьма-весьма умеренное количество: но чему и дивиться не можно, если рассудить о тогдашних низких ценах хлебу и другим нашим деревенским продуктам. Рожь не выкупалась тогда выше рубля четверть; а которая была хуже, за ту не более 90 и 80 копеек давали. Ячменя четверть продавалась только по 90, а овса по 80 копеек; самое пшено и пшеница покупалась только по 160, а крупу и горох по 150 копеек четверть; самое масло покупалось только по 180 копеек пуд. Не ужасная ли разница с нынешними ценами, и что тогда и на превеликом обозе получить было можно?.. Но зато и сахар продавался тогда не дороже 10 рублей пуд, а в сравнении с ним и все другие вещи также. Вот какая разница произошла в течение каких-нибудь 30 или 40 лет!»

О некоторых ценах начала 19 века можно судить по мемуарам С. П. Жихарева. В «Записках современника» он упоминает о том, что цены на некоторые продукты в Иркутске значительно ниже московских, но и возможностей потратить сэкономленные деньги там меньше, потому что затратных развлечений не так много. Однако далее Жихарев приводит примеры, взятые из сравнительной ведомости журнала «Русский меркурий» (1805 год), и, если ей верить, то цены в Иркутске кусались, возможно, потому что привезти товары было проблематично. Куль ржаной муки в Иркутске стоил 10 рублей, ав Москве 5.40; четверть овса 10.30 и 4.50 соответственно; пуд пшеничной муки 1.50 и 1.20; сено — 0.50 и 0.25; пшено 2.50 и 1.10; гречневая крупа 2.40 и 1; горох 2 рубля и 1.45; масло коровье 12 рублей и 11; лучшая говядина 5 рублей и 5.50; ветчина 8 рублей и 3.40; сахар 60 и 8; кофе 60 и 11; ведро простого вина 5 и 5.50; ведро плохого виноградного вина 20 и 6; лимоны (за 1 штуку) 1 рубль и 0.1; сажень берёзовых дров1.5 и 6; сажень еловых дров 1.30 и 5.15; аршин сукна 12 и 4; аршин холстины, одной доброты 1 и 0.4; круглая шляпа 18 и 3; треугольная шляпа 22 и 4.25; сапоги 15 и 3; корова 25 и 20; телёнок 5 и 4; серебряный рубль 2 и 1.29. За что-то иркутяне переплачивали в два раза, за что-то в десять. В этих же записках упоминается, что в 1806 году в Москве венгерское вино стоило 3 рубля за бутылку, шампанское 3.50, рейнвейн 2.50, малага 1.25, мадера 1.50.

В разных источниках цены варьируются, но в среднем на конец века они такие: 1 кг соли — 2–3 копейки, сахара — 25, сахара-рафинада — 60, гречки — 12, фасоли — 18, свеклы — 1,5, картошки 3, сливочного масла примерно 1 рубль, тульских пряников — 80 копеек, шоколадных конфет — 3 рубля, говядины 30–70 копеек в зависимости от качества мяса. Одна селедка стоила 3–4 копейки. Пирожок с начинкой подозрительного происхождения стоил пару копеек. В среднем, по воспоминаниям современников, простой работяга, приехавший на заработки в столицы и работавший на производстве, тратил на скромную еду 5–7 рублей в месяц. У гурманов уходило на еду намного больше. Немного об алкоголе. Начнём с водки. Красноголовка (красная крышка), водка, звавшаяся в народе «казёнка» (бутылка 0,61 литра) в начале 20 века стоила 40 копеек. И второй сорт водки — «Белоголовка» (белая крышка), водка двойной очистки — 60 копеек. Разливное пиво недорогих сортов — до 10 копеек за литр, но были и дорогие. Бутылочное пиво продавалось дороже. Обед в дешёвом трактире стоил 30–40 копеек, 1–2 убля в хорошем. Были и другие расходы. 10 кг угля — 15 копеек, 1 л керосина — 25 копеек, 10 восковых свечей — около 2 рублей (поэтому многие предпочитали дешёвые сальные). Кусок самого дешёвого мыла — 1 копейка, получше — 5 копеек, импортное с различными косметическими добавками дороже. Флакон отечественных духов, например, фирмы «Брокар», мог стоить до 2 рублей в зависимости от наименования и объема. Прокатиться по городу на извозчике стоило в среднем 20 копеек, на лихаче с красивой лошадью 50 копеек и выше, у нелегального «бомбилы» на кляче по договоренности. Посещение дешёвой бани от 5 копеек в общем помещении. Сходить в хорошую баню с отдельным номером — около 2 рублей. Пуд сена — 45 копеек, ржаной соломы 20.

