Быт и нравы Российской империи

Балы и маскарады

Балы

Брож "Придворный бал в Николаевском зале Зимнего дворца" (1880-е)

Бальная культура, которую мы привыкли видеть в книгах фильмах, формировалась в России достаточно долго. В консервативном и патриархальном обществе балы поначалу вызывали неоднозначную реакцию. В допетровские времена женщины из благородных семейств вели достаточно замкнутый образ жизни, традиционно носили закрытую одежду свободного покроя, поэтому многие неловко себя чувствовали в открытых европейских платьях во время непривычных им увеселений.

В качестве предшественниц балов можно назвать известные петровские ассамблеи. Для создания непринуждённой обстановки довольно часто на них приглашали европейцев, значительная часть которых была отнюдь не аристократами, поэтому ассамблеи выглядели по более поздним меркам не слишком благопристойно. Нравы того времени может проиллюстрировать «Юности честное зерцало или показания к житейскому обхождению» — фактически первое пособие по этикету, составленное по указанию Петра I. Часть советов не утратили актуальность и позже. Например, уважать родителей, не перебивать, здороваться при встрече и т. д. «Непристойно на свадьбе в сапогах и острогах (шпорах) быть и тако танцовать, для того, что тем одежду дерут у женского полу и великий звон причиняют острогами, к тому ж муж не так поспешен в сапогах, нежели без сапогов». Казалось бы, очевидное пожелание, но и в 19 веке находились бравые вояки, которые являлись на бал со шпорами, правда, не из-за незнания правил этикета, а ради форсу. Некоторые советы уже через 100 лет вызвали улыбку. «Когде в беседе или в компании случится в кругу стоять, или сидя при столе, или между собой разговаривая, или с кем танцуя, не надлежит никому неприличным образом в круг плевать, но на сторону, а ежели где много людей, то прийми харкотины в платок, а так невежливым образом не мечи на пол или отъиди для того, дабы никто не видал, и подотри ногами так чисто, как можно». «Рыгать, кашлять и подобные такие грубые действия в лице другого не чини, но всегда либо рукой закрой, или отворотя рот на сторону, или скатертью, или полотенцем прикрой, чтоб никого не коснуться, тем сгадить. И сия есть немалая гнусность, когда кто сморкает, якобы в трубу трубит, или громко чхает, будто кричит, и тем в прибытии других людей и в церкви малых детей пужает и устрашает. Ещё же зело непристойно, когда кто платком или перстом в носу чистит, а особливо при других честных людях». Нравы среди придворных первой половины 18 века не отличались ни изысканностью, ни скромностью, однако уже ко второй половине 18 века сформировались более или менее чёткие правила проведения светских мероприятий.

Петровские ассамблеи сменились куртагами. В 1727 году указом Екатерины I было «велено еженедельно по четвергам в пятом часу пополудни собираться в доме императорского величества на курдах и съездах». Проходили куртаги один или два раза в неделю, а гостями могли стать лица не ниже 7 класса Табеля о рангах. Эти мероприятия представляли собой с одной стороны дни открытых дверей, во время которых можно было лично обратиться к императору или императрице, с другой — приятно проведённые вечера, дающие придворным возможность общаться в неформальной обстановке. Куртаги часто упоминаются в «Записках» Екатерины II. «Первая мысль об однообразном костюме явилась у нас от того костюма, который носили на куртагах в Петергофе: снизу он был белый, остальная часть — зелёная, и все обшитое серебряным галуном. Сергей Салтыков, который был брюнет, говорил, что в этом белом с серебром костюме он похож на муху в молоке». «Великий князь, который при Чоглокове надевал голштинский мундир только в своей комнате и как бы украдкой, теперь уже не стал носить другого, кроме как на куртагах, хотя он был подполковником Преображенского полка и, кроме того, был в России шефом Кирасирского полка». «На другой день, в день рождения императрицы, на утреннем куртаге и вечером на балу, мы все, бывшие в секрете, не могли смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться при воспоминании о вчерашней шалости». В отличие от других мероприятий при дворе, куртаги не имели чётких правил проведения кроме закреплённых за ними дней, не требовали соблюдения всех норм светского этикета, а развлечения зависели исключительно от вкусов монаршей особы. Всегда приглашали певцов и музыкантов, но танцев обычно не было. Придворные делились последними новостями, играли в карты или бильярд, много шутили и дурачились. Упоминаются такие забавы и в «Горе от ума»:

А дядя! что твой князь? что граф?

Сурьёзный взгляд, надменный нрав.

Когда же надо подслужиться,

И он сгибался вперегиб:

На куртаге ему случилось обступиться;

Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;

Старик заохал, голос хрипкий;

Был высочайшею пожалован улыбкой;

Изволили смеяться; как же он?

Привстал, оправился, хотел отдать поклон,

Упал вдруго́рядь — уж нарочно,

— А хохот пуще, он и в третий так же точно.

А? как по вашему? по нашему — смышлён.

Упал он больно, встал здорово.

Зато, бывало, в вист кто чаще приглашён?

Кто слышит при дворе приветливое слово?

К 19 веку куртагов уже не проводилось. Их окончательно вытеснили балы и маскарады.

Балы отличались от куртагов в том числе тем, что гостей было больше, и некоторые из них танцевали. «Собрания в наше время начинались с 24 ноября, со дня именин императрицы, и когда день её рождения, 21 апреля, приходился не в пост, то этим днём и оканчивались собрания. Съезжались обыкновенно в 6 часов, потому что обедали рано; стало быть, 6 часов — это был уже вечер, и в 12 часов все разъезжались по домам. Танцующих бывало немного, потому что менуэт был танец премудрёный: поминутно то и дело, что или присядь, или поклонись, и то осторожно, а иначе, пожалуй, или с кем-нибудь лбом стукнешься, или толкнёшь в спину; мало этого, береги свой хвост, чтоб его не оборвали, и смотри, чтобы самой не попасть в чужой хвост и не запутаться. Танцевали только умевшие хорошо танцевать, и почти наперечёт знали, кто хорошо танцует <…> Вот и слышишь: Пойдёмте смотреть — танцует такая-то — Бутурлина, что ли, или там какая-нибудь Трубецкая с таким-то". И потянутся изо всех концов залы, и обступят круг танцующих, и смотрят как на диковинку, как дама приседает, а кавалер низко кланяется. Тогда и в танцах было много учтивости и уважения к дамам. Вальса тогда ещё не знали и в первое время, как он стал входить в моду, его считали неблагопристойным танцем: как это — обхватить даму за талию и кружить её по зале». Так описаны балы дворянского собрания в Москве конца 18 века в книге «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово».

В 19 веке балы приобрели свой канонический вид, сформировался строгий бальный этикет, и в дальнейшем изменения касались в основном появления новых танцев, а также допуска тех или иных персон. Так во второй половине 19 века балы уже нередко давали богатые купцы, и появление их на балах дворянского собрания становилось тоже обычным явлением. Если взглянуть на светскую хронику конца 19 века можно увидеть в описании мероприятий «присутствовала княгиня А., графиня Б. и госпожа В.» Последняя, чаще всего, была купчихой. Это и не удивительно, ведь с одной стороны аристократы беднели, а богатые купцы все чаще стремились вести образ жизни, сходный с дворянским.

Проведение балов, маскарадов, гуляний повышало социальный статус организатора, но было очень затратным и даже в прямом смысле разорительным. В крупные суммы выливалось одно только освещение, ведь восковые свечи стоили дорого, а использовать дешёвые сальные было не комильфо. А ещё оформление помещений, приглашение оркестра (в некоторых случаях он мог быть свой собственный, в том числе из числа крепостных музыкантов, но его содержание стоило дороже, чем нанять музыкантов со стороны), угощение для гостей, отопление больших залов в холодное время года и многое другое. В качестве бюджетной альтернативы стали проводиться так называемые танцевальные вечера. Они были более скромные, не требовали огромных помещений и могли проводиться даже в квартирах. Вместо оркестра приглашался тапёр, а иногда гостей развлекали сами хозяева (или хозяйки, которые моли заодно похвастаться своими талантами). Разгар бального сезона приходился на зиму, а летом многие разъезжались по своим имениям.

Давать балы могли как частные лица, так и организации, и наибольшим уважением пользовались балы дворянского собрания. Вход обычно был по приглашениям, которые рассылали дней за 10 до мероприятия, а за пару дней до него нужно было прислать согласие или вежливый отказ. Мужчина мог приехать самостоятельно, женщина посещала бал с мужем, а незамужняя девица могла явиться только в сопровождении родственников или других замужних дам. Также и для мужчин, и для женщин существовал строгий дресс-код. Например, девушке предпочтительнее было выбрать платье светлых оттенков, и не рекомендовалось надевать бриллианты и крупные дорогостоящие украшения. Вместо них в ход часто шли цветы живые или искусственные. Замужняя дама могла носить яркие цвета, а во второй половине 19 века, как Анна Каренина, даже чёрное. Сами платья обязательно должны были иметь декольте и шились из более лёгких тканей, чем остальные наряды. Длинна юбок была немного короче обычной. Все это делалось для того, чтобы было удобнее танцевать.

Порядок танцев был чёткий. Традиционно начинали с менуэта, затем шла кадриль, вальс, мазурка, котильон. Самым важным танцем считалась мазурка, но молодёжь часто с нетерпением ждала именно котильон. Он считалось танцем-шуткой, во время него было много импровизации, необычных поз, весёлых заданий друг другу. Все это помогало непринужденно общаться, оставаясь в тесных рамках светских условностей. Кто с кем танцует, оговаривалось заранее, и дамы записывали это в бальную книжку. Два раза за вечер танцевать с одним и тем же партнёром было уже не совсем прилично, три раза намекало на скорое предложение руки и сердца. Онегин, три раза подряд танцевавший с Ольгой Лариной, по меркам своего времени повёл себя очень некрасива, но и Ольга повела себя более чем легкомысленно. В 19 веке стал популярен «па-де-шаль» — сольный женский танец с газовым шарфом. Именно о нём постоянно вспоминала чахнувшая от чахотки мачеха Сонечки Мармеладовой, рассказывая о выпускном бале в пансионе благородных девиц. Люди старшего поколения обычно не танцевали, а предпочитали либо вести светские беседы, либо играть в карты. Далеко не все приглашенные были истинными любителями балов, и многие воспринимали их как обязательство и необходимый элемент светской жизни.

Описание типичного бала начала 19 века глазами участника оставил С. П. Жихарев в книге «Записки современника. Дневник студента». «Кузины мои Семёновы и княжны Борятинские возили вчера меня на бал к Петру Тимофеевичу Бородину, откупщику и одному из московских крёзов. Я охотно поехал — не для танцев, которых по застенчивости моей терпеть не могу, а так, из любопытства. Что за тьма народа, что за жар и духота! Прыгали до рассвета. Много было хорошеньких личик, но только в начале бала, а с 11 часов и особенно после ужина эти хорошенькие личики превратились в какие-то вакханские физиономии от усталости и невыносимой духоты; волосы развились и рассыпались, украшения пришли в беспорядок, платья обдёргались, перчатки промокли и проч. и проч. Как ни суетились маменьки, тетушки и бабушки приводить в порядок гардероб своих дочек, племянниц и внучек, для чего некоторые по временам выскакивали из-за бостона, но не успевали: танцы следовали один за другим беспрерывно, и ни одна из жриц Терпсихоры не хотела сойти с паркета. Меня уверяли, что если девушка пропускает танцы или на какой-нибудь из них не ангажирована, то это непременно ведёт к каким-то заключениям. Правда ли это? Уж не оттого ли иные mamans беспрестанно ходили по кавалерам, особенно приезжим офицерам, и приглашали их танцовать с дочерьми: “Батюшка, с моею-то потанцуй”. Многие не раз подходили и ко мне, но меня спасала кузина Александрина с Ариной Петровной: “Il ne danse pas, madame. C'est un campagnard qui ne vient au bal que manger des glaces” {Он, мадам, не танцует; это сельский житель, а на балы он ходит только для того, чтобы поесть мороженого (франц.).}. Проказницы! В кабинете хозяина кипела чертовская игра: на двух больших круглых столах играли в банк. Отроду не видывал столько золота и ассигнаций. На одном столе банк метали князь Шаховской, Киселев, Чертков и Рахманов попеременно; на другом — братья Дурновы, Михель и Раевский; понтировало много известных людей. Какой-то Колычев проиграл около пяти тысяч рублей, очень хладнокровно вынул деньги, заплатил и отошёл, как ни в чем не бывалый. Я думал, что он миллионер, но мне сказали, что у него не более 200 душ в Вологде. Как удивился я, встретив Димлера с мелом в руках, записывавшего выигрыш вместо банкомёта! Говорит, что он в части у Дурновых: видно, это выгоднее, чем давать уроки на фортепьяно. Угощение было на славу. Несмотря на раннюю пору, были оранжерейные фрукты; груш и яблок бездна; конфектов груды; прохладительным счету нет, а об ужине и говорить нечего. Что за осётр, стерляди, что за сливочная телятина и гречанки-индейки! {То есть откормленные грецкими орехами.} Бог весть чего не было! Шампанское лилось как вода: мне кажется, более ста бутылок было выпито. Хозяин подходил к каждому и приглашал покушать; сам он был несколько навеселе. Хозяйка не показывалась: она не выходит в дни больших собраний. Дам принимала хозяйская дочь, молодая княгиня Касаткина, недавно вышедшая замуж. Я возвратился домой разбитый и усталый, не делав ничего, с обременённым желудком, евши без аппетита и вкуса, и с головного болью от шампанского, которое глотал без жажды. Ничего не вывез я с этого бала, кроме воспоминания о прекрасных глазах Арины Петровны; но и это ведет к одной бессоннице; следовательно, время потрачено напрасно».

Маскарады

К. А. Сомов "Маскарад"

Маскарады появились в России в 18 веке (хотя, если вспомнить традиционных «ряженых» во время святок, то это явление имеет намного более глубокие корни). Одним из предшественников маскарада в России называют иногда «Всешутейшие, всепьянейшие и сумасброднейшие соборы», которые устраивал Пётр I. Они сопровождались, как не трудно догадаться из названия, неумеренным потреблением алкоголя, а также переодеваниями и пародированием церковных обрядов (собор возглавлялся «князем-папой», которого выбирали «кардиналы»). После смерти императора «соборы» перестали проводиться, также как и предшествовавшие балам ассамблеи, но на смену им начала формироваться культура балов и маскарадов.

И то, и другое очень любили императрицы Анна Иоановна и Елизавета. О придворных развлечениях елизаветинских времён вспоминала в своих «Записках» Екатерина II. «Как только мы вернулись в город, нам сказали, что, кроме двух дней в неделю, уже назначенных для французской комедии, будут ещё два раза в неделю маскарады. Великий князь прибавил к этому ещё один день для концертов у него, а по воскресеньям обыкновенно был куртаг. Итак, мы собирались провести довольно весёлую и оживлённую зиму. Один из маскарадных дней был только для двора и для тех, кого императрице угодно было допустить; другой — для всех сановных лиц города, начиная с чина полковника, и для тех, кто служил в гвардии в офицерских чинах; иногда допускалось и на этот бал дворянство и наиболее именитое купечество. Придворные балы не превышали числом человек полтораста-двести; на тех же, которые назывались публичными, бывало до 800 масок. Императрице вздумалось в 1744 году в Москве заставлять всех мужчин являться на придворные маскарады в женском платье, а всех женщин — в мужском, без масок на лице; это был собственный куртаг навыворот. Мужчины были в больших юбках на китовом усе, в женских платьях и с такими прическами, какие дамы носили на куртагах, а дамы — в таких платьях, в каких мужчины появлялись в этих случаях. Мужчины не очень любили эти дни превращений; большинство были в самом дурном расположении духа, потому что они чувствовали, что они были безобразны в своих нарядах; женщины большею частью казались маленькими, невзрачными мальчишками, а у самых старых были толстые и короткие ноги, что не очень-то их красило. Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была очень высока и немного полна; мужской костюм ей чудесно шёл; вся нога у неё была такая красивая, какой я никогда не видала ни у одного мужчины, и удивительно изящная ножка. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всём, что делала, одинаково в мужском и в женском наряде. Хотелось бы всё смотреть, не сводя с неё глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от неё, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнялся. Как-то на одном из этих балов я смотрела, как она танцует менуэт; когда она закончила, она подошла ко мне; я позволила себе сказать ей, что счастье женщин, что она не мужчина, и что один её портрет, написанный в таком виде, мог бы вскружить голову многим женщинам. Она очень хорошо приняла то, что я ей сказала от полноты чувств, и ответила мне в том же духе самым милостивым образом, сказав, что если бы она была мужчиной, то я была бы той, которой она дала бы яблоко». Вспоминала Екатерина и о другой забавной истории, случившейся с ней на балу. «Здесь княжна Н. С. Долгорукая стала хвалить знакомую девушку. Я, позади её стоя, вздумала вздыхать и, наклонясь к ней, вполголоса сказала: „Та, которая хвалит, не в пример лучше той, которую хвалит“. Она, обратясь ко мне, молвила: „Шутишь, маска, ты кто таков? Я не имею чести тебя знать. Да ты сам знаешь ли меня?“ На это я отвечала: „Я говорю по своим чувствам и ими влеком“… Она оглянулась и спросила: „Маска, танцуешь ли?“… и подняла меня танцевать». После танца Екатерина поцеловала княжне руку и продолжала делать комплименты до тех пор, пока любопытная девушка не сдёрнула с неё маску. Сначала обе сконфузились, затем посмеялись.

Со временем подобные мероприятия стали регулярно устраиваться и частными лицами. Особенно много маскарадов проводилось, начиная со святок и до начала Великого поста, во время которого были запрещены все светские развлечения. На лето многие дворяне отправлялись в свои имения, поэтому бальная, театральная и маскарадная жизнь замирала.

В 19 веке вход на многие маскарады теперь был по купленным билетам, а дам и вовсе часто пускали бесплатно. Лишь бы имелась на лице маска, а все остальное указывало, что под этой маской скрывается хорошенькая женщина. Публика стала разношёрстной и часто сомнительной, а прекрасными незнакомками часто оказывались женщины сомнительного поведения. Добропорядочным дамам посещать маскарады стало неприлично, хотя некоторые все равно ходили тайно в поисках острых ощущений. К тому же там часто назначали тайные свидания, что тоже добавляло пикантности.

В. Ф. Романов в книге «Старорежимный чиновник. Из личных воспоминаний от школы до эмиграции» описывает забавный случай, произошедший с его коллегой, который незадолго до этого приехал в столицу из Сибири. «Помню, как один мрачный циник, разочарованный в женщинах, презиравший и любивший их только в самых грубых целях, уговорил Крафта поехать с ним в «высшее светское» общество Петербурга; Крафт испугался, но после долгих уговариваний, согласился и был привезен на маскарад в приказчичий клуб, известный своими, лёгкого поведения, маскарадными дамами. Его спутник предупредил его, чтобы он ничему не изумлялся, так как столичные нравы отличаются необыкновенной вольностью по сравнению с сибирскими. Несмотря на это, Крафт, изумленный роскошью зал старинного особняка, который занимал Приказчичий Клуб, был все-таки совершенно потрясен, когда услышал разговоры и почувствовал на самом себе, действительно, необычайно свободные жесты двух дам, которым он был представлен в необыкновенно почтительной форме его товарищем. Пока его дёргали за его длинную бороду, он ещё считал, что это признаки великосветского вольнодумства, но, когда началось ещё более фамильярное обращение, он догадался в какой круг общества ему пришлось попасть в первые же дни его столичной жизни. Савич, которому рассказали об этой истории, много смеялся, вызвал Крафта к себе и, притворяясь серьёзно рассерженным, сделал ему выговор на тему, что вот, мол, серьёзный человек, так сказать, ученый, и вдруг, не успел приехать в столицу, как попал уже в полусвет, т. е. пустился по скользкому пути. Крафт, принимая шуточный разнос начальства за серьёзный, был очень сконфужен, оправдывался, что он ехал с целью познакомиться с Петербургским светом и т. д., и вышел из кабинета Савича красный, как рак, в недоумении, кто мог донести Савичу о его приключении. Через несколько дней Савич лично уже встретил Крафта поздней ночью с дамой, наружность которой не оставляла сомнений, что она принадлежит к завсегдатаям приказчичьих маскарадов. На ближайшем докладе Крафта Савич спросил, что это за дама гуляла с ним. Крафт опять сконфузился и нерешительно проговорил, что это племянница губернатора Барабаша. Савич только улыбнулся по поводу столь наивной хитрости Крафта».

Маскарады могли организовывать во время праздников и особенно Святок хозяева домов и усадеб, особенно часто на Новый год и Рождество. Чтобы показать, что «маскам», как тогда называли участников этих проказ, рады, на окнах ставили высокие подсвечники с зажжёнными восковыми свечами. Для самих масок было двойным удовольствием, если остальные не только оценят удачный костюм, но и не смогут понять, кто под ним скрывается. Опознав человека, не следовало об этом оповещать остальных, а вместо этого можно было взять за руку и пальцем начертить на ней инициалы, а в ответ либо кивали, либо качали головой. В своих мемуарах Е. А. Андреева-Бальмонт вспоминает о близкой подруге, которая очень любила разыгрывать людей и представать в самых неожиданных образах. «О таланте перевоплощения Нины Васильевны, которым так восхищались у неё в деревне, я уже давно зала. Мы все дивились ему ещё в ранней юности, когда она приезжала к нам на ёлку ряженой, и потом, когда уже взрослыми разъезжали с ней на святках ряжеными. Она очень любила эти “машкерады”, как называла их злобно горничная матери, ненавидящая и боявшаяся масок до ужаса. Нина Васильевна была душой этих поездок. Уже задолго до Рождества мы обсуждали и готовились к ним. Придумывали костюмы, каждый выдумывал себе свой. Изобретательность Нины Васильевны была неистощима. Иногда мы одевались все одинаково: в клоуны, ведьмы, дьяволят, английских бэбби в белых длинных рубашках, с венками на голове. В таких случаях мы под началом Нины Васильевны разыгрывали целые сцены. Костюмы шили обыкновенно дома, а иногда заказывали их в костюмерном магазине (помещавшемся тогда в здании Благородного собрания на Дмитровке). Мы их надевали вечером, а на следующее утро возвращали в магазин — так это нам обходилось недорого. Если предвиделось два вечера подряд, держали эти костюмы дольше. Надёванные костюмы нам не позволяли брать напрокат. И понятно, Бог знает, кто их мог надевать до нас! Нину Васильевну никто никогда не узнавал, так что она иногда не надевала даже маски, а только слегка гримировалась самым примитивным образом — кусочком угля подводила глаза или свеклой румянила щеки. И мы, которые всегда были с ней, долго не могли привыкнуть к её превращениям: в костюме Дон-Базилио (из “Севильского цирюльника”) она ходила большими шагами, ныряя в своей огромной шляпе среди танцующих, и говорила речитативом. Свахой она бегала мелкими шажками, сюсюкала и казалась совсем маленькой ростом. Англичанкой