Быт и нравы Российской империи

Юность в сапогах. Как служилось в дореволюционной армии

Рекрутская повинность

С петровских времен армию пополняли за счёт рекрутов. В 1699 году был подписан указ «О приёме в службу в солдаты из всяких вольных людей» (1699), а в указе 1705 года впервые использовано слово «рекрут». Им мог стать мужчина до 35 лет (минимальным возрастом для солдата было 15 лет, но обычно забирали юношей старшего возраста), а срок службы был «доколе силы и здоровье позволят». Каждая сельская или мещанская община должна была предоставить определённое количество новобранцев. Число могло варьироваться. Сначала высчитывали исходя из количества людей в общинах. При императрице Елизавете всю территорию России разделили на 5 полос, и каждая раз в пять лет поставляла по одному рекруту со ста душ. Затем правила неоднократно меняли. С 1834 года полос было 2 (сначала южная и северная, затем западная и восточная), и рекрутов набирали из них поочередно. В 1855 года принцип полос отменили, а количество потенциальных «служивых» определяли манифестами исходя из текущей ситуации.

«Жертв» обычно назначали сами общины. В армию старались отправить никудышных работников, смутьянов, а также довольно часто должников-неплательщиков. В случае с крепостными крестьянами выбор оставался за помещиками. Обычно они делали его по аналогичному принципу, но в некоторых случаях это было формой наказания за строптивость. Появилось выражение «забрить лоб» (годным к воинской службе брили лоб, негодным — затылок). В петровские времена в качестве метки решено было использовать татуировку на кисти руки. Делали надрез в виде небольшого креста и втирали порох, но вскоре от этой варварской практики отказались.

С 1736 года не забирали единственного сына в семье, а если сыновей было несколько, один из них мог избежать призыва. В первую очередь старались выбирать юношей из многодетных семей. В 1762 году Пётр III ограничил срок службы 25 годами. Во второй половине 18 века от воинской повинности были избавлены купцы, лица духовного звания. В итоге армию стали комплектовать из мещан и крестьян. Для дворян действовали другие правила, и это уже отдельный разговор. С 1834 года срок действительной службы сократили до 20 лет, и после этого «служивого» списывали в запас. Затем срок службы сократился до 12 лет. Иногда помещик по желанию мог отправить кого-либо служить вне очереди. В этом случае выдавалась квитанция, которая могла служить «индульгенцией» для другого потенциального рекрута. Некоторые помещики продажей подобных квитанций существенно пополняли свой бюджет, потому что за рекрута платили больше, чем стоил обычный крепостной крестьянин. Появился даже полулегальный бизнес по поиску желающих за вознаграждение отправиться служить вместо другого лица. Мучительный выбор сельских рекрутов прекрасно показан в рассказе Л. Н. Толстого «Поликуша».

И. Е. Репин "Проводы новобранца" (1879)

Ещё один способ пополнить ряды новобранцев — кантонисты. Само слово стало использоваться с 1805 года (произошло оно от названия прусских полковых округов — кантонов). Первоначально в кантонисты записывали несовершеннолетних детей солдат, иногда беспризорников. С 1827 года ими также становились дети евреев, цыган, иногда финнов или поляков. До 14 лет кантонисты должны были поступить в кантонистские школы, а учиться в других не имели права. Стать кантонистом считалось ещё хуже, чем обычным рекрутом. Во-первых, они считались военнообязанными с детства, и участь их была заранее решена, откупиться не получилось бы. Во-вторых, довольно часто их отправляли учиться в другие регионы, и связи с семьёй обрывались. Евреев старались отослать подальше всегда и при этом склоняли добровольно или принудительно перейти из иудаизма в православие. В-третьих, условия жизни были самыми спартанскими, а из-за специфического контингента учащихся и жестоких методов «воспитания» нравы в школах были очень суровые. Смертность среди детей-кантонистов была заметно выше, чем среди обычных. В. А. Гиляровский «В моих скитаниях» приводит рассказ взводного командира поручика Ярилова, из числа евреев-кантонистов: «Эдак-то нас маленькими драли… Ах, как меня пороли! Да, вы, господа юнкера, думаете, что я, Иван Иванович Ярилов? Я, братцы, и сам не знаю, кто я такой есть. Меня в мешке из Волынской губернии принесли в учебный полк. Ездили воинские команды по деревням с фургонами и ловили по задворкам еврейских ребятишек. Схватят в мешок и в фургон. Многие помирали дорогой, а которые не помрут, привезут в казарму, окрестят и вся недолга. Вот и кантонист. — А родители-то узнавали деток? — Никаких родителей. Недаром же мы песни пели: “Наши сестры — сабли востры”… Розог да палок я съел — конца краю нет». Помимо общеобразовательных предметов детям преподавали военные науки, некоторые учащиеся изучали ремёсла. Служили кантонисты примерно столько же, сколько и остальные солдаты, и годы учёбы при этом не учитывались. Упразднил данную практику Александр II.

Я. А. Башилов "Кантонист" (1892)

Ещё одна категория новобранцев — вольноопределяющиеся — лица, решившие отправиться в армию добровольно и изначально не подлежавшие призыву, например, купцы, крестьяне или мещане, имевшие право не служить. Вольноопределяющиеся имели льготы, им было легче получить офицерский чин, и при этом им долгое время не требовалось иметь образование. Обычно они служили 4 года до получения унтер-офицерского чина, а еще через 4 года могли стать офицерами (при наличии в полку вакансий, и если на эти вакансии не претендовали сослуживцы-дворяне). Дворяне могли поступать сразу же унтер-офицерами, а офицерами могли стать через три года (но иногда это случалось и раньше). Львиная доля дворян 18 и первой половины 19 века начинали военную карьеру именно в качестве вольноопределяющихся. Из воспоминаний «кавалерист-девицы» Н. А. Дуровой: «Мы пришли в Гродно; полк пробудет здесь только два дня, а там пойдёт за границу. Полковник призвал меня: “Теперь вы имеете удобный случай определиться в который угодно из формирующихся здесь кавалерийских эскадронов; но последуйте моему совету, будьте откровенны с начальником того полка, в который рассудите определиться; хотя чрез это одно не примут вас юнкером, по крайней мере, вы выиграете его доброе расположение и хорошее мнение. А между тем, не теряя времени, пишите к своим родителям, чтоб выслали вам необходимые свидетельства, без которых вас могут и совсем не принять, или, по крайней мере, надолго оставят рядовым”. Я поблагодарила его за совет и за покровительство, так долго мне оказываемое, и наконец простилась с ним. <…> Из окна моего вижу я проходящие мимо толпы улан с музыкою и пляскою; они дружелюбно приглашают всех молодых людей взять участие в их весёлости. Пойду узнать, что это такое. Это называется вербунок! Спаси боже, если нет другой дороги вступить в регулярный полк, как посредством вербунка! Это было бы до крайности неприятно. Когда я смотрела на эту пляшущую экспедицию, подошел ко мне управляющий ею портупей-юнкер, или, по их, наместник. “Как вам нравится наша жизнь? Не правда ли, что она весела?” Я отвечала, что правда, и ушла от него. На другой день я узнала, что это полк Коннопольский, что они вербуют для укомплектования своего полка, потерявшего много людей в сражении, и что ими начальствует ротмистр. Собрав эти сведения, я отыскала квартиру наместника, вчера со мною говорившего; он сказал мне, что если я хочу определиться в их полк на службу, то могу предложить просьбу об этом их ротмистру Казимирскому, и что мне вовсе нет надобности плясать с толпою всякого сброду, лезущего к ним в полк. Я очень обрадовалась возможности войти в службу, не подвергаясь ненавистному обряду плясать на улице, и сказала это наместнику; он не мог удержаться от смеха: “Да ведь это делается по доброй воле, и без этого легко можно обойтиться всякому, кто не хочет брать участия в нашей вакханалии. Не угодно ли вам идти со мною к Казимирскому? Ему очень приятно будет приобресть такого рекрута; сверх этого я развеселю его на целый день, рассказав о вашем опасении”». После перехода ко всеобщей воинской повинности требования к вольноопределяющимся заметно ужесточились, появился образовательный ценз. Однако срок службы для них по-прежнему был сокращённым, а по её окончании они имели право на офицерский чин после сдачи экзамена (иногда его получали раньше).

Всеобщая воинская повинность

В 1874 году вместо рекрутских наборов была введена всеобщая воинская повинность. Теперь все мужчины от 20 лет независимо от сословия 6 лет находились на действительной службе и 9 лет числились в запасе (для флота — 7 лет и 3 года в соответственно). В устав о воинской повинности не раз вносились изменения, но основные принципы сохранялись. В 1906 году сроки службы сократились. Последний раз изменения в устав вносились в 1913 году. В пехоте и артиллерии служба официально длилась 18 лет. Из них только 3 года приходились на действительную службу, затем 7 лет запаса первого разряда и 8 лет второго. Во флоте 10 лет (5 лет действительной службы и 5 в запасе). В остальных родах войск 17 лет (4 года и 13 лет соответственно). Лица, имеющие среднее или высшее образование имели преимущества. Так, например, выпускники институтов, землемерных училищ, а также пиротехнического и технического училище артиллерийского ведомства служили 2 года, а остальные 16 числились в запасе. Также они имели право сдать экзамен и получить офицерский чин. Находившихся в запасе могли дважды вызывать на военные сборы, которые длились до 6 недель. После завершения действительной службы человек сохранял свой чин, что было особенно важно, если он желал в дальнейшем продолжить службу в армии или полиции. Время действительной службы учитывались в стаже госслужащих. Призыву не подлежали негодные по состоянию здоровья, казаки (для них были отдельные правила, к тому же служба казаков в рядах российской армии — настолько широкая тема, что заслуживает отдельного и подробного исследования и потянет не на одну увесистую книгу), большая часть «инородцев» и жителей Сибири и Дальнего Востока, все христианские священнослужители (включая старообрядцев), представители мусульманского духовенства, единственные сыновья, а также некоторые другие категории граждан. Если потенциальный призывник является на тот момент единственным трудоспособным мужчиной в семье, он имел право на отсрочку. Призывная компания проходила раз в год путем жеребьёвки. Если призывнику жребий не выпадал, он официально числился ратником и в последующие годы в жеребьёвке больше не участвовал. Вопросами призыва занималось губернское или уездное присутствие.

К сожалению, сохранилось не так уж много подробных описаний самого призыва и бытовых подробностей солдатского быта. В записках и мемуарах офицеров внимания этому уделяется мало. Довольно подробно описана повседневная жизнь солдат глазами офицера в книге А. А. Игнатьева «50 лет в строю» (но надо учитывать, что написана и опубликована она была уже в советские времена, да и к дореволюционным элитам автор относится критично, поэтому иногда он явно сгущает краски). Воспоминаний самих солдат тем более не так много. Во-первых, не все призывники изначально были грамотны, во-вторых, из числа грамотных не все имели время и желание что-либо писать, в-третьих, далеко не каждому издателю было бы интересно напечатать подобные откровения. Редкий пример подробного рассказа о военном быте — «Воспоминания кавалергарда» Д. И. Подшивалова (книга вышла в 1903 году). О некоторых подробностях можно судить только по обрывочным сведениям, упоминаниям в рамках других тем и нормативным документам (а нормы на практике выполнялись, увы, не всегда).

Из материалов Этнографического бюро князя Тенишева по Новгородской губернии: «Нет бесшабашного разгула с отчаяния самих призываемых парней, нет раздирающих душу плача и рыданий родителей. Все успели освоиться с тем взглядом, что эта повинность есть не что иное, как временная отлучка. Правда, отлучка довольно продолжительная, года 3–4 и не по своей воле, и всё-таки остается большое утешение, что три года невесть как долго, не 30 лет, как было прежде. Три года пройдут, и не заметишь. В солдатах служить теперь, говорят знающие мужики из запасных, не тяжело, особенно, если человек грамотный или научен какому-нибудь ремеслу. А тут и примеры хорошей службы: вон такие-то и такие вернулись домой «ундерами», тот принёс из солдат денег, другой серебряные часы получил в награду. Молодые люди, имеющие льготу не только первого разряда, 2-го и 3-го даже и не гуляют по-настоящему, изредка разве кутнут в качестве рекрутов. Пьют и напиваются они в праздники и на ярмарках, но не потому, что скоро жребий тянуть, а просто, как молодые парни. Безольготные начинают погуливать за месяц или за два, смотря по характеру парня и по его семейному достатку. Родители рекрутов сами покупают им водки, матери почаще пекут пироги. Работают рекрута меньше; им позволяют ходить в гости к другим рекрутам и у себя принимать их. Много-то и часто пить не на что: подати и оброки в это время выбивают, на дорогу несколько рублишек надо припасти рекруту. Иной гуляет больше так, на сухую — выпьет на гривенник, а куражу на рубль. Бедные рекрута норовят как-нибудь присоседиться к богатым купеческим сынкам. В нынешнем году один из таких сынков в д. Клопузове в месяц прогулял 200 руб. Я позволил себе остановиться на минутах провода рекрута потому, что это самые драматические минуты в жизни крестьянина. Теперь семейные уехавшего рекрута ждут не дождутся, когда батька их вернётся из города, он расскажет, как устроился Миша в казарме, куда он будет назначен на службу, когда в отправку погонят. Еще с большим нетерпением ждут от Мишутки первого письма, в котором он, по обыкновению, во первых строках просит родительского благословения, по гроб жизни нерушимого, затем шлёт всем родственникам, начиная с отца-матери и кончая родней десятого колена нижайшее почтение и с любовью низкий поклон, величая всех по имени и отчеству, даже тех, которые в люльке лежат. Ни о чём не забудет спросить солдат в своем письме: он хочет знать: сколько какого хлебца намолотили, кого принесла комолая коровушка, сколько рябушка цыпляток высидела. Заканчивается всегда солдатское письмо просьбою послать сколько-нибудь деньжонок».

Н. К. Пимоненко "Призыв запасных"

Разумеется, были и уклонисты. Сколько именно — вопрос сложный. Корреспондент бюро князя Тенишева из Новгородской области сообщает: «Случаи уклонения от воинской повинности очень редкие и происходят они большею частию бессознательно. Это вот как бывает. Идёт, например, девятнадцатилетний парень, подлежащий через два года отбытию воинской повинности, на заработки. Ему дают годовой билет в тех видах, чтобы ко времени призыва он был уже дома. Срок билета истекает, а парень не является. Наводят о нём справки на месте предполагаемого его жительства, но там его нет. Оказывается потом, что парень просто болтается где-нибудь. Он и в уме не держал умышленно уклоняться от солдатчины, а просто попал в какую-нибудь шайку предосудительных людей <…> Он привлечён был к ответственности за уклонение от воинской повинности. Таких случаев бывает по одному и по два каждый год на участок в десять волостей. Факты небольших членовредительств бывают, но это ни к чему не ведёт. Лиц, заподозренных в умышленном членовредительстве, берут сперва в больницу на испытание и излечение, а потом на действительную службу. В строевые не годится, зачисляют в какие-нибудь другие! Серьёзных и тяжёлых членовредительств с целью уклонения от воинской повинности я не знаю». Другую картину мы видим в мемуарах А. А. Игнатьева: «Гораздо реже доходила до полка очередь дежурства в окружном суде, куда высылался офицерский караул. На том заседании, на котором пришлось мне присутствовать, добрая половина дня была посвящена разбору дел о членовредительстве. Я не верил своим ушам, когда читали обвинительный акт: подсудимый, молодой крестьянин, узнав о своем призыве в армию, отрубил себе топором указательный палец на правой руке, чтобы не быть годным к военной службе. Несчастный, чахлый маленький человечек, охраняемый двумя громадными кавалергардами в касках, слушал всё это с полным равнодушием. Так же бесстрастно отнесся он и к горячей речи молодого защитника, доказывавшего суду, что его клиент левша. В подтверждение этого он предлагал подсудимому продеть нитку в иголку, взять стакан с водой и тому подобное. Суд, состоявший из украшенных орденами гвардейских полковников, приговорил подсудимого к пяти годам арестантских рот. Тяжелое чувство вызвал во мне этот суд. Впервые я увидел с полной наглядностью, что для русского крестьянина наша армия была чем-то вроде каторги».

Из воспоминаний Подшивалова: «Наступило 1 ноября, день жеребьёвки. В помещении для приёма новобранцев, на столе, стоял стеклянный круглый вращающийся ящик, в нем до половины лежали в разных направлениях — вдоль, поперёк и стоя — белые бумажные тоненькие трубочки, — это были жребии. Когда я был вызван к ящику, чтобы вынуть свой жребий, то просунул в отверстие и взял одну из трубочек, которая лежала сверху всех и казалась приготовленной для меня; вынув, я передал эту трубочку председателю, последний развернул её и громко сказал: “№ 39-й” и затем передал её мне. Конечно, я был доволен своим “жребием”.

На следующий день была, так называемая, “ставка” и я, будучи провожаем рыданиями своей матери, в числе прочих явился в присутствие. Здесь народу было видимо-невидимо: каждого новобранца провожала чуть ли не целая семья; много было посторонних любопытствующих, меня же никто не сопровождал<…> Протискавшись среди битком набитого народом помещения — к решётке, отделяющей комиссию от публики, я стал ждать вызова и пока наблюдал за процессом осматривания новобранцев. За присутственным столом сидели члены комиссии в шитых золотом дворянских мундирах, городской голова и несколько старшин — с медалями. Обстановка торжественная.

Председательствующий (предводитель дворянства) по списку и по порядку №№ жребиев вызывал новобранцев. Вызываемый проходил через дверь за решётку, где заседала комиссия, и там раздевался догола; его ставили под мерку для измерения роста, а затем обмеряли грудь. Прежде всего доктор спрашивал каждого новобранца, здоров ли он. При этом очень не многие оказывались совершенно здоровыми, а чаще всего слышались заявления о каких-либо болезнях. Заявившего о какой-либо болезни доктор начинал исследовать, выслушивать, клал на диван и проделывал разные манипуляции. Часто заявления рекрута о своей болезни не принимались во внимание, и после более или менее подробного осмотра и обмера груди, доктор говорил что-то с председателем в полголоса, и последний громко объявлял о годности или негодности рекрута для военной службы. Я заметил, что очень немногие относились равнодушно к своей участи, большинство проникнуто явным желанием “отбояриться” и стараются показаться негодными». Автор рос в благополучной и относительно зажиточной крестьянской семье, получил начальное образование. Однако позже семья его разорилась, появились большие долги, да и сама жизнь в деревне ему наскучила. По этим причинам, в отличие от многих односельчан, он действительно хотел попасть в армию. Он был отобран в гвардию, что считалось большой удачей. Из 200 новобранцев гвардейцами стало всего 8 человек. Далее следовали «гулянья», длившиеся три дня. Затем новобранцев собрали, разбили на группы, и после прощания с родными они отправились к месту службы — в Петербург.

Перевозили новобранцев обычно поездом. Для этих целей использовались в том числе вагоны 4 класса (обычно классов вагонов в поезде было всего три). «Дневальный повёл нас вдоль казарм из зала в зал <…> на всех нарах лежат серые, похожие на мешки с картофелем, — люди; под нарами были набиты сундуки и узлы <…> Делать было нечего; постояв немного в раздумье и почесав затылки, мы сложили свои пожитки в проход, — под нарами всё было занято, — и, сняв только верхнюю одежду, легли на нары между людей, вернее, на людей <…> Наше невольное соседство было принято бранью обеспокоенных и уже крепко спавших людей; брань эту мы понять не могли, так как она произносилась на неизвестном для нас языке, — впоследствии оказалось, что это были “чухонцы”. Утром мы проснулись, когда уже было светло. Наши новые товарищи чухны сидели на нарах и своих узлах, пили чай с ситным и колбасой; их примеру последовали и мы. В казарме при дневном свете была видна масса народа. Стоял невообразимый шум и говор, на разных языках и наречиях. Здесь были и русские, и чухны, и поляки, и белорусы — каждая партия в своих национальных костюмах и каждая партия образовала свой тесный кружок <…> Нас и других вновь прибывших остригли машинкой и отпустили в город, свободно, без провожатых и без билета, но с наказом, чтоб явиться в казармы не позже девяти часов вечера». Данная казарма являлась перевалочным пунктом. На следующий день около двух тысяч новобранцев собрали на Михайловском манеже, где их распределяли либо в пехоту, либо в кавалерию. Затем Великий князь лично распределил их по конкретным полкам, прямо на груди записывая номер будущего места службы. Затем командир полка также мелом на груди новобранца писал номер эскадрона.

После отбора новобранцев отправили в казармы. В них было «просторно, светло и чисто; вдоль коридора, по обоим сторонам длинными рядами вытянулись железные койки, покрытые красными байковыми одеялами, с подушками в белых наволочках. За койками также по обеим сторонам в ряд, стояли досчатые выкрашенные белой краской, ширмы; на ширмах также помещались кирасы и каски». По воспоминаниям Подшивалова, в дневное время проходили занятия, вечером можно было заняться своими делами, затем следовали перекличка, молитва и отход ко сну. Половину служебного времени кавалериста занимала чистка лошади (а на практике половина от этой половины — имитация «бурной деятельности», если рядом нет проверяющих). Также несколько часов уходило на занятия верховой ездой. В программе были уроки «словесности», по факту представлявшие собой изучение теории и разучивание устава. Иногда проводились литературные чтения, научно-популярные лекции, сопровождавшиеся «туманными картинками» (это напоминало демонстрацию слайдов на большом экране, для этих целей использовался аппарат, именуемый в народе «волшебным фонарём»). Из воспоминаний Игнатьева: «Кроме устных занятий по карте и писания донесений разведчики должны были раз в неделю выезжать в поле для практических занятий. Для этого полагались наиболее выносливые и резвые лошади. На деле же собрать команду на занятия удавалось крайне редко. Тот же Николай Павлович, от которого это зависело, оправдывался, перечисляя, сколько людей в полковом наряде, кто поехал за мукой, кто за маслом, сеном, овсом <…> От холода кони-великаны обратились в косматых медведей, а ведь на смотру должны блестеть. Поэтому с шести часов утра до восьми часов — чистка, с часу до трёх — чистка, а в шесть часов вечера — опять чистка. А в субботу — баня и мойка белья. Да и вообще, для занятий людей в эскадронах не найдёшь: налицо человек тридцать — сорок. Даже только что обученные молодые солдаты рассеялись, как дым, — кто в командировке в штаб, кто назначен в кузнецы, денщики, санитары, писаря».

Отдельного рассказа заслуживает солдатское меню. Полтора столетия (1700–1864) за продовольственное обеспечение войск отвечал генерал-провиантмейстер. В 1812 для организации снабжения был создан провиантский департамент (упразднён в 1864 году). На местах этим вопросом занимались провиантские комиссии. Точный состав продуктовой корзины со временем менялся. Когда говорят о меню 20 века, часто ссылаются на приказ военного министра № 346 от 22 марта 1899 года. Согласно ему питание солдата состояло из трёх частей: провианта, приварочных и чайных денег. Провиант выдавался непосредственно продуктами. Приварочные и чайные деньги получал ежемесячно командир роты, и тот поручал закупку дополнительной провизии артельщику. Артельщиков и кашеваров (поваров) солдаты сами выбирали путём голосования. Минимальные закупки из расчёта на десять в день включали: — мясо (говядина) 5 фунтов (2,05 кг.), капуста 1/4 ведра (3,1 литра), горох 1 гарнец (3,27 литра), картофель 3,75 гарнца (12,27 литра), пшеничная мука 6.5 фунта (2,67 кг.), яиц 2 шт, масло сливочное 1 фунт (0,410 кг.), соль 0,5 фунта (204 гр.). Также в меню могли входить консервы.

По воспоминаниям Подшивалова, завтрака не предполагалась, но утром солдатам выдавали хлеб. Обедали солдаты на кухне артелями по 5–6 человек. На первое были щи или иной суп с мясом, на второе чаще всего гречневая каша с салом. «Щи или суп (в постный день горох), кусок мяса величиною со среднее куриное яйцо, да 2–3 солдатских ложки каши — вот ежедневное меню солдата. Несмотря на малое количество блюд, голодным из-за стола никто не выходил, — лично я всегда был доволен обедом. Что касается ужина, то он состоял из жидкого супа из пшенных круп, куда клалось немножко сала. Суп этот был очень невкусен, и им пользовались немногие, — у кого не было денег на покупку воблы или ситного. Вобла и ситный употреблялись за вечерним чаем и заменяли ужин». Ситным назывался хлеб, муку для которого дополнительно просеивали через сито, поэтому он был мягче и стоил дороже обычного.

Аналогичное описание солдатского меню можно увидеть и в воспоминаниях Игнатьева. «"Щи да каша — пища наша", — гласила старая военная поговорка. И действительно, в царской армии обед из этих двух блюд приготовлялся везде образцово. Одно мне не нравилось: щи хлебали деревянными ложками из одной чашки шесть человек. Но мой проект завести индивидуальные тарелки провалился, так как взводные упорствовали в мнении, что каша в общих чашках горячее и вкуснее. Хуже всего дело обстояло с ужином, на который по казённой раскладке отпускались только крупа и сало. Из них приготовлялась так называемая кашица, к которой большинство солдат в кавалергардском полку даже не притрагивались; её продавали на сторону. В уланском полку, правда, её — с голоду — ели, но кто мог — предпочитал купить на свои деньги ситного к чаю, а унтера и колбасы.

— Ну, как вам командуется? — спросил меня в дачном поезде как-то раз старый усатый ротмистр из соседнего с нами конногренадерского полка.

Я пожаловался на бедность нашей раскладки на ужин. Тогда он, подсев ближе, открыл мне свой секрет:

— Оставляйте от обеда немного мяса, а если сможете сэкономить на цене сена, то прикупите из фуражных лишних фунтов пять, заведите противень — да и поджарьте на нём нарубленное мясо с луком, кашицу варите отдельно, а потом и всыпайте в неё поджаренное мясо. Так я и поступил. Вскоре, на зависть другим эскадронам, уланы 3-го стали получать вкусный ужин». Игнатьев также упоминает казённые чарки водки. В некоторых источниках утверждается, что вся артель из 5–6 человек ела из одной общей миски (таким образом нередко принимали пищу в крестьянской среде, но для армии это выглядит странным анахронизмом), в некоторых — что всё же были отдельные тарелки.

Физические наказания

Ещё один интересный вопрос — личные взаимоотношения между солдатами и офицерами. Довольно печальную картину можно увидеть в мемуарах, оставленных А. Т. Болотовым. «Мы получили в роту свою сих новых и стриженых солдат более сорока человек, и их надлежало нам к весне выучить всей военной экзерциции. Князь поручил сию комиссию мне, которую я охотно на себя и принял, ибо могу сказать, что до всякого рода военной экзерциции был я чрезвычайный охотник; к тому же был тогда и наивожделеннейший случай оказать мне в том свою способность <…> Что касается до обучения солдат, то не одних рекрутов, но и всех старых солдат должно было совсем вновь переучивать, ибо вся экзерциция была от прежней отменная. Я прилагал о том неусыпное старание. Рота наша должна была еженедельно к квартире нашей собираться, и тут учил я её почти денно и нощно. По счастию, удалось мне найтить средство обучать их без употребления строгости и всяких побой. Я вперил в каждого солдата охоту и желание скорее выучиться и искусством своим превзойти своих товарищей. Одним словом, они учились играючи, и я, обходясь с ними ласково и дружелюбно, разделяя сам с ними труды и уговариваниями своими довёл их до того, что они учились без роптания, но охотно и сами старались о том, чтоб скорее выучиться. Для скорейшего достижения до того, установили они сами между собою, не давать тому прежде обедать, кто не промечет без ошибки артикула. И для меня было весело смотреть, когда они, сварив себе каши и поставив котел, не прежде за оный садились, как став наперед кругом оного и не прометав ружьём самопроизвольно всего артикула. Сим средством обучил я всю свою роту в самое короткое время и довольно совершенно. Солдаты были мною чрезвычайно довольны, ни один из них не мог жаловаться, чтоб он слишком убит или изувечен был, ни один из них у меня не ушёл, и не отправлен был в лазарет, или прямо на тот свет; напротив того, имел я то удовольствие и награду за труды мои, что при выступлении в лагерь получил от полковника публичную похвалу, ибо как он стал все роты пересматривать и нашёл, что наша рота была обучена всех прочих лучше, то был так тем доволен, что расхвалил нас с князем, отдал во весь полк о том приказ и велел всем прочим ротам брать нашу себе в образец и столь же хорошо обучиться прилагать старание. Сие было хотя прочим ротным командирам не весьма приятно, но они причиною тому были сами; некоторые из них, хотя не меньше нашего об обучении своих рот старались, но будучи уже слишком строги, только что дрались, но тем не только что солдат с пути сбивали, но многих принудили бежать или иттить за увечьем в лазарете. Другие не разумели сами хорошенько сей новой экзерциции, а потому не могли и об обучении солдат с успехом стараться». Как видим, в середине 18 века (описанные события происходили незадолго до Семилетней войны) рукоприкладство — обычное дело.

Через столетие описание подобных эпизодов встречаются реже, через полтора столетия — тем более. За это время в обществе произошли значительные изменения, в том числе изменилось отношение к субординации (на «гражданке» это было ещё заметнее). Из воспоминаний А. А. Игнатьева: «Отдыхаю душой только на занятиях в классе, где пахнет конским и человеческим потом и где каждое моё слово принимается как откровение старательными учениками, из которых сорок процентов окончили только сельские школы, а сорок процентов — совсем безграмотные и попали в учебную команду, как отличные строевики. По вечерам я превращаюсь в сельского учителя, исправляя диктовки и арифметические задачи. На третий год получаю, наконец, самостоятельный и ответственный пост заведующего новобранцами своего эскадрона. Их сорок три человека, и я для них с декабря по апрель являюсь высшим и единственным авторитетом. Среди них много украинцев, несколько уроженцев Дона и Северного Кавказа, чувствующих себя с первого же дня на коне как дома, сметливые ярославцы, два весельчака москвича, угрюмый петербургский рабочий и несколько латышей, попадавших всегда в наш полк из-за роста и белокурых волос. Латыши, самые исправные солдаты, — плохие ездоки, но люди с сильной волей, обращались в лютых врагов солдат, как только они получали унтер-офицерские галуны. Я гордился своими новобранцами. Мне казалось, что, зная их всех поименно, проводя с ними на занятиях круглый день, с шести часов утра до пяти-шести часов вечера, покупая им на свой счёт новые белые бескозырки вместо грязных казённых, жалуя, опять же на свой счёт, шпоры лучшим ездокам, читая их письма из деревни, заботясь об их здоровье, отпуская бесконечные чарки водки для поощрения за хорошую езду, я выполнял не только мои обязанности по службе, но и являлся для них “отцом-командиром”. Позже я понял, что близким для них человеком был только полуграмотный унтер-офицер Гаврилов, мой помощник, а я был барином, исполнявшим по отношению к солдатам почти обязательные традиции нашего помещичьего полка». И Игнатьев, и Подшивалов сетуют на случаи рукоприкладства, чаще всего со стороны унтер-офицеров. Человеческий фактор в этом вопросе играл ключевое значение, но всё же подобные методы хоть и имели место, но социальной нормой уже не считались. Но в данном случае речь, скорее, о дедовщине. Существовали и официально налагаемые наказания. Они были прописаны ещё в петровском воинском и морском артикуле, и эта практика сохранялась и дальше. Серьёзно провинившихся могли бить батогами, а в некоторых случаях могли наказать ещё суровее. Например, шпицрутенами. Наказанного гнали сквозь двойной строй солдат (обычно сослуживцев), которые должны были бить особыми палками (толщиной с шомпол). В некоторых случаях ударов могло быть несколько тысяч, и по сути речь шла о мучительной казни. За некоторые преступления, например, дезертирство, могли казнить. Надо заметить, что подобная практика была и во многих других странах. В Англии применялись и более жестокие и изощренные кары, но русскому солдату от этого факта было бы не легче. В 1880-х физические наказания отменили, и провинившихся обычно просто отправляли на гауптвахту. Если речь шла об уголовном преступлении, делом занимался суд.

Офицер — это звучит гордо

Правила получения офицерских чинов со временем менялись, но общий принцип сохранялся: требовалось либо получить образование в соответствующих учебных заведениях, либо выслужить, начиная карьеру с нижних чинов. Как гласит известная поговорка, плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом.

Считается, что офицерами были лица преимущественно дворянского происхождения. Однако формально не было сословных ограничений для того, чтобы получить тот или иной чин, поэтому в теории солдат мог дослужиться до генерала. Герой романа Ф. М. Достоевского «Идиот» генерал Епанчин «происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться». Но на практике солдат «от сохи» не так часто продвигался по карьерной лестнице дальше унтер-офицера. Согласно указу Петра I 1719 года, чтобы стать офицером, службу нужно было начинать солдатом, а при присвоении чинов обязательно должна соблюдаться очередность. С начала 18 века на каждую вакансию офицеров выбирали путем голосования из нескольких кандидатов (выборы полностью отменили в 1737 году). В теории это должно было помочь отбирать лучшие кадры, однако на практике только тормозило продвижение по службе людей, не имеющих покровителей.

Со времен Петра I для дворян военная или гражданская служба была обязательна. С 1715 года проводились регулярные смотры для лиц от 10 до 30 лет. На них нужно было явиться в Военную коллегию, а не явка рассматривалась как дезертирство и жестоко каралась. При Анне Иоановне все дворяне от 10 лет, если у них в собственности было менее 20 крепостных, должны были явиться к губернатору или воеводе, а если более, то в столицу к герольдмейстеру. «Из оных годных в службу определить в армейские и гарнизонные полки по их желанию, а малолетних записывать в школы и обучать грамоте и прочим наукам кто к чему охоту имеет». Согласно указу императрицы Елизаветы (1759), «уклонисты» и их пособники должны быть «за неявку к смотру в указанные лета, за утайку себе лет и за не обучение наукам написаны в солдаты и матросы вечно, а престарелые посланы на поселение в Оренбург». Сначала срок службы чётко прописан не был, и, также как в случае с солдатами, она фактически была бессрочной. В 1736 году был принят Манифест «О порядке приема на службу шляхетских детей и увольнении от оной» (под шляхетскими имеются в виду дворянские). Согласно ему дворянские отпрыски могли с 7 и до 20 лет учиться, а затем служить 25 лет. Также при Анне Иоановне открылся первый кадетский корпус. Одна из целей появления кадетских корпусов — заменить дворянам солдатскую службу. Воспитанники носили военную форму, изучали курс военных наук, строевую службу и выпускались уже офицерами. В 1762 году Пётр III подписал Манифест о вольности дворянства, освободив его от обязательной службы (однако уже служащим нельзя было просить отставку во время боевых действий и за три месяца до их начала). Значительная часть «благородий», даже имея немалые доходы от имений и не нуждаясь в жалованье, всё же предпочитала служить, чтобы получать чины согласно табелю о рангах и соответствующие привилегии, а не считаться «недорослями» (этим словом могли презрительно называть и взрослых людей).

В 18 веке дворяне часто шли на хитрость — записывали в полки малолетних детей, которые долгие годы числились в отпуске. Перефразируя известную поговорку, солдат растёт — служба идёт, а когда вырастет — будет уже офицер. Покончил с этой практикой император Павел I. Из воспоминаний Н. И. Греча: «Крёстный отец, вместо подарка, привёз на крестины паспорт, по которому я, определённый капралом Конной Гвардии, отпускался в домовый отпуск до окончания наук. Теперь обычай этот может казаться странным, но в то время был понятным и справедливым. Через несколько лет получил бы я чин вахмистра, а потом был бы выпущен из полка в армию капитаном, а в гражданскую службу титулярным советником. Таких малолетних капралов и сержантов считалось в гвардии до десяти тысяч. Император Павел приказал взрослым из них явиться на службу, а прочих, в том числе и меня, исключил. Дельно!» Насколько добросовестно аристократы несли службу, часто тоже не проверяли, и закрывали глаза на многие вольности и нарушения дисциплины. Как вспоминала в своих «Записках» графиня В. Н. Головина, «По обыкновению, молодые люди аристократических семейств начинали свою карьеру в гвардии, потому что служба эта была номинальной; они даже редко носили военный мундир, а между тем подвигались в чинах, предаваясь развлечениям петербургской жизни. Но с восшествием на престол Павла служба эта сделалась действительной и даже очень строгой: дело оканчивалось ссылкой или крепостью, если не умели носить эспантона, не были по форме одеты и причесаны. Можно представить себе, как много надо было приложить труда, чтобы переформировать по-новому целый полк!»

Н. Н. Бунин "Офицер с собакой" (1886)

В 18 и первой половине 19 века львиная доля офицеров начинала свою карьеру с нижних чинов. Дворяне обычно поступали в качестве вольноопределяющихся. Отношение к таким новобранцам было лояльнее, чем к обычным рекрутам «от сохи». Многие дворянские семьи предпочитали учить детей на дому или отправляли в частные пансионы (для которых не было единых стандартов, и каждый владелец разрабатывал учебную программу по своему усмотрению). Во второй половине 19 века всё больше офицеров были выпускниками военных учебных заведений, которых уже было немало. К тому же с введением образовательного ценза вольноопределяющемуся всё равно потребовалось бы предоставить документы об образовании, и желающему служить «благородию» было проще сразу пойти учиться в кадетский корпус, чем, например, в гимназию. Однако и в 20 веке дворяне иногда шли по этому пути. А. А. Игнатьев в книге «50 лет в строю» вспоминал: «Мои новые ученики считают ниже своего достоинства и полученного ими высшего образования подчиняться безусому корнету, которого они к тому же встречают в петербургских салонах. Они не могут примириться с тем, что я обращаюсь с ними, как с другими солдатами. Более выправленными и дисциплинированными оказываются бывшие воспитанники Александровского лицея, сохранявшего с давних времен обычаи полувоенного заведения, но зато бывшие студенты университета — князь Куракин, ставший после революции священником в одной из парижских церквей, и граф Игнатьев, мой двоюродный брат, — принимают военную муштру за смешную и обидную обязанность, с которой надо мириться, чтобы попасть в кавалергардский офицерский клуб».

Некоторые учебные заведения принимали только «благородий», некоторые были всесословными. Кадетские корпуса первой половины 19 века делали упор на строевую службу. Учебная программа делилась на несколько этапов. Сначала 6 классов, а затем дополнительный курс из двух частей (позже в московских и петербургских корпусах добавили третью часть, которую можно было посещать по желанию). В каждом классе можно было в случае необходимости остаться на второй год. Реформы Александра II затронули и военное образование. Кадетские корпуса стали напоминать гимназии со стандартным набором общеобразовательных предметов и военными дисциплинами, а дополнительного курса не было. Для продолжения учёбы выпускники поступали в военные училища. В 1860-х появились юнкерские школы, в которые могли поступить вольноопределяющиеся и унтер-офицеры, желающие стать офицерами. Имеющие аттестат о среднем образовании учились год, не имеющие два. Юнкерские училища были всесословными, но рассчитаны были преимущественно на крестьян и мещан. Не принимали только тех, кто исповедовал иудаизм. В 20 веке учебную программу расширили и добавили третий класс.

Офицер мог служить в армии или гвардии. Служба в гвардии была престижнее. Первые гвардейские полки — Семёновский и Преображенский — были созданы еще в 1700 году. Если обычных рекрутов в гвардию отбирали исходя из благообразности лица, да статности фигуры, то «благородий» — исходя из их материального положения и связей. Из воспоминаний Ф. П. Толстого: «В сержанты гвардии записываться могли только дети столбовых дворян, по постановлению нельзя было вступить в гвардии офицеры, не имея шестисот душ. Но это постановление не строго исполнялось, и многие, как мой брат, были гвардии офицерами, не имея ничего. Гвардии офицер не мог иначе ездить, как четвёркой в карете, и потому большая часть, получив офицерский чин, выходили в армию. Выпускались из сержантов гвардии в капитаны армии, из прапорщиков — в секунд-майоры, из поручиков — в пример-майоры, из капитан-поручиков — в подполковники, из капитанов выходили на службу в армию в полковники, а в отставку — бригадирами. Но чтоб быть выпущену в армию этими чинами, надо было выслужить положенное число лет в том чине, из которого желаешь выйти в армию. Из сержантов гвардии дворянам надо было иметь совершеннолетие, чтобы быть выпущену в капитаны армии. Только по особенной протекции выпускали и детей в капитаны армии. Это злоупотребление не было очень вредно, потому что эти случаи, во-первых, были редки, во-вторых, подобные выскочки, не имея личных достоинств и не принося своею службою надлежащей пользы отечеству, оставались на всю жизнь в чинах, полученных протекциею». Воспоминания Толстого относятся к Екатерининским временам. Из гвардии в армию переводились с более высоким чином, поэтому в то время бывали случаи, когда небогатые дворяне записывались в гвардию, чтобы, став офицером, перейти в армию и делать карьеру там, имея несколько лет фору

Служить в гвардии было в прямом смысле дорогое удовольствие, поэтому шли в неё обычно отпрыски богатых аристократических семейств, которые жили отнюдь не за счёт официального жалования. Классический пример офицера гвардии второй половины 19 века — возлюбленный Анны Карениной Вронский. Крупные суммы уходили на, как сейчас бы сказали, представительские расходы. Ложи в театрах (не подобает гвардейскому офицеру в партере сидеть), хороший экипаж, а также регулярное участие в кутежах. В воспоминаниях генерала А. А. Игнатьева описано, сколько мук и денег стоил поиск подходящей по всем параметрам лошади, а также заказ формы. «Обыкновенной же походной формой были у нас черные однобортные вицмундиры и фуражки, а вооружение — общее для всей кавалерии: шашки и винтовки. Но этим, впрочем, дело не ограничивалось, так как для почётных караулов во дворце кавалергардам и конной гвардии была присвоена так называемая дворцовая парадная форма. Поверх мундира надевалась кираса из красного сукна, а на ноги — белые замшевые лосины, которые можно было натягивать только в мокром виде, и средневековые ботфорты. Наконец, для офицеров этих первых двух кавалерийских полков существовала ещё так называемая бальная форма, надевавшаяся два-три раза в год на дворцовые балы. Если к этому прибавить николаевскую шинель с пелериной и бобровым воротником, то можно понять, как дорог был гардероб гвардейского кавалерийского офицера. Большинство старалось перед выпуском дать заказы разным портным: так называемые первые номера мундиров — дорогим портным, а вторые и третьи — портным подешевле. Непосильные для офицеров затраты на обмундирование вызвали создание кооперативного гвардейского экономического общества с собственными мастерскими. Подобные же экономические общества появились впоследствии при всех крупных гарнизонах. К расходам по обмундированию присоединялись затраты на приобретение верховых лошадей. В гвардейской кавалерии каждый офицер, выходя в полк, должен был представить двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы: в армейской кавалерии офицер имел одну собственную лошадь, а другую казённую». Кавалерийская лошадь могла стоить несколько сотен и даже тысяч рублей. Не удивительно, что офицеры гвардии вызывали у дам повышенный интерес. Об этом иронично говорит Чацкий в пьесе А. С. Грибоедова «Горе от ума».

Когда из гвардии, иные от двора

Сюда на время приезжали, —

Кричали женщины: ура!

И в воздух чепчики бросали!

Брошенные чепчики — вероятно, намек, на французское выражение «забросить чепчик за мельницу», что можно перевести, как наплевать на приличия и пуститься во все тяжкие.

К офицеру гвардии предъявляли более высокие требования, когда речь шла о вопросах чести и репутации. Любой скандал мог привести к вынужденной отставке или переводу в армию. Выпроводить из гвардейского полка могли даже за брак с женщиной, которую сочли недостаточно «благородной». Таковой могли признать даже дочь богатого купца, приданое которой больше, чем все имущество у многих сослуживцев жениха. Вронскому пришлось выйти в отставку из-за открытой связи с замужней женщиной. Когда героя «Капитанской дочки» Петра Гринёва перевели из гвардии в армию, на новом месте службы поручик спрашивал его, не является ли этот перевод наказанием «за неприличные гвардии офицеру проступки». Его сослуживец Швабрин «был офицер, выписанный из гвардии за поединок». Гвардейские офицеры смотрели на «армейских» свысока. «Армейские» гвардию тоже недолюбливали, считая, что те мало что знают о настоящей службе.

Когда говорят о кодексе чести российского офицера, обычно ссылаются на книгу В. М. Кульчицкого «Советы молодому офицеру», при этом ошибочно указывают 1804 год написания. На самом деле книга вышла в 1915 году. Но сами советы актуальны до сих пор.

• Не обещай, если ты не уверен, что исполнишь обещание.

• Держи себя просто, с достоинством, без фатовства.

• Необходимо помнить ту границу, где кончается полная достоинства вежливость и начинается низкопоклонство.

• Не пиши необдуманных писем и рапортов сгоряча.

• Меньше откровенничай — пожалеешь. Помни: язык мой — враг мой!

• Не кути — лихость не докажешь, а себя скомпрометируешь.

• Не спеши сходиться на короткую ногу с человеком, которого недостаточно узнал.

• Избегай денежных счётов с товарищами. Деньги всегда портят отношения.

• Не принимай на свой счёт обидных замечаний, острот, насмешек, сказанных вслед, что часто бывает на улицах и в общественных местах. Будь выше этого. Уйди — не проиграешь, а избавишься от скандала.

• Если о ком-нибудь не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить и плохое, если и знаешь.

• Ничьим советом не пренебрегай — выслушай. Право же, последовать ему или нет, останется за тобой. Сумей воспользоваться хорошим советом другого — это искусство не меньшее, чем дать хороший совет самому себе.

• Сила офицера не в порывах, а в нерушимом спокойствии.

• Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кто бы она ни была.

• В жизни бывают положения, когда надо заставить молчать своё сердце и жить рассудком.

• Тайна, сообщённая тобой хотя бы только одному человеку, перестаёт быть тайной.

• Будь всегда начеку и не распускайся.

• Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а аргументы твёрды. Старайся не досадить противнику, а убедить его.

• Ничто так не научает, как осознание своей ошибки. Это одно из главных средств самовоспитания. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

• Когда два человека ссорятся, всегда оба виноваты.

• Авторитет приобретается знанием дела и службы. Важно, чтобы подчинённые уважали тебя, а не боялись. Где страх, там нет любви, а есть затаённое недоброжелательство или ненависть.

• Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие. Упущенный момент не вернёшь.

• Тот, кто ничего не боится, более могуществен, чем тот, кого боятся все.

Для офицеров существовали ограничения на выбор невесты и вступление в брак. В 18 веке разрешение надо было спрашивать у командира, при Павле I у самого императора, затем снова решение должен был принять командир полка. Ввели возрастной ценз, а также «реверс» — обязательное материальное обеспечение (сумма менялась). Таким образом офицер должен был доказать, что в состоянии содержать семью. В 1863 году появились суд общества офицеров Он принимал решение, когда возникали споры и конфликты между офицерами, а также ситуации, при которых затрагивалась честь полка. Он мог оправдывать подозреваемого, а в случае признания виновным сделать ему внушение или удалить из полка. В 1894 году Александром III были утверждены «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде», и согласно им решение о дуэли также принимались данным судом. Подобный суд в итоге решил участь офицера Ромашова в «Поединке» А. И. Куприна. Некоторые считают, что при описании военного быта писатель сгустил краски. Однако писал Куприн со знанием дела. Есть версия, что он изобразил Днепровский полк в городе Проскурове, где он ранее служил.

О подготовке первых российских лётчиков

История авиации в России — тема очень широкая. Чтобы изложить её, не хватит целой книги, не говоря уже об отдельной главе, но несколько всё же несколько слов о подготовке первых российских пилотов стоит.

Предшественницей авиационных школ можно считать основанную в 1885 году Воздухоплавательную команду под началом поручика А. М. Кованько. Располагалась она на Волковом поле под Петербургом. В команду входили 2 унтер-офицера и 20 солдат, и число участников со временем выросло. Солдат учили телеграфной азбуке, фотографии, обращению с телефонами, приготовлению сигнальных шаров из пергаментной бумаги, обращению с газодобывающей установкой и паровой лебёдкой. Они изучали устройство воздушных шаров, наполнение их газом, занимались гимнастикой. А. М. Кованько 18 мая 1886 года провёл первую опытную воздушную съемку над столицей. Также команда имела голубятню. Почтовых голубей применяли при полётах аэростатов и дирижаблей на дальние расстояния, чтобы в случае необходимости можно было с сообщить о неполадках. Позже Воздухоплавательную команду переименовали в Учебный воздухоплавательный парк (УВП). Воздушные шары, аэростаты планировалось использовать в военных целях, в том числе для разведки и для корректировки работы артиллерии. В 1904 г. в составе УВП была открыта Военная воздухоплавательная школа, с которой сотрудничали Д. И. Менделеев и Н. Е. Жуковский. В 1910 году была сформирована Офицерская воздухоплавательная школа.

Из воспоминаний пилота Р. Л. Нижевского: «Оставшись в постоянном составе Офицерской воздухоплавательной школы, я первое время заведывал солдатской школой по подготовке мотористов и шофёров и был одновременно инструктором у офицеров переменного состава по подъему на привязных аэростатах и по свободным полётам. Мой первый полёт на свободном шаре был произведён в 1909 году. В день полёта стояла облачная погода с небольшим, в 2–3 м/с, ветром ЗЮЗ направления. Часов в 10 утра наполненный светильным газом шар поднялся в воздух и медленно поплыл на ВСВ. После почти семичасового пребывания в воздухе было замечено увеличение облачности, ускорение ветра и некоторое изменение направления нашего полёта. Мы летели теперь прямо на Ладожское озеро и нам была уже видна неприветливая сине-серая его поверхность с белыми барашками на гребнях волн. Так как балласта было у нас немного и направление ветра было для нас неблагоприятным, то я решил произвести спуск ещё до озера. Должен сказать, что толкнула меня на такое решение ещё и вспомнившаяся мне гибель в прошлом, 1908 году, воздушного шара, когда из-за переменившегося направления ветра и внезапного ухудшившейся погоды погиб весь экипаж шара: опытный руководитель полёта, поручик М. Г. Кологривов, и три офицера переменного состава — поручики Лихутин, Сафонов и третий, чьей фамилии я уже не помню. Чтобы не опуститься на поверхность Финского залива и дать возможность другим членам экипажа лететь дальше, офицеры, по-видимому по жребию, выбрасывались один за другим из корзины шара, и ещё в течение целого месяца после катастрофы тела их находили на большом расстоянии друг от друга. Вспомнив красочное описание А. М. Кованько спусков в таких экстренных случаях, я начал готовиться к посадке… Шар валится вниз, врезаясь в гущу леса. Раздается треск, хруст… и наша корзина застревает в ветках высокого строевого соснового леса, в 6–8 метрах от земли… При таких весьма скромных статических и аэродинамических качествах наших дирижаблей не было, конечно, никакой возможности дать офицерам переменного состава надлежащей подготовки в пилотировании, так как каждому из них за летний практический период не удавалось сделать больше одного, редко — двух, полётов, продолжительностью в 1–2 часа… Полёты на этих дирижаблях производились обыкновенно над школой и Петербургом, с удалением от них не более как на 30–40 верст. Иногда во время полётов производились посадки и вне школы: в Ижорском лагере, Гатчине, Кронштадте, Красном Селе, с возвращением затем в школу-элинг. Само обучение пилотированию и последующая тренировка состояли в том, чтобы приучить будущих пилотов использовать надлежащим образом статические данные дирижабля и его аэродинамические возможности. Для этого нужно было быть, во-первых, хорошо знакомым с самой природой атмосферы, её изменениями и с причинами этих изменений и, во вторых, приобрести навык вовремя использовать все способы управления, то есть — выпуск газа, выбрасывание балласта, рули высоты и направления. Необходимо было также хорошее знакомство с реакциями дирижабля на всякие изменения условий полёта…» Помимо обучения в Офицерской школе занимались и своими разработками. Выпускник Офицерского класса УВП С. А. Ульянин предложил много передовых по меркам своего времени идей. В 1908 году он получил патент на изобретение фотографического аппарата для автоматической записи фотограмметрических данных. Этот прибор использовался до 1920-х годов.

Тем временем начала активно развиваться авиация, которая воздухоплавание не вытесняла, а первое время развивалась параллельно с ним. А. М. Кованько добился выделения средства на постройку пяти аэропланов в мастерских УВП. Во время Первой мировой войны дирижабли использовали прежде всего для аэроразведки, а также с них иногда сбрасывали бомбы. По воспоминаниям и воздухоплавателя, и авиатора Р. Л. Нижевского, дирижабль не мог подняться выше 800-1000 метров и скорость его полёта не превышала 14 м/сек, поэтому он был удобной целью для противника. Некоторые воздухоплаватели со временем пересели на самолеты. При УВП появился и работал до 1916 года авиационный отдел, позже параллельно с Гатчинской авиационной школой.

Ещё осенью 1908 года во Францию были командированы офицеры парк-капитаны Н. И. Утешев и С. А. Немченко для изучения новинок и возможности их применения в армии. Сначала им предложили закупить импортные аппараты. В 1909 году приняли решение о создание аэродрома в Гатчине. Аэродром был открыт в 1911 году. Там располагались ангары, мастерские, хранилище для топлива, метеостанция и многое другое. По сути, целый городок. Одним из первых, кто оценил перспективы использования авиации в военных целях, был Великий князь Александр Михайлович Романов, который изначально планировал посвятить себя флоту. По его инициативе в марте 1910 года в составе Особого комитета по восстановлению морского флота был создан Отдел воздушного флота. Из воспоминаний Великого князя А. М. Романова: «Как-то утром, просматривая газеты, я увидел заголовки, сообщавшие об удаче полёта Блерио над Ла-Маншем. Эта новость пробудила к жизни прежнего Великого Князя Александра Михайловича. Будучи поклонником аппаратов тяжелее воздуха ещё с того времени, когда Сантос-Дюмон летал вокруг Эйфелевой башни, я понял, что достижение Блерио давало нам не только новый способ передвижения, но и новое оружие в случае войны. Я решил немедленно приняться за это дело и попытаться применить аэропланы в русской военной авиации. У меня ещё оставались два миллиона рублей, которые были в своё время собраны по всенародной подписке на постройку минных крейсеров после гибели нашего флота в русско-японскую войну. Я запросил редакции крупнейших русских газет, не будут ли жертвователи иметь что-либо против того, чтобы остающиеся деньги были бы израсходованы не на постройку минных крейсеров, а на покупку аэропланов? Чрез неделю я начал получать тысячи ответов, содержавших единодушное одобрение моему плану. Государь также одобрил его. Я поехал в Париж и заключил торговое соглашение с Блерио и Вуазеном. Они обязались дать нам аэропланы и инструкторов, я же должен был организовать аэродром, подыскать кадры учеников, оказывать им во всём содействие, а главное, конечно, снабжать их денежными средствами. После этого я решил вернуться в Россию. Гатчина, Петергоф, Царское Село и С. Петербург снова увидят меня в роли новатора.

Военный министр генерал Сухомлинов затрясся от смеха, когда я заговорил с ним об аэропланах.

— Я вас правильно понял, Ваше Высочество, — спросил он меня между двумя приступами смеха: — вы собираетесь применить эти игрушки Блерио в нашей армии? Угодно ли вам, чтобы наши офицеры бросили свои занятия и отправились летать чрез Ла-Манш, или же они должны забавляться этим здесь?

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Я у вас прошу только дать мне несколько офицеров, которые поедут со мною в Париж, где их научат летать у Блерио и Вуазена. Что же касается дальнейшего, то хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Государь дал мне разрешение на командировку в Париж избранных мною офицеров. Великий Князь Николай Николаевич не видел в моей затее никакого смысла.

Первая группа офицеров выехала в Париж, а я отправился в Севастополь для того, чтобы выбрать место для будущего аэродрома. Я работал с прежним увлечением, преодолевая препятствия, которые мне ставили военные власти, не боясь насмешек и идя к намеченной цели. К концу осени 1908 г. мой первый аэродром и ангары были готовы. Весною 1909 г. мои офицеры окончили школу Блерио. Ранним летом в Петербурге была установлена первая авиационная неделя. Многочисленная публика — свидетели первых русских полётов — была в восторге и кричала ура. Сухомлинов нашел это зрелище очень занимательным, но для армии не видел от него никакой пользы. Три месяца спустя, осенью 1909 года, я приобрёл значительный участок земли к западу от Севастополя и заложил первую русскую авиационную школу, которая во время великой войны снабжала нашу армию лётчиками и наблюдателями». Авиационная школа в Севастополе была торжественно открыта 24 ноября 1910 года на аэродроме Куликово. Она стала второй в стране и первой, где готовили исключительно военных лётчиков. Первые выпускники получили дипломы в октябре 1911 года в присутствие Николая II.

Почти все первые лётчики были кадровыми военными. В 1910–1916 годах авиационный отдел Офицерской воздухоплавательной школы и Гатчинская военно-авиационная школа подготовили 342 летчиков, в том числе 269 офицеров и 73 нижних чинов. Иногда платно брали несколько учеников из числа гражданских лиц. Многие современники отмечали смелость и авантюризм первых авиаторов. Элитой российских войск они, однако, не считались. Более того, до Первой мировой войны значительная часть людей воспринимала авиацию только как развлечение, в военном деле абсолютно бесполезное. Из воспоминаний В. Трубецкого: «Бывало так, что в самый разгар наших кавалерийских эволюции — внезапно с оглушительным треском на поле появлялся тихоходный, неуклюжий и неповоротливый "фарман", похожий с виду на какую-то большую и нелепую этажерку. Причем сия трескучая этажерка медленно и тяжело пролетала над нашими головами на высоте всего лишь нескольких аршин, едва не касаясь своими колесами острых кончиков наших пик. Эта безобразная штучка страшно пугала лошадей, заглушая команду начальства и сигналы трубачей, внося своим появлением ужасный кавардак в наше учение. Несмотря на то, что военное поле было большое, гатчинские летчики почему-то норовили летать именно там, где в данную минуту находился наш полк, имея явное намерение похулиганить. Военная авиация была тогда ещё в зачаточном состоянии. Ею интересовались скорее как новым и любопытным видом рискованного спорта, нежели как военным фактором, мощь которого была сомнительна для многих старых начальников-генералов, относившихся к самолётам иронически. Тогдашние гатчинские летчики — эти пионеры лётного дела в России — состояли из офицерской молодежи приключенческого типа, которой надоело тянуть лямку в своих полках. Лётчики, увлекаясь своим новым делом, однако, имели хотя и лихие, но тем не менее хулиганские замашки. В новой школе дисциплина по первоначалу была слабая, и молодым лётчикам, видимо, доставляло удовольствие портить ученье, а заодно и настроение таким земным существам, какими были мы кавалеристы. При появлении "фармана" наш генерал, как правило, входил в раж, грозил пилоту кулаком, а полковой адъютант, вонзив шпоры в коня, карьером летел к начальнику лётной школы с требованием прекратить безобразие, что начальник школы далеко не всегда мог выполнить, ибо не знал способа, каким бы он мог вернуть обратно первобытный самолет, управляемый шутником-лётчиком. Наш генерал — фанатик кавалерийских учений — требовал наказания лётчика за хулиганство, но начальник лётчиков — не меньший фанатик своего дела — напирая на неведомую нам технику, всегда находил оправдания для своих офицеров. Не смея входить в пререкания с таким влиятельным генералом, каким был Арапов, лётное начальство предлагало на будущее время согласовать расписание занятий на военном поле, однако никакие согласования не помогали, и бесшабашные летчики по-прежнему портили кровь бравого нашего генерала и ревностных командиров эскадронов».

Из воспоминаний героя Советского Союза А. Т. Спирина: «Широко были распространены суеверия и всяческие приметы. Доходило до смешного. Например, было «точно установлено», что по понедельникам летать нельзя. День тяжёлый — можно разбиться. Нельзя лететь только-что побрившись — это очень плохой признак. Надо бриться обязательно накануне, и ни в коем случае не в день полёта. Достаточно сказать летчику — “счастливо”, чтобы испортить настроение перед полётом. Безобидное дружеское пожелание оказывалось “ужасной” приметой. Надо было говорить — “ни пуха, ни пера”. Встреча с попом или кошкой, перебежавшей дорогу, влекла отмену полёта. Нельзя было фотографировать лётчика перед вылетом, считалось, что он наверняка разобьётся… Вырабатывались и особые внешние манеры. Одевался лётчик так, чтобы каждая деталь костюма подчеркивала ухарство. Сочинялись особые брюки-галифе со всякими кнопочками, шнурочками, тесёмочками. В большой моде были длинные, до колен, ботинки на шнурках. На голове носили бархатные пилотки с обязательным орлом. Орёл этот, распространённый в царской авиации, немного видоизменившись, некоторое время оставался и у нас. Лётчики носили металлические чёрные орлы, лётчики-наблюдатели — жёлтые». Спирин отмечал бахвальство и легкомыслие первых пилотов, частый непрофессионализм. Но его мнение может быть предвзятым, так как свои воспоминания он писал уже при советской власти.

Во время Первой мировой войны отношение к авиации изменилось. Дирижабли, аэростаты, воздушные шары оказались малоэффективны. Их было легко заметить, они были удобной мишенью, легко выводились из строя. Могли возникать ЧП из-за газовых баллонов. Авиация оказалась удобнее и для разведки, и для атак на противника. Из книги М. М. Чайковского «Воспоминания летчика-наблюдателя (1914–1916 г.)»: «В ожидании царского объезда все стояли “вольно”. Вдали послышался густой звук моторов и стал виден большой аэроплан. “Сикорский, Сикорский”, — раздались голоса. “Русский Витязь” низко пролетел над войсками, на верхней площадке у перил стоял, сняв шляпу, Сикорский. Сделав круг, аппарат спустился на поле недалеко от нас. После “зари” нам было разрешено подойти ближе и рассмотреть его. Не думал я тогда, что буду летать на таком же “Илье Муромце” в составе его экипажа… 1914 год… Прошла неделя, другая, но мои старания пойти на фронт оставались напрасными. Ввиду ускоренных выпусков юнкеров, было распоряжение: опытных офицеров никуда из училища не откомандировывать. Однажды во время ужина в офицерском собрании мой сосед штабс-капитан Чудинов, с которым мы часто по-дружески пикировались, с улыбкой сказал: "М. М., вы хотите уйти на фронт, а на “Илье Муромце” установлена пушка, и принимают офицеров для борьбы с “Цеппелином”. Я ответил ему какой-то шуткой, но в следующую субботу был на Комендантском аэродроме. Там я окунулся в незнакомую мне до тех пор атмосферу. В бараках-мастерских собирали новые “Ильи Муромцы”, в больших палатках стояли уже готовые. Везде чувствовалась оживленная деятельность. Выводят на старт учебный аппарат. К нему подходит публика, пошел и я. “Вы тоже хотите летать?” — “Да”, — отвечаю. “Пожалуйте, ещё можно, пока только восемь человек”. Поднимаюсь в кабинку-каюту. Она просторная, я стою во весь рост. По бокам окна, впереди перед большим стеклом сидят пилот-инструктор и ученик, левее у рычагов “газа” моторов стоит механик. Я надел поданный мне шлем, который, как позже я оценил, хорошо защищает голову от удара. Моторы загудели, “Илья Муромец” тронулся, тяжело побежал, и мы полетели. Но ощущение полёта было совсем другое, чем на малом аэроплане, как будто вы вошли в трамвай, и он полетел. И в то же время чувствовалась мощь моторов, внушительные размеры “Ильи Муромца” производили впечатление, думалось, вот если его хорошо вооружить… После этого я часто летал, выходил на переднюю и верхнюю площадки и перед полётом заводил пропеллер, что требовало особой сноровки (тогда это делалось рукою)… Так продолжалось недели две, пока я не получил от Руднева телеграмму с требованием приехать в Гатчину. Там уже были получены четыре “Вуазена” и прибыли ещё лётчики: штабс-капитан Чехутов с братом-наблюдателем… Наш отряд был назначен в состав войск десанта у Босфора, и, погрузившись на поезд, мы отправились в Севастополь… Стояла весна 1915 г. На лужайке около какого-то хутора весь отряд разместился по палаткам. Получив из штаба задание на разведку, мы с Ильинским полетели в одном направлении, а Чехутовы в другом. На высоте 1800 м перешли позиции, отмеченные на карте по сведениям штаба. В ясный, солнечный день так хорошо видны все изгибы окопов. Тень в углублениях ещё больше подчеркивает рисунок. Отдельных людей не видно, их замечаешь при их движении. Отметил на карте некоторые подробности. За окопами сначала полное отсутствие жизни, но потом все больше и больше движения. Сначала отдельные люди, потом группы и повозки, в деревнях уже обозы, а вот и небольшая пехотная колонна. Отметил её длину и направление движения. Осмотрев указанный район, повернули назад. Я чувствовал удовлетворение, что, наконец, был над неприятелем, и досаду, что ничего серьезного не видел. Но начальник штаба при моем докладе сказал: “Это, молодой, не горюйте, что разведка пустая, иногда это лучше, чем "густая". Нам только важно знать правдивую картину”. И эти слова старого полковника я запомнил навсегда, как правило <…> Фотографирование позиций было одной из самых простых и в то же время неприятных задач. Фотографический аппарат (системы Ульянова) был установлен в полу кабинки, нужно было только в определенные промежутки времени нажимать грушу аппарата, но лететь точно над позицией и не менять высоты».

В 1910 году в Гатчине открыли другое учебное заведение — авиационную школу «Гамаюн». Школа была частной, и в неё принимали гражданских лиц, в том числе женщин. Первая из них — Лидия Зверева, получила диплом 23 августа 1911 года. Лидия Зверева родилась в 1890 году, была дочерью генерала, героя войны 1877–1878 годов Виссариона Ивановича Зверева. Ещё в детстве она поднялась на аэростате возле крепости Осовец, где служил её отец. Из воспоминаний Зверевой: «Авиацией я увлеклась давно. Ещё будучи маленькой девочкой, я с восторгом поднималась на аэростатах в крепости Осовец и строила модели, когда в России никто ещё не летал, и только в газетах изредка появлялись вести об успехах заграничных конструкторов». Она закончила гимназию, затем Белостокский институт благородных девиц, в 17 лет вышла замуж, но через 2 года её муж внезапно скончался. После этого Зверева радикально изменила свою жизнь, став первой в России женщиной, которая получила диплом пилота-авиатора (и 31-м человеком в стране, вообще имеющим диплом авиатора). Учившийся с ней К. К. Арцеулов вспоминал о ней так: «Зверева летала смело и решительно, я помню, как все обращали внимание на её мастерские полёты, в том числе и высотные. А ведь в то время не все рисковали подниматься на большую высоту». Надо заметить, что на женщину за штурвалом позитивно отреагировали не все. Однажды недоброжелатель даже подсыпал ей опилки в мотор. Она участвовала в демонстрационных полётах, однако позже решила отказаться от них. Во время обучения она познакомилась с лётчиком В. В. Слюсаренко, который стал её мужем. Зверева, Слюсаренко и директор завода «Мотор» инженер Калеп открыли лётную школу в Риге. Там же они тестировали самолеты, собранные на заводе «Мотор». С началом Первой мировой войны производство перенесли в Петроград, где наладили самостоятельное производство. Зверева была первой, но далеко не последней женщиной-авиатором. Однажды она пережила крушение самолета, но при своей опасной профессии умерла в 26 лет от тифа.

После революции часть авиационных школ закрылась, часть работала под другими названиями. Появилось и много новых. Развивались и авиация, и обучение пилотов.