Квалифицированный рабочий в Москве в конце века получал в среднем 20–25 рублей, в Петербурге от 30. Женщины получали 2/3 мужского жалования, детям платили треть. Не квалифицированный рабочий, например, приехавший на заработки крестьянин, 14–15 рублей. Подмастерье в мастерской 7–8 рублей +/- в зависимости от жадности мастера, кров и еду, иногда небольшие премии. Свежепоступившие ученики еду, кров и регулярные подзатыльники. Младший дворник получал 18 рублей, старший дворник — 40, и бонусом бесплатное проживание. Прислуга обычно получала маленькие зарплаты, обычно в пределах 10 рублей, но это с учётом того, что ей предоставлялось жилье и иногда еда (в некоторых случаях также выдавался бесплатно чай и кофе, в некоторых слуги покупали их себе сами, и это оговаривалось заранее). Фельдшер получал 40 рублей, земский врач 80. Молодой ординатор в Москве — всего 20 рублей. Но зато врачи часто занимались и частной практикой, и их услуги стоили дорого. Жадность более-менее успешных частных врачей была известна, поэтому хворать и тогда было накладно для кошелька.

Подпоручик получал 70 рублей, поручик 80, капитан 145, полковник 325, генерал 500. Но был нюанс. С одной стороны, офицерам иногда предоставляли служебное жильё или частично компенсировали его съём. Но с другой стороны, и униформу, и многое другое для службы офицеры обычно покупали за свой счёт. В некоторых случаях эти траты перекрывали доходы, и вояки уходили в минус. Особенно это было характерно для гвардии. Служить в ней было престижно, но очень накладно, поэтому состояла она преимущественно из отпрысков богатых аристократических семейств, тех, кто жил не на жалование, а на иные доходы. Кавалерист-девица Надежда Дурова вынуждена была перевестись из элитного Мариупольского гусарского полка в Литовский уланский полк, потому что очередной мундир был ей не по карману. В воспоминаниях генерала А. А. Игнатьева описано, сколько мук и денег стоил поиск подходящей по всем параметрам лошади, а также форма. «Обыкновенной же походной формой были у нас черные однобортные вицмундиры и фуражки, а вооружение — общее для всей кавалерии: шашки и винтовки. Но этим, впрочем, дело не ограничивалось, так как для почётных караулов во дворце кавалергардам и конной гвардии была присвоена так называемая дворцовая парадная форма. Поверх мундира надевалась кираса из красного сукна, а на ноги — белые замшевые лосины, которые можно было натягивать только в мокром виде, и средневековые ботфорты. Наконец, для офицеров этих первых двух кавалерийских полков существовала ещё так называемая бальная форма, надевавшаяся два-три раза в год на дворцовые балы. Если к этому прибавить николаевскую шинель с пелериной и бобровым воротником, то можно понять, как дорог был гардероб гвардейского кавалерийского офицера. Большинство старалось перед выпуском дать заказы разным портным: так называемые первые номера мундиров — дорогим портным, а вторые и третьи — портным подешевле. Непосильные для офицеров затраты на обмундирование вызвали создание кооперативного гвардейского экономического общества с собственными мастерскими. Подобные же экономические общества появились впоследствии при всех крупных гарнизонах. К расходам по обмундированию присоединялись затраты на приобретение верховых лошадей. В гвардейской кавалерии каждый офицер, выходя в полк, должен был представить двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы: в армейской кавалерии офицер имел одну собственную лошадь, а другую казённую». Кавалерийская лошадь могла стоить несколько сотен и даже тысяч рублей.

В книге «Москва Торговая» купец И. И. Слонов вспоминает свой путь к успеху, начавшийся в 1870-х. «Через четыре года, на целый год ранее обусловленного срока, хозяин произвёл меня в приказчики и назначил мне жалование в месяц в месяц 12 р. 50 к. Этим неожиданным производством я был очень обрадован. Мне казалось, я вырос на целую голову и стал солидным человеком. Из своего маленького жалования я ухитрялся посылать моей бедной матери ежемесячно по 75 копеек. При этом я удивлялся на своих старших коллег, которые, получая в месяц по 25, 40 и 50 рублей и быстро их прокучивая, говорили, что они получают настолько маленькое жалование, что его не хватает им на самые необходимые предметы. <…> Через год мне прибавили жалованье. Я стал получать в месяц по 20 руб. Но они у меня расходились незаметно, как и 12 руб. 50 коп. Затем я получал 30, 40 и 50 рублей: тогда я посылал своей матери 5, 10 и 15 рублей ежемесячно. Остальные деньги незаметно тратил на себя». В этой же книге автор приводит такие цены: 1 фунт чёрного хлеба — 1 коп., фунт лучшего мяса — 5, десяток яиц — 8, фунт паюсной икры — 1 рубль 20 копеек, фунт — осетрины 15 копеек, сажень крупных берёзовых дров 2,5 рубля. Аренда хорошей квартиры в 4–5 комнат — 25–30 рублей в месяц. Однако во многих других источников цены не столь приятные, особенно на жильё. О них подробно рассказано в главе «Квартирный вопрос».

Долг платежом красен

П. А. Федотов "Вдовушка" (1852)

Дыру в бюджете можно было получить разными способами. Потерять работу, лишиться кормильца, неудачно вложить накопления, проиграть в карты или промотать, живя не по средствам. И так, что делали россияне, если в кармане пусто?

Долги большие и малые имели практически все, в том числе потому, что многие товары постоянно забирались в одних и тех же лавочках и магазинчиках и оплачивались в конце месяца. Для этого были так называемые «заборные книжки», в которые записывали весь взятый товар. Примерно как тетрадки со списком должников в сельских магазинах, только книжки выписывались на каждого конкретного покупателя. Иногда небольшие суммы, суммируясь, превращались в весьма неприятный долг. В то время как брат Анны Карениной легкомысленный Стива спускал приличную зарплату на дорогие рестораны и любовниц, его жена Долли вынуждена была разбираться с унизительными долгами перед булочниками и зеленщиками.

Если сумма относительно небольшая, вопрос обычно решался продажей вещей. Серебряные часы и портсигары могли отправляться к процентщикам. Оценку давали на глаз, фиксированной цены за 1 грамм золота или серебра часто не было, поэтому процентщики обычно давали не больше четверти реальной цены. Вещи теоретически можно было продать на рынке, но и там тоже давали минимальную цену без возможности выкупа назад. За более крупными ссудами обращались к серьёзным ростовщикам. Ссудные кассы могли быть при дворянских, офицерских собраниях. Были банки, кредитовавшие аристократов и купечество под залог имущества. Довольно часто ссуды под имения давали опекунские советы. Изначально этот орган занимался заботой о сиротах, воспитательных домах и иных богоугодных заведениях и деньги на все это зарабатывал сам, в том числе с помощью коммерческих операций. Упоминание о подобных кредитах есть, например, в «Барышне-крестьянке» А. С. Пушкина. «Не смотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григория Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунской совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым». Но всё же большинство долгов было не перед банками, а перед частными лицами, поставщиками услуг. Фиксировались долги обычно в виде расписок и векселей.

И так, что делали, если платить нужно, а денег нет? Если отбросить такие радикальные варианты как застрелиться, скрыться в неизвестном направлении или срочно найти богатую невесту (все три варианта не были такой уж редкостью), то способы были разные. Кто-то взывал к состраданию и просил отложить платёж, кто-то пытался перезанять деньги, по возможности провести «реструктуризацию» долга, сосредоточить мелкие долги в виде одного большого в руках единственного кредитора. Могли по договоренности с кредитором устроить аукцион и за счёт продажи личных вещей погасить хотя бы часть долга. На картине П. А. Федотова «Вдовушка» можно увидеть почти на всех вещах бирки, то есть всё имущество бедной вдовы описано и будет продано. Можно было заложить имение, которое в случае неуплаты продавалось с молотка, как «вишнёвый сад». Некоторые могли прямо заявить, что платить не желают, или в худших барских традициях выставить кредитора за дверь. Иногда и это могло сработать. Некоторые должники старались задним числом оформить имущество на жену или иных родственников. В России, в отличие от многих Европейских стран, муж и жена могли иметь личную собственность, быть «самостоятельными хозяйствующими субъектами», а имущество жены нельзя было отобрать для погашения долгов мужа. В той же Викторианской Англии собственность жены автоматически уходила под контроль мужа, и тот мог растратить и её. Да и во Франции финансовые операции жены были ограничены.

Внушительные долги плодило «солнце русской поэзии», и это при его огромных по тем временам гонорарах. А. С. Пушкин проиграл приятелю Н. В. Всеволожскому право на издание своего первого сборника стихов, а в другой раз в качестве ставки предложил гонорар за пятую главу «Евгения Онегина» (тогда поэт всё же выиграл). Однажды за один вечер поэт задолжал больше 23 000 рублей. Известен случай, когда Пушкин проиграл 25 000 рублей профессиональному картежнику (и шулеру) Огонь-Доганскому. Поэт жил на широкую ногу, не ограничивая себя в тратах, а дыры в бюджете пытался заделывать, регулярно посещая ростовщиков. На момент гибели на дуэли он задолжал суммарно больше 136 000 рублей. Кредиторы могли бы справедливо задать вопрос: «А платить Пушкин будет?» Заплатил из своего кармана Николай I. Вдова Пушкина продолжила жить не по средствам и за несколько лет вновь накопила внушительные долги, которые снова погасил император.

Чем успешнее, на первый взгляд, человек, тем больше у него могло оказаться долгов. В романе «Война и мир» некогда богатое семейство Ростовых промотало внушительное состояние, потому что старый граф много денег проигрывал в карты, любил устраивать пиры и праздники, не являясь страстным охотником, тратил большие деньги на охоту. Граф умер, удивив всех «громадностию суммы разных мелких долгов, существования которых никто и не подозревал. Долгов было вдвое больше, чем имения». В итоге расплачиваться пришлось сыну. «Николаю не давали ни срока, ни отдыха, и те, которые, по видимому, жалели старика, бывшего виновником их потери (если были потери), теперь безжалостно накинулись на очевидно невинного перед ними молодого наследника, добровольно взявшего на себя уплату». Евгений Онегин в аналогичной ситуации не захотел оплачивать долги папеньки и предпочёл отказаться от наследства.

Аристократы могли иметь «кредит» в дорогих ресторанах, у портных. Типичный пример можно найти в одном из писем Марты Вильмонт из России. «Несколько месяцев назад в Петербурге некто М. давал парадный обед. Этот обед был настолько роскошен, что*** сказал ему: “Обед, должно быть, влетел вам в копеечку?” — “Вовсе нет, — ответил М., — он мне обошелся всего в 10 гиней (100 рублей)”. — “Как так?” — “Да, — сказал, улыбаясь, М., — это стоимость гербовой бумаги, на которой я написал векселя”». К жадности и привычке жить не по средствам мог добавиться снобизм. Вронский в «Анне Карениной» рассуждал: «Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, — что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя никого, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений, и можно оскорблять и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны». Роскошный столичный ресторан «Борель», в середине 19 века был любимым местом досуга блестящих аристократов, богатых купцов, именитых писателей. О шумных кутежах в нем ходили легенды, также как и о внушительных счетах. В итоге сам Борель вынужден был продать свой ресторан, потому что посетители задолжали ему в общей сложности около 300 000 рублей. Другой характерный пример — ситуация с Розой Бертран, которую называли министром моды при Марии-Антуанетте. Она благополучно пережила французскую революции и в 19 веке продолжила создавать наряды для аристократов со всей Европы. Наталья Голицына разместила у неё крупный заказ, но часть гонорара недоплатила. Когда именитая кутюрье попыталась узнать, собираются ли ей вернуть долг, ответ она получила примерно следующий: семейство Голицыных многочисленно, женщин по имени Наталья Голицына тоже хватает, и которая из них задолжала, неизвестно. Найдёте должницу — с неё и требуйте. Чтобы должникам было сложнее скрыться, правила требовали перед отъездом из города дать об этом объявление в газете, но и это помогало не всегда.

Что оставалось кредитору? К сожалению, если долг небольшой, то кроме взывания к совести и преданию неплательщика публичной обструкции ничего. Теоретически можно было подать на него в суд, но за подачу заявления надо было самому заплатить (сбор в виде обязательного приобретения гербовой бумаги). Если должника отправляли в долговую тюрьму, то кормили его за счёт кредитора. В начале 19 века для этого нужно было вносить больше 5 рублей в месяц. Некоторые кредиторы, чтобы поиздеваться, могли через какое-то время перестать платить, а когда обрадованный должник выходил на волю, снова требовали посадить и возобновляли плату. Теоретически векселя можно было продать третьим лицам, но часто с большой скидкой, примерно как сейчас коллекторам. Тогда взыскание долга становилось проблемой нового кредитора. На этом была основана афера в пьесе А. Н. Островского «Свои люди — сочтёмся». Купец решил обмануть кредиторов и объявить себя банкротом, переписав имущество на приказчика, в расчёте на то, что тот скупит обесценившиеся векселя и вернёт ему всё назад. Как не трудно догадаться, приказчик предпочёл оставить хитреца в долговой тюрьме.

С сочувствием «сидельцев» долговой тюрьмы вспоминает в «Москве и москвичах» Владимир Гиляровский. А вот как описывает тюрьму И. А. Слонов в книге «Москва торговая: «“Яма” находилась у Воскресенских ворот, в здании Губернского правления. Там во дворе в одном из флигелей, было отведено довольно большое и чистое помещение с окнами за железными решетками. Сюда сажали неисправных должников. Это делалось просто. Купец не платит по векселю. Кредитор предъявлял к взысканию в Коммерческий суд протестованный вексель и при нём вносил «кормовые деньги». Должника немедленно арестовывали и отправляли с городовым в “Яму”, “на высидку”. Туда, как их называли, “несчастненьким”, жертвовали чай, сахар, калачи, сайки и проч. А иногда, к праздникам Пасхи и Рождества Христова, более сердобольные благотворители выкупали заключённых, то есть оплачивали их долги, и должников выпускали на свободу».

В 1800 году Павел I подписал «Устав о банкротах». Банкроты делились на беспорочных, неосторожных и злостных. Согласно уставу решение о нахождении должника под караулом при судебном месте принималось кредитором. Это называлось «личным задержанием» и уголовным наказанием само по себе не считалось. Держать в долговой тюрьме могли до 5 лет. Если задержанный выплачивал долг, или за его содержание прекращали платить, его выпускали. После 5 лет беспорочных отпускали совсем, злостных подвергали далее уголовному наказанию. Злостными считались должники, которые изначально не собирались платить, искусственно себя банкротили, совершали заведомо сомнительные финансовые операции и т. д. Теоретически их могли судить также за мошенничество, кражу, подлог или по иным подходящим к данному случаю статьям. Беспорочными считались те, кто потерпел финансовое фиаско из-за потери работы, здоровья, кормильца, иных напрямую не зависящих от него обстоятельств. Иногда имение несостоятельного помещика могли официально взять под опеку. Обычно это происходило, если хозяин несовершеннолетний, недееспособный, умышленно доводил себя до банкротства или совсем уж плохо обращался с крестьянами. Опекунами назначались местные дворяне, которые получали в виде платы 5 % дохода от имущества.

Пускающих «деньги в рост» не любили, но этим занятием не брезговали и аристократы. Долгое время финансовая сфера была плохо отрегулирована, и из-за прорех в законодательстве ростовщики могли начислять огромные проценты примерно как микрозаймовые организации. Пик злоупотреблений пришёлся на годы после отмены крепостного права, когда крестьянам понадобились займы на выкуп земли и хозяйственную деятельность. Серьёзные попытки отрегулировать процентные ставки начались только в 1879 году. Общественность обычно больше сочувствовала должнику, а не кредитору. Громким скандалом обернулось, например, дело Вадима Бутми де Кацмана, который в 1895 году в Бессарабской губернии застрелил купца Ойзера Диманта во время конфликта из-за крупного непогашенного долга. Знаменитый адвокат Кони настаивал на том, что циничный ростовщик Димант умышленно разорил своего убийцу, и тот не выдержал позора и несправедливости. Присяжные вынесли оправдательный приговор.