Быт и нравы Российской империи

Немного о гражданском оружии и его применении

Виды оружия, его приобретение и правила ношения

Многие слышали о том, что в дореволюционной России приобрести оружие было значительно легче, чем в современной. Его рекламировали в газетах наравне с пилюлями от кашля или галантерейными товарами. Герои классической литературы регулярно отправляют оппонентов в мир иной с помощью револьверов и пистолетов. Обиженный Карандышев «бесприданницу» Ларису Огудалову именно застрелил. Сестра Раскольникова отбилась от развратника Свидригайлова дамским револьвером его жены, из которого тот позже застрелился сам. Главный герой «Записок юного врача» Булгакова, в одной из глав, отправляясь к пациенту, собирает сумку, а «в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы, спички, часы, стетоскоп». Однако на практике все было не так просто.

Серьёзных ограничений на продажу оружия долгое время не было. В 1718 году вышел указ Петра I «О запрещении на дворах и по улицам стрельбы под взысканием штрафа». Армейское оружие подлежало строгому учету. Со временем устаревшие образцы либо списывались и разбирались (но часто таким образом, что умельцы при желании могли снова собрать их из оружейного «лома»), либо переделывались и распродавались в качестве охотничьих. В 1832 году вышел «Устав о пресечении и предупреждении преступлений», в котором речь шла в том числе об оружии. В соответствии с уставом «запрещается всем и каждому носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает». Право было у людей, «у которых оружие входит в состав обмундирования; которым оно необходимо в целях самообороны в связи, когда их жизни и здоровью грозит непосредственная опасность; которым ношение оружия обязательно в силу обычая, законом не запрещённого; в целях охоты либо для занятий спортом». Формулировки были расплывчатые, поэтому возможность вооружиться сохранялась.

В 1885 году «Уставом о Наказаниях, налагаемых Мировыми Судьями» также запретили без особых надобностей «ходить с каким-либо оружием, а тем более с заряженным огнестрельным». Но сама формулировка вновь была расплывчатая, поэтому любители ходить в прямом смысле во всеоружии не перевелись. Серьёзные ограничения появились в 1900 году с законом «О запрещении изготовления и привоза из-за границы огнестрельного оружия образцов, употребляемых в войсках». Частным лицам без особого разрешения запрещалось изготовление и ввоз «огнестрельного оружия, каких бы то ни было образцов, калибра, одинакового с казённым, употребляемым для вооружения войск, в целом виде или в частях, а также патронов к такому оружию». Браунинги, маузеры, парабеллумы под армейское оружие не подпадали, поэтому их продавали по-прежнему. В 1903 году вышел закон «О продаже и хранении огнестрельного оружия, а также взрывчатых веществ и об устройстве стрельбищ», который запрещал продажу и хранение «нарезных скорострельных (магазинных и т. п.) ружей и патронов к ним без особого на то свидетельства губернатора». Гладкоствольные ружья не запрещались. В некоторых областях действовали местные ограничения, на усмотрение губернатора. Закручиванию гаек способствовала революция 1905 года. Об этом пишет в своих «Воспоминаниях» Е. А. Андреева-Бальмонт, супруга известного поэта. Бальмонт «был на Пресне, на Тверской, когда по этим улицам стали палить из пушек. При этом Бальмонт носил в кармане револьвер, подаренный ему одним из друзей, и страшно гордился им, ежеминутно ощупывая его в кармане и показывая всем, как маленький мальчик свою новую игрушку. Обращаться он с ним не умел, и я ужасно боялась, что он пристрелит себя или кого-нибудь, если бы ему действительно пришлось защищаться. У всех правительственных и военных учреждений стояли патрули с винтовками и обыскивали прохожих, подозрительных, на их взгляд. А Бальмонт, конечно, был подозрителен. За ношение оружия в те дни полагалась строгая кара. Я едва уговорила Бальмонта подарить свой револьвер юноше грузину, дружиннику Горького». Более мрачные воспоминания об оружии есть в книге «Ни дня без строчки» Юрия Олеши. «Общее мнение, что папе нельзя пить — на него это дурно действует. И верно, я помню случай, когда папа ставит меня на подоконник и целится в меня из револьвера. Он пьян, мама умоляет его прекратить “это”, падает перед ним на колени. <…> Не раз появляется у меня в воспоминаниях револьвер. Это не потому, что мой отец отличался какой-то особой склонностью убивать, — вовсе нет, просто в ту эпоху оружие такого рода стало впервые доступным обыкновенным, не связанным с войной людям, револьвер стал некоей изящной вещицей, игрушкой, продавался в магазинах. Мужчине всегда в некоторой степени свойственно желание попетушиться, а тут ещё под рукой такая штучка, как револьвер, почему же не схватить его, если для этого нужно только открыть ночной столик? Итак, я стою на подоконнике, отец в меня целится. Это, конечно, шутка — однако ясно: отцу нельзя пить. Об этом известно клубменам и другим знакомым, известно родственникам, тёще, тёткам. Считается, что в трезвом виде папа обаятельнейший, милейший, прелестный человек, но стоит ему выпить — и он превращается в зверя».

Ещё в первой половине 19 века самым популярным гражданским оружием были, пожалуй, охотничьи ружья, и они часто являлись, скорее, барским атрибутом. Крестьянам они были часто не по карману, а главное, в качестве именно охотничьего оружия просто не нужны. Охотиться в господских лесах без разрешения собственника считалось браконьерством, и за это полагалось серьёзное наказание. Браконьеры, конечно, были, но они явно не желали привлекать внимание звуками выстрелов. Крестьяне чаще ставили силки. В качестве оружия самообороны в деревне хватало бытового инвентаря вроде вил, ножей, топоров и т. д. У некоторых крестьян ружья все же имелись. Получить право на охоту было часто сложнее, чем купить оружие для неё. Такого права не имели священнослужители, лица, находящиеся под надзором полиции, пойманные ранее на нарушении правил охоты. Для охоты нужен был охотничий билет, а также разрешение хозяина леса или местной администрации, если лес казённый. Ружья часто держали где-нибудь под прилавком лавочники, брали в дорогу извозчики.

В конце 19 века, пожалуй, самым часто встречающимся в быту оружием стал велодог — карманный револьвер, разработанный Шарлем-Франсуа Галаном для защиты велосипедистов от нападения собак. Стрелял велодог мелкокалиберными патронами, иногда патронами с солью или перцем. Его считали прежде всего доступным средством самообороны. Стоил он от 5 рублей, по оружейным меркам совсем недорого. К Первой мировой войне велодоги уже утратили свою популярность, но встречались и в 1920-х.

Легендой стал и разработанный в конце 19 века Джонам Мозесом Браунингом одноименный пистолет. Покупателей привлекала прежде всего его компактность, его было удобно носить с собой, поэтому его часто приобретали для самообороны женщины. Этот малокалиберный пистолет стоил от 20 рублей. Браунинг стал любимым оружием самоубийц, потому что в отличие от крупнокалиберного оружия, не разносил голову, и покойный сохранял «презентабельный» вид.

В 1878 году в Бельгии Эмилем Наганом был создан первый одноименный револьвер. Изначально он разрабатывался как оружие для офицеров и унтер-офицеров, но позже полюбился и штатским. В 1895 году работниками компании «Маузер» братьями Фиделем, Фридрихом и Йозефом Федерле был разработан легендарный самозарядный пистолет. В 1897 году началось его серийное производство. В нем покупателя привлекала большая по тем временам мощность. Пистолет преподносился как лёгкий карабин, деревянная кобура использовалась в качестве приклада. Стоил маузер относительно дорого, да и в карман пиджака или дамскую сумочку такой не положишь, поэтому все же до революционных волнений массовым оружием не был. В различных модификациях этот пистолет выпускался до 1939 года.

Были частные мастера, которые изготавливали и свои оригинальные модели, и копии известных брендов. Цена на примитивное оружие обычно начиналась с 3 рублей. Подобный тульский мастер стал героем книги «Нравы Растеряевой улицы» Г. И. Успенского. Цена изделий этого оружейника колебалась от 3 до 12 рублей, что соответствовало расценкам того времени. И это далеко не все, из чего стреляли и время от времени убивали друг друга россияне.

Не стоит забывать о холодном оружии. Ношение шпаги было привилегией дворянства, поэтому «гражданские казни» сопровождались тем, что шпагу публично ломали над головой осуждённого. Шпаги были частью парадной формы некоторых чиновников. Правила ношения регулярно менялись и в 18, и в 19 веке. Согласно «Положению о гражданских мундирах» 1834 года шпаги полагались всем придворным и гражданским чинам при мундирах и вицмундирах. Шпага носилась «во всех присутственных местах, начиная с государственного совета, и до низших». При мундирном фраке шпага не полагалась. Чиновники, имеющие мундир военного ведомства, имели армейскую пехотную шпагу на портупее; чиновники конюшенного ведомства — кавалерийскую шпагу. Гражданские чины, награжденные золотой шпагой и Анной IV степени, имели право носить при гражданском мундире пехотную шпагу, награждённые золотой саблей и Анной IV степени — кавалерийскую шпагу. Законы подробно фиксировали, какую именно шпагу мог носить тот или иной чиновник и где она могла быть размещена. В 1855 году эти правила были дополнены и обновлены, но основные принципы остались те же. Шпага полагалась придворным и гражданским чинам при парадной, праздничной и обыкновенной форме, не полагалась при будничной и дорожной форме. Гражданское оружие снимали при поклонении иконам, женихи во время брачной церемонии, во время танцев на балах. Также право носить шпаги получили выпускники и учащиеся ВУЗов (и тут правила тоже регулярно менялись, а в самих учебных заведениях могли быть свои предписания). В 1861 году ношение студенческой формы и шпаги было отменено, в 1885 году вновь введено ношение шпаги при студенческом мундире, но ношение мундира не было обязательным. С 1834 году купцы и мещане, занимающие выборные должности, получили право носить саблю при кафтане с «шитьём по разряду». Такие кафтаны были официальной формой городского головы, гласных городской думы и т. д.

В 18 веке в России стали популярны шпаги-трости. В 1793 году Екатерина II «повелеть соизволила тростей со вделанными в них потаенными кинжалами, клинками и с другими орудиями ни кому не носить». Однако на практике их тайно все равно носили, также как и другое оружие. В конце 19 века стали пользоваться спросом кастеты, в том числе потому, что тогда ещё они были относительной новинкой, и не было чётких правил их ношения, а значит, и запретов.

Оружие в деле. Об охоте

Одним из любимых барских развлечений была охота. Но стоит уточнить, что далеко не каждый желающий мог примерить на себя гордое звание охотника, потому что это увлечение было очень затратным. По этой же причине охоту устраивали даже те, кому она была изначально не слишком интересна, просто чтобы показать свое благосостояние или развлечь гостей. В начале 18 века была популярна как псовая охота, так и с использованием ловчих птиц. Как обычно, задавали тон в этом барском развлечении монаршие особы. Пётр II не успел совершить ничего примечательного, однако во время своего недолгого правления любил охотиться с собаками и привил свои вкусы придворным. Анна Иоановна прекрасно стреляла и также любила псовую охоту. Елизавета и Екатерина II предпочитали соколов.

К началу 19 века любимой охотой «благородий» окончательно стала классическая псовая. Вначале загонщики выслеживали зверя с помощью гончих собак (их называли выжлецами), а затем те с громким лаем гнали его из леса. Далее спускали борзых, которые бежали быстрее гончих и в итоге должны были догнать его, а следом за ними скакали охотники. Крупного зверя преследовали криком «огого» или «улюлю», зайцу кричали «ату», отсюда выражение «ату его» и слово «улюлюкать». Заведовал всей охотой (а под ней подразумевалось и само мероприятие, и собаки, и прислуга) ловчий. Непосредственной заботой о собаках занимались псари, которые делились на борзятников и выжлятников. Псарь, руководивший собаками во время охоты, назывался доезжачим. Иногда охотники брали с собой слуг, которые назывались стремянными. Жили собаки на специально оборудованных псарнях. Если нескольких борзых связывали общим поводком, это называлось сворой. В некоторых случаях попарно связывали гончих, и это называли смычком. Пример псарни можно увидеть в повести А. С. Пушкина «Дубровский»: «Хозяин и гости пошли на псарный двор, где более пятисот гончих и борзых жили в довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирила Петровича на своем собачьем языке. Тут же находился и лазарет для больных собак, под присмотром штаб-лекаря Тимошки, и отделение, где благородные суки ощенялись и кормили своих щенят. Кирила Петрович гордился сим прекрасным заведением и никогда не упускал случая похвастаться оным перед своими гостями, из коих каждый осматривал его по крайней мере уже в двадцатый раз.<…> Один Дубровский молчал и хмурился. Он был горячий охотник. Его состояние позволяло ему держать только двух гончих и одну свору борзых; он не мог удержаться от некоторой зависти при виде сего великолепного заведения». Надо заметить, что хорошие охотничьи собаки стоили дорого. Есть мнение, что прототипом Троекурова стал одиозный генерал Л. Д. Измайлов, который также слыл самодуром, любил устраивать жестокие розыгрыши, держал в заточении целый гарем из юных крепостных красавиц и был страстным охотником. Однажды он выменял нескольких дворовых людей, служивших ему долгие годы, на борзых собак. На его фоне взяточник судья Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин в комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» выглядит почти безобидно:

«Аммос Федорович: Что ж вы полагаете, Антон Антонович, грешками? Грешки грешкам — рознь. Я говорю всем открыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками. Это совсем иное дело.

Городничий: Ну, щенками или чем другим — взятки».

Охота с помощью ловчих птиц была менее популярна, но и у неё были почитатели. Из письма поэта Дениса Давыдова Ф. И. Толстому о жизни в своём имении: «Я здесь как сыр в масле. Посуди: жена и полдюжины детей, соседи весьма отдаленные, занятия литературные, охота псовая и ястребиная — другого завтрака нет, другого жаркова нет, как дупеля, облитые жиром и до того, что я их уж и мариную, и сушу, и чёрт знает, что с ними делаю! Потом свежие осетры и стерляди, потом ужасные величиной и жиром перепёлки, которых сам травлю ястребами до двадцати в один час на каждого ястреба».

Немаловажный вопрос, где именно проходила охота. По закону охотиться можно было на собственных землях, а заезд, например, в угодья соседа без его личного позволения считался браконьерством, а некоторые помещики воспринимали подобное вторжение как личное оскорбление. И это не говоря уже о таких «мелочах» как охотничьи ружья, которые иногда были настоящим произведением искусств.

Подробное описание охоты можно увидеть в романе Л. Н. Толстого «Война и мир». «Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына. <…> Всех гончих выведено было пятьдесят четыре собаки, под которыми доезжачими и выжлятниками выехало шесть человек. Борзятников, кроме господ, было восемь человек, за которыми рыскало более сорока борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около ста тридцати собак и двадцати конных охотников. Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал своё дело, место и назначение. “Николенька, какая прелестная собака Трунила! он узнал меня”, — сказала Наташа про свою любимую гончую собаку. “Трунила, во-первых, не собака, а выжлец”, — подумал Николай и строго взглянул на сестру. <…> Граф Илья Андреич, хоть и не охотник по душе, но знавший твёрдо охотничьи законы, въехал в опушку кустов. <…> Вдруг, как это час-то бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот-вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы». Далее следует и описание самой погони и поимки зверя, и, что ещё примечательнее, недоразумения с заехавшим в угодья Ростовых помещиком Илагиным.

Кавалерист-девица Надежда Дурова охоту не любила и отзывалась об охотниках с иронией. «Я продолжаю брать уроки верховой езды; к досаде моей, Вихман страстный охотник, и я волею или неволею, но должна ездить вместе с ним на охоту. Кроме всех неудобств и неприятностей, соединённых с этою варварскою забавою, жалостный писк терзаемого зайца наводит мне грусть на целый день. Иногда я решительно отказываюсь участвовать в этих смертоубийствах; тогда Вихман стращает меня, что если не буду ездить на охоту, то не буду уметь крепко держаться в седле. Охота — единственный способ, говорит он, достигнуть совершенства в искусстве верховой езды; и я опять отправляюсь скакать, сломя голову, по каким-то опушкам, островам, болотам и кочкам и мёрзнуть от мелкой изморози, оледеняющей мою шинель и перчатки, и наконец отдыхать в какой-нибудь развалившейся избушке и есть ветчину, которой противный солёный вкус заставляет меня тотчас, как только возьму её в рот, опять выбросить и есть один хлеб. Эти охотники какие-то очарованные люди; им всё кажется иначе, нежели другим: адскую ветчину эту, которой я не могу взять в рот, находят они лакомым кушаньем; суровую осень — благоприятным временем года; неистовую скачку, кувырканье через голову вместе с лошадью — полезным телодвижением, и места низкие, болотистые, поросшие чахлым кустарником — прекрасным местоположением! По окончании охоты начинается у охотников разговор об ней, суждения, рассказы — термины, из которых я ни одного слова не разумею. Забавные сцены случаются в компании господ охотников! <…> Думаю, что и умирающий человек захохотал бы при виде Дымчевича, который, слушая лай гончих, напавших на след, растрогивается, плачет и, отирая слёзы, говорит: “Бедные гончие!” Недавно ехал он на гулянье в коляске с старшею дочерью Павлищева и, увидев зайца, бегущего через поле, пришёл в такое восхищение, что, забыв присутствие дамы, отсутствие собак и совершенную невозможность гнаться в коляске за этим зверьком, зачал кричать во весь голос: “Ату его! ату!.. го, го, го!!” Внезапный восторг его переругал девицу, кучера и даже лошадей!»

В воспоминаниях А. Т. Болотова встречается описание другого вида охоты, правда, менее распространенного. «Производится она там особливым образом. Поелику места там наиболее лесистые, то охотники выбирают некоторую часть леса, о которой надеются, что в ней зверей довольно, окидывают оную с одной стороны премножеством тенет полуциркулем или дугою, а потом главный ловчий набирает колико можно более людей и ребятишек с трещотками и обстанавливает ими все прочие стороны назначенной части леса, становя их не на далекое друг от друга расстояние и так, чтобы все они с тенетами составили превеликий и обширный круг и захватили множество леса. Всё сие производит он с превеликим молчанием и без всякого шума, и всякому человеку даёт наставление, в которую сторону ему потом иттить, сам же становится посредине оных. Между тем другой расстанавливает таким же образом господ за тенетами внутри охваченного круга и сажен на пять от тенет, а сажен на двадцать друг от друга. Каждого становит он лицом к тенетам и для каждого выбирает такое место, чтоб он сзади прикрыт был каким-нибудь кустарником. Потом даёт каждому наставление, что ему делать, а именно — чтобы стоять тихо и смирно и отнюдь не шуметь, и увидев зверя, прежде не кричать, покуда он его не пробежит уже мимо и между им и тенетами находиться будет. По учинении сего всего, подает главный ловчий сигнал, и тогда вдруг все расстановленные с трещотками люди поднимают превеликий вопль и крик и трещат в свои трещотки и, выпугивая зверей из всех кустов и трущоб, мало-помалу начинают иттить в сторону к тенетам и между собою сближаться так, чтоб всем им вдруг приттить к тенетам. Звери, услышав вдруг такой крик и шум, натурально перетревоживаются и бегут в ту сторону, где нет крика, не зная, что там дожидаются их тенета и самые ловцы. Они бегут без всякого опасения и столь спокойно, что иногда меньше нежели на сажень пробегают мимо стоящих за кустами охотников. Но тогда сии вдруг на них ухают и кричат и тем так их перепугивают, что они без памяти бросаются прямо в тенета и запутываются в оных; тут прибегает к ним охотник и берет его либо живьем, либо прикалывает». Тенета — длинные сети из веревок, которые крепятся на кольях, вбитых под наклоном (чтобы получилось некое подобие огромного сачка).

Помещик-охотник стал таким же клише как загулявший купец или пьяный сапожник. В «Записках сельского священника» А. И. Розанов описывает такой случай: «Однажды мне пришлось ехать в одном вагоне с господами помещиками, ехавшими на охоту. Я сидел на диване в углу и на меня, конечно, никто не обратил внимания. Но в разговорах их я услышал, однажды, слово “поп”. Это меня заинтересовало и мне вздумалось, от скуки, пошутить над ними и пощупать много-ли у них мозгов. Я подсел к ним поближе. Господа толковали о собаках. Я вмешался в их разговор и постарался высказать им все своё собаковедение: я стал говорить им, что сеттер имеет такие-то хорошие качества, а понтер такие-то; что напрасно они в эти места взяли сеттеров, а что гораздо лучше было бы взять понтеров и проч. И знаете ли? Я не мог досыта налюбоваться с какою жадностью они слушали меня и как впивались в каждое моё слово! В каких-нибудь 20 — 30 минут мы сделались искренними друзьями. При искренних рукопожатиях на прощанье, я заслужил от всех аттестацию умного и образованного священника, каких им не приводилось ещё встречать в жизни». Со временем и помещики беднели, и масштабные охоты на подобие той, что описывал Л. Н. Толстой, к концу 19 века проводились всё реже. Среди оставшихся состоятельных любителей поохотиться, к сожалению, были и те, для кого главным был не спортивный интерес, а исключительно само жестокое убийство животного. Особенно не повезло медведям. Иногда крестьяне выискивали берлоги, а затем отводили к ним незваных «гостей», в том числе в зимнее время. Те травили спящего косолапого, который оказывался в ловушке и не имел шансов на спасение. Стоила подобная услуга в конце 19 века 40–60 рублей.

У охотников было множество суеверий. Дурной приметой считалось встретить на пути женщину, особенно пожилую, или того, кому молва приписывала дурной глаз. Видя впереди подобное «препятствие» некоторые охотники возвращались назад, чтобы переждать и выехать повторно, а некоторые предпочитали делать большой крюк, лишь бы только избежать неприятной встречи. Многие верили, что если первый выстрел не попадёт в цель, то и вся охота пройдёт неудачно. У охотников было не принято просить принести трофей (также как и у рыбаков) или желать удачи, и это суеверие породило пожелание «ни пуха, ни пира». Иногда озорники, чтобы подразнить впечатлительных знакомых, специально обращались с просьбами поделиться потом мясом или шкурой, дать хоть перьев или рыбью чешую. Поговаривали, что если убить 39 медведей, то сороковой непременно убьет самого охотника, чтобы отомстить за загубленных товарищей. Были и местные поверья, и приметы, которые каждый придумывал для себя сам.

Невольники чести. О дуэлях

И. Е. Репин "Дуэль" (1896)

В Россию дуэли в привычном нам виде завезли иностранцы, поступившие на русскую службу. Кулачные бои проводились и раньше, но не ставили целью убить или покалечить соперника, поэтому дуэлями их не назовешь. Случались и обычные побои во время конфликтов, но всё же подобные стычки — скорее, бытовые преступления. Реакция Петра I на такую западную «новинку» была жёсткой. В 1702 году был издан специальный указ: «А если кто впредь, чрез сей Его Великого Государя Именной указ, учнёт такие поединки заводить, или на те поединки кого вызывать, и ходить собою для какого-нибудь задора, и в таком поведении кому хоть малые раны учинятся; и тем людям, кто такие поединки учнёт заводить или, на поединки вызвав, кого чем поранит, учинена будет смертная казнь без всякой милости». В «Артикуле воинском» 1715 года дуэли тоже упомянуты: «Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокого или низкого чина, прирождённый здешний или иноземец, хотя другой кто… отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах, или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет быть казнён, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлён, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить».

Предполагалось, что разрешением конфликтов должно было заниматься непосредственное руководство. Патент о поединках и начинании ссор гласил: «1. Все вышние и нижние офицеры от кавалерии и инфантерии и всё войско обще имеют в неразорванной любви, миру и согласии пребыть, и друг другу по его достоинству и рангу респект, который они друг другу должны, отдавать и послушны быть. И ежели кто из подчинённых против своего вышнего каким-нибудь образом поступит, то оный по обстоятельству дел наказан будет. 2. Ежели кто, против Нашего чаяния и сего Нашего учреждения, хотя офицер, драгун или солдат (или кто-нибудь, кто в лагере или крепости обретается), друг с другом словами или делами в ссору войдут, то в том именное Наше соизволение и мнение есть, что обиженный того часа и без всякого замедления долженствует военному правосудию учинённые себе обиды объявить и в том сатисфакции искать, еже Мы всегда за действо невинного прошение примем. И, сверх сего, повелеваем военному суду обиженному таковую сатисфакцию учинить, како по состоянию учинённой обиды изобретено быть может; и, сверх сего, обидящего по состоянию дел, жестоко или заключением, отставлением из службы, вычетом жалованья, или на теле наказать, таковым образом: что ежели один другого бранными словами зацепит, оного шельмом или сему подобным назовет, таковой обидящий на несколько месяцев за арест посажен имеет быть, а потом у обиженного, на коленах стоя, прощения просить. Ежели офицер будет, то, сверх того, жалованья своего во время его заключения лишён будет. 3. Кто кого рукою ударит, тот имеет на три месяца заключен быть, и на полгода жалованья лишён, и потом у обиженного, стоя на коленках, прощения просить, и в готовности быть от обиженного равную месть принять, или за негодного почтён и чину своего (ежели какой имеет) лишён или вовсе, или на время, по силе дела смотря. 4. Кто кого палкою ударит, тот имеет такого ж прощения просить и отмщения ожидать, и на год жалованья лишен или и вовсе чина своего лишен и, буде иноземец, без паса выгнан. 5. Кто кому в присутствии или отсутствии побоями грозит и в том довольно доказано быть может, то оному такого ж прощения у обиженного просить, и, сверх того, вычесть на три месяца жалованья». В этом документе было и много других пунктов с описаниями самых разных конфликтных ситуаций, и все сводилось к тому, что ссоры и споры должны разбираться военным судом, он же и назначит наказание, а «самодеятельность» нужно строго наказывать. Екатерина II в манифесте «О поединках» также осудила поединки, но сами наказания не были чётко прописаны.

Часто ли казнили или вешали дуэлянтов на практике, достоверной информации нет, по крайней мере, нигде не встречаются упоминания о реально вынесенных приговорах. В 1835 году вступил в силу новый Свод законов Российской империи, и в нем убийство на дуэли приравнивалось к обычному убийству, а оно каралось каторгой. На практике же офицера могли разжаловать в рядовые, перевести из гвардии в армию, отправить на Кавказ. В качестве примера можно привести похождения одиозного графа Федора Толстого по кличке «Американец». В первый раз он участвовал в дуэли предположительно в 17 лет, и по неподтверждённой информации она привела к разжалованию в рядовые, однако если так и было, он очень быстро вновь стал офицером. Далее произошёл известный случай, когда, на спровоцированной им самим же дуэли, Толстой ранил офицера и сбежал от наказания, обманом став участников кругосветной экспедиции. Но и во время неё граф так измучил команду, что его высадили на Камчатке. Толстой самостоятельно добирался до Петербурга, у городской заставы был арестован, а затем отправлен в Нейшлотскую крепость. Перевод в провинциальный гарнизон, конечно, неприятен, но всё же не такая уж суровая кара по сравнению с каторгой. К тому же вскоре он убил на дуэлях ещё двух человек. Сначала сослуживца капитана Брунова, который был возмущен тем, что Толстой нелицеприятно отзывался о его сестре, а затем прапорщика Нарышкина, который небезосновательно заподозрил Толстого в шулерстве. Граф был на несколько месяцев заключён в гауптвахту в Выборгской крепости, уволен из армии и сослан в свое имение в Калугу. После участия в войне 1812 года он снова смог восстановить свое прежнее положение. При этом, убив по некоторым оценкам больше десятка человек, он оставался «рукопожатен», и многие ему даже симпатизировали.

На практике отношение к дуэлям среди дворян было если не положительное, то уважительное. К концу 19века такие поединки практически легализовали. 13 мая 1894 года Александром III были утверждены «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде», и согласно им суд общества офицеров получил право назначать поединок. Решение этого суда считалось обязательным для обоих офицеров, и избежать поединка можно было, только подав в отставку. Дуэль оставались формально уголовно наказуемыми, но участникам негласно обещали помилование. Такая ситуация случилась в «Поединке» А. И. Куприна.

Что касается самих правил проведения дуэлей, то, так как явление это считалось незаконным, то и своих кодексов в России долгое время не было. Часто использовали французский Кодекс графа Шатовильяра (1836 год), затем Кодекс графа Верже (1879 год). Только в 1912 году появился Кодекс Дурасова, учитывавший российские реалии. У кодексов были общие черты. Главным правилом было то, что дуэли могли проводиться только среди равных, а под равными обычно подразумевалось то, что оба участника — дворяне. Разночинец не мог вызвать на дуэль дворянина, а в случае претензий имел право только подать на обидчика в суд. С другой стороны и дворянин не мог вызвать на дуэль разночинца, так как это считалось ниже его достоинства, а в случае конфликта нужно было опять же подать на обидчика в суд. Если речь шла об офицере, которому всё же хотелось драться с не «благородием», то он обращался в суд общества офицеров, который решало, является ли противник достойным. Дуэли между разночинцами считались глупостью, и за убийство дуэлянтов наказывали так же, как и обычных преступников. Подразумевалось, что дуэль — способ призвать оппонента к ответу за оскорбление или ущемление каких-либо прав, но при этом она не заменяла решения суда или иных государственных органов. Например, если одно «благородие» посчитало, что его несправедливо обделили при разделе имущества, он мог вызвать оппонента на поединок, но каков бы ни был результат, денег в его карманах больше бы не стало бы. Должник обычно не мог вызвать на дуэль кредитора, потому что это воспринималось бы как способ уклониться от возвращения долга. В России правила были жёстче, чем Западной Европе. Если во Франции стреляли с 30–35 шагов, то в России нередко с 10–12. Обязательными участниками были секунданты, которые отмеряли расстояние от общего барьера и осматривали пистолеты. Перед дуэлью секунданты должны были предложить соперникам примириться.

В России чаще всего стрелялись. Дуэли на шпагах были и в 18 веке редкостью, а в 19 столетии тем более. В 1749 году произошел поединок, заставивший говорить о себе всю Курляндию и позже описанный в воспоминаниях А. Т. Болотова. Некий Шепинг был человеком уже не молодым, невзрачным, отнюдь не богатырского телосложения. Жена же Шепинга была молода, красива и легкомысленна, поэтому никого не удивила новость о её романе с молодым и привлекательным соседом Корфом. Муж, узнав об измене, «стал содержать жену строже». «Сей Корф, надеясь на взрачность, силу и на умение свое стрелять и драться на шпагах, искал сам случая поссориться с Шепингом, ибо не сомневался в том, что он его либо застрелит, либо заколет и чрез то может со временем получить жену его за себя. Как вознамерился, так и сделал. Бывши однажды на охоте, заехал он умышленно в одну деревню, принадлежащую Шепингу, и под предлогом спрашивания у мужика его пить, велел искать силою пива и нацедить, а между тем умышленно выпустить всю бочку у хозяина. Мужик принес жалобу о том своему господину. Сему показалось сие слишком обидно; он послал с выговором о том к Корфу и с требованием, чтоб он мужика удовольствовал. Сей только того и ждал и, сочтя требование его для себя слишком грубым и обидным, предложил ему, для удовлетворения мнимой обиды, поединок, ведая, что Шепингу по тамошнему обыкновению нельзя будет от того отказаться, в чем и не обманулся. Шепинг хотя и не хотел, но принуждён был на то согласиться и назначить к тому день и место <…> Но не только прочие, но и сам Шепинг заключал самое то же и потому готовился к поединку сему, как на известную смерть и никак не думал остаться в живых, почему, отправляясь с секундантами своими на оный, не только распрощался навек с своими родственниками, но повёз с собою даже гроб для себя. Что же касается до Корфа, то ехал он с превеликой пышностью и в несумненной надежде победить, почему самому и не внимал никаким уговариваниям друзей своих, старающихся примирить его с Шепингом полюбовно и без драки. Всем нам известен был не только день, но и час, в который они драться станут и который, против чаяния всех, сделался бедственным Корфу. Несчастье его состояло в том, что Шепинг не согласился драться на пистолетах, а предложил, не устрашаясь величины Корфа, шпаги. Сие он всего меньше ожидал; но как выбор оружия зависел от вызванного на поединок, то нельзя было ему уже того и переменить. Кроме того, сделал Корф и другую погрешность, состоящую в том, что он пошёл на Шепинга с излишним и непомерным азартом, а особливо как его сначала он поранил и просить стал, чтоб перестать и помириться. Ибо как для его слишком обидно было и несносно быть от малорослого Шепинга побеждённым, то, закричав: “Нет, каналья, либо ты умри, либо я!” — пустился на него с толикою яростью, что сам почти набежал на шпагу своего противника и в тот же миг испустил дух свой, будучи им проколот насквозь». О другой дуэли на шпагах писала в своих «Записках» Екатерина II. Два молодых аристократа повздорили за карточным столом, и незначительная ссора привела к поединку. В итоге один из них был серьёзно ранен в голову, но все же выжил. Претензий дуэлянты после поединка друг к другу не имели, историю постарались скрыть, и никто из них наказан не был.

В 18 веке и первой половине 19-го к дуэлям относились как неизбежному злу и нравственному долгу дворянина. Пьер Безухов считал себя оскорблённым и готов был стреляться с Долоховым, прекрасно понимая, что сам и стрелять то толком не умеет, а противник — отличный стрелок. Более того, с учётом морали того времени Элен, открыто флиртуя с известным бретёром, сама явно провоцировала эту дуэль. На лицо практически изощрённое убийство, коварству которого позавидовали бы антигерои из детективов Агаты Кристи. Онегин совершенно не желал стреляться с Ленским, но вынужден был пойти на этот шаг. Он, возможно, не без умысла опоздал на дуэль, стрелял с ходу, что снижало точность стрельбы, и читателю все указывало, что убийство — трагическое стечение обстоятельств. А пушкинский «Выстрел» и вовсе делает дуэли символом удали, отваги и романтики. Вспомним рассказ Сильвио: «Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло». А далее описание врага: «Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шёл пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства <…> Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. “Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать…”. — “Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем как вам угодно: выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам”».

Продолжил романтизировать дуэли и М. Ю. Лермонтов. В «Герое нашего времени» княжна Мери симпатизирует Грушницкому, видя его солдатскую шинель и думая, что он разжалован из офицеров и отправлен на Кавказ из-за дуэли. Узнав, что он просто юнкер, она утратила к нему интерес. Дальнейший поединок героев тоже выглядит драматично. Заговор недоброжелателей, надуманный повод, стрельба всего с 6 шагов, да ещё и в горах, на скале. По иронии судьбы оба автора и сами погибли на дуэлях.

Типичный пример реальной дуэли Пушкинской эпохи — известная «четверная», произошедшая в 1817 году. Бравый кавалергард Василий Шереметьев жил с балериной Авдотьей Истоминой. Они поссорились, и любовница съехала на квартиру к подруге. Литератор Грибоедов, друживший с Шереметьевым, после случайной встречи пригласил её в гости к их общему другому камер-юнкеру Завадскому, в квартире которого Грибоедов в тот момент жил. Легкомысленная балерина пробыла в гостях два дня. Когда Шереметьев об этом узнал, то, подстрекаемый бретёром Якубовичем, вызвал Завадского на дуэль. Якубович и Грибоедов выступили секундантами и тоже собрались позже драться. Шереметьев стрелял первым и зацепил воротник Завадского, а тот попал сопернику в живот. Когда смертельно раненый Шереметьев упал и стал кататься по снегу, присутствовавший на дуэли другой известный бретёр Каверин цинично спросил: «Что, Вася, репка?», намекая на «угощение». Якубович, тоже известный дуэлянт и будущий декабрист, вытащил пулю и протянул её Грибоедову со словами: «Это — для тебя». Вторая дуэль произошла в 1818 году в Тифлисе, где Якубович служил, а Грибоедов оказался проездом. Писатель был ранен в руку, и позже в Тегеране по этому ранению его растерзанное тело опознали после разгрома религиозными фанатиками русского посольства.

Другая громкая история — дуэль между Чернышевым и Нечаевым. В известных мемуарах Д. Д. Благово ситуация описана так: «В самый год кончины государя Александра Павловича был в Петербурге поединок, об котором шли тогда большие толки: государев флигель- адъютант Новосильцев дрался с Черновым и был убит. Он был единственный сын Екатерины Владимировны, урождённой графини Орловой. <…> Сын Новосильцевой по имени Владимир был прекрасный молодой человек, которого мать любила и лелеяла, ожидая от него много хорошего, и он точно подавал ей великие надежды. Видный собою, красавец, очень умный и воспитанный как нельзя лучше, он попал во флигель-адъютанты к государю, не имея еще и двадцати лет. Мать была этим очень утешена, и так как он был богат и на хорошем счету при дворе, все ожидали, что он со временем сделает блестящую партию. Знатные маменьки, имевшие дочерей, ласкали его и с ним нянчились, да только он сам не сумел воспользоваться благоприятством своих обстоятельств. Познакомился он с какими-то Черновыми. <…> У этих Черновых была дочь, особенно хороша собою, и молодому человеку очень приглянулась; он завлёкся и, должно быть, зашёл так далеко, что должен был обещаться на ней жениться. Стал он просить благословения у матери, та и слышать не хочет: “Могу ли я согласиться, чтобы мой сын, Новосильцев, женился на какой-нибудь Черновой, да ещё вдобавок на Пахомовне никогда этому не бывать”. Молодой человек возвратился в Петербург, объявил брату Пахомовны, Чернову, что мать его не дает согласия. Чернов вызвал его на дуэль <…> Для дуэли назначили место на одном из петербургских островов, и Новосильцев был убит. Когда несчастная мать получила это ужасное известие, она тотчас отправилась в Петербург, горько, может статься, упрекая себя в смерти сына. На месте том, где он умер, она пожелала выстроить церковь и, испросив на то позволение, выстроила. Тело молодого человека бальзамировали, а сердце, закупоренное в серебряном ковчеге, несчастная виновница сыновней смерти повезла с собою в карете в Москву». Далее печальный рассказ о судьбе бедной матери, и ни словом о том, что «какой-то» поручик Чернов тоже получил смертельное ранение. А также о том, что его похороны привлекли огромное количество сочувствующих, потому что для многих стали символом социальной несправедливости. Совершенно по-другому описывает ситуацию К. Ф. Рылеев, родственник Константина Чернова: «Оба были юноши с небольшим 20-ти лет, но каждый из них был поставлен на двух, почти противоположных, ступенях общества. Новосильцев — потомок Орловых, по богатству, родству и связям принадлежал к высшей аристократии. Чернов, сын бедной помещицы Аграфены Ивановны Черновой, жившей вблизи села Рождествена в маленькой своей деревушке, принадлежал к разряду тех офицеров, которые, получив образование в кадетском корпусе, выходят в армию. <…> Между тем у Аграфены Ивановны Черновой была дочь замечательной красоты. Не помню, по какому случаю Новосильцев познакомился с Аграфеной Ивановной, был поражён красотою её дочери и после немногих недель знакомства решился просить её руки. <…> Получив согласие её матери, Новосильцев обращался с девицей Черновой как с наречённой невестой, ездил с нею один в кабриолете по ближайшим окрестностям и в обращении с нею находился на той степени сближения, которая допускается только жениху с невестой. В порыве первых дней любви и очарования он забыл, что у него есть мать, строгая Екатерина Владимировна, кавалерственная дама, рождённая графиня Орлова, без согласия которой он не мог и думать о женитьбе. Скоро, однако ж, он опомнился, написал к матери и, как можно было ожидать, получил решительный отказ и строгое приказание немедленно прекратить всякие сношения с невестой и семейством». Таинственное исчезновение жениха обросло самыми разными слухами и ставило семью невесты в неловкое положение. Тогда поручик Чернов сам с ним связался. Новосильцев подтвердил желание жениться в присутствии военного генерал-губернатора и других свидетелей, но вновь начал тянуть время. Чернов вызвал «уклониста» на дуэль, но она не состоялась. Фельдмаршал Сакен давил на подчинённого ему генерала Чернова, отца невесты, чтобы тот сам отказал жениху по своему «личному решению». Затем сам Новосильцев вызывает Чернова на дуэль, потому что посчитал, что Чернов негативно о нем отзывается. И на этот раз дело снова спустили на тормоза. Затем уже Чернов вторично вызывает Новосильцева на дуэль. Есть версия, что к этому его подтолкнули товарищи, в ближайшем будущем декабристы, которые видели в такой дуэли отличный повод вновь поговорить о социальной несправедливости. Условия выбраны были предельно жёсткие, стрелялись с близкого расстояния, при котором попадания в цель гарантированы. Похороны Чернова вылились в политическую манифестацию. Сестра его через несколько лет вышла замуж, и следы её теряются. Мать Новосильцева посвятила остаток жизни благотворительности.

Ко второй половине 19 века дуэль стала восприниматься как зло и анахронизм. Эта мысль сквозит в «Поединке» А. И. Куприна, который изображает главного героя офицера Ромашова жертвой стечения обстоятельств, женского коварства и глупых предрассудков. «Молодой такой славный способный мальчик», «прекрасный офицер», «фронтовик и молодчинище» погиб всего в 21 год. Общественное мнение о поединках можно описать словами одного из секундантов в «Дуэли» А. П. Чехова: «Господа, мы не видим причинной связи между оскорблением и дуэлью. У обиды, какую мы иногда по слабости человеческой наносим друг другу, и у дуэли нет ничего общего. Вы люди университетские и образованные и, конечно, сами видите в дуэли одну только устарелую, пустую формальность и всякая штука. Мы так на неё и смотрим, иначе бы не поехали, так как не можем допустить, чтобы в нашем присутствии люди стреляли друг в друга и всё. — Шешковский вытер с лица пот и продолжал: — Покончите же, господа, ваше недоразумение, подайте друг другу руки и поедем домой пить мировую. Честное слово, господа!» Сама композиция этого произведения является явной пародией на «Героя нашего времени» с массой явных параллелей: место действия, добрый и благоразумный старший товарищ, главный герой, говорящий практически словами Печорина о лишнем человеке, роман с замужней женщиной и т. д. Только Лаевский, в отличие от Печорина, совсем не романтичен, а дуэль — апофеоз глупости и пошлости.

На фоне громких дуэлей первой половины 19 века почти анекдотично выглядит история, случившаяся с поэтом Н. А. Некрасовым после публикации в 1856 году стихотворения «Княгиня». Многие усмотрели в сюжете явные параллели с таинственной смертью, правда, не княгини, а графини. Александра Воронцова-Дашкова (урожденная Нарышкина) была светской львицей, хозяйкой известного салона и просто очень состоятельной женщиной. Она дружила с А. С. Пушкиным, М. Ю. Лермонтов посвятил ей стихотворение «К портрету» (Как мальчик кудрявый резва, нарядна как бабочка летом), и она же считается прототипом княгини Р. в романе «Отцы и дети» И. С. Тургенева. Мужским вниманием графиня тоже была не обделена, и первая дуэль из-за неё могла случиться ещё в 1839 году. Тогда отвергнутый ею любовник 19-летний князь Лев Гагарин пообещал публично бросить в театре в её ложу написанные ему любовные письма, если она не вернётся к нему. Графиня была сконфужена и какое-то время не появлялась на публике, а дерзкого любовника вызвал на дуэль её родственник князь Лобанов-Ростоцкий. Гагарин струсил, сбежал в Москву, а его покровители замяли дело. Струсил, но мстить не перестал, и для этого нанял похожую на графиню женщину и отправил её разряженной разгуливать по Тверской. В то время для аристократки считалось крайне неприлично гулять в одиночестве. Приличия требовали делать это либо в компании родственников, либо прислуги. Примечательно, что муж, который был старше Александры на 27 лет, вмешиваться не стал, а дальше скандал сам сошёл на нет. Разгорелись страсти позже, когда в 1854 году графиня осталась вдовой и отбыла на лечение за границу.

Через год в Париже графиня Воронцова-Дашкова познакомилась с неким французским доктором, за которого вскоре вышла замуж, перед этим распродав в России значительную часть своего имущества. А дальше, как писал Некрасов, «пришла развязка. Круто изменился Доктор-спекулятор; деспотом явился! Деньги, бриллианты — всё пустил в аферы, А жену тиранил, ревновал без меры, А когда бедняжка с горя захворала, Свез её в больницу. <…> Навещал сначала, А потом уехал — словно канул в воду! Скорбная, больная, гасла больше году В нищете княгиня… и тот год тяжёлый Был ей долгим годом думы невесёлой!» История в России активно обсуждалась, и многие склонялись к версии об отравлении.

Совершенно неожиданно на дачу, где отдыхал Некрасов с издателем Панаевым и его женой (их тройственный союз широко известен) явились два француза, один из которых был тем самым доктором. Он заявил, что оскорблён стихотворением и вызывает поэта на дуэль. Некрасов, который уже тогда был серьезно болен, согласился. Взволнованные друзья отговаривали его, а потом решили пойти на хитрость. Пока обсуждалась организация дуэли, французам постоянно рассказывали о суровых русских законах и намекали, что стреляться — плохая идея. Странным выглядело то, что из-за одного стихотворения посчитавший себя оскорблённым убийца отправился за границу искать обидчика, ведь на убийство намекало и много других людей. В итоге дуэль не состоялась. Некрасов признал, что стихотворение «Княгиня» написано не о Воронцовой-Дашковой, потому что если бы оно было о ней, то оно называлось бы «графиня». Позже выяснилось, что на самом деле француз прикатил из Парижа, чтобы узнать, не осталось ли что-то из имущества почившей жены в России, но её разгневанные родственники чётко дали ему понять, что больше он ничего не получит. Друзья Некрасова предполагали, что кто-то из недоброжелателей поэта решил воспользоваться моментом и подговорил корыстолюбивого авантюриста, возможно, за вознаграждение. Такой ситуацию описала в «Воспоминаниях» А. Я. Панаева. А. Дюма в своей книге «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию» приводит другую версию событий. Доктор на самом деле был бароном и весьма состоятельным человеком. Супруги вдвоём написали завещания, согласно которому в случае смерти кого-то из них другой получит ренту, а также все украшения кроме фамильных. После смерти графини находившаяся во Франции старшая дочь забрала все вещи матери, включая украшения, себе, а слухи об отравлении распускали родственники из-за нежелания платить ренту. Какая из двух версий правдива, сказать трудно.

Самая известная дуэльная история 20 века — поединок между поэтами Валерием Брюсовым и Сашей Чёрным. Между литераторами были непростые отношения, которые стали ещё драматичнее из-за женщины. Нина Перовская, расставшись с Чёрным, начала проявлять симпатию к Брюсову. Брюсов начал отпускать колкости в адрес соперника, а затем прислал ему сложенное в виде стрелы посланье «Бальдеру Локи». Чёрный ответил стихотворением «Старинному врагу». Конфликт становился всё острее, и Чёрный вызвал Брюсова на дуэль. К счастью и для них, и для любителей поэзии, поэты помирились. Позже Брюсов описал эту ситуацию в произведении «Огненный ангел». Едва не довела до беды ссора поэтов Н. С. Гумилева и М. А. Волошина. Другой конфликт в литературной среде случился между поэтом М. Е. Кузминым и неким Шваларсоном. И тот и другой были связаны со скандально известной «Башней», отличавшейся фривольными нравами и запутанными любовными треугольниками. Поэт В. И. Иванов после смерти жены начал сожительствовать с падчерицей Верой Шваларсон, а когда та забеременела, хотел фиктивно выдать её замуж за поэта Кузмина. Кузмин жениться не захотел, тем более что он был открытым геем. Недовольный брат Веры в театре напал на Кузмина и дал ему пощечину. Многие ожидали последующую дуэль, но поэт нападавшего вызывать на поединок не стал, мотивируя это тем, что тот кретин и, в отличие от Кузмина, не дворянин. Разумное решение. Иванову пришлось ехать с Верой за границу и жениться на ней там (российские законы брак с падчерицей запрещали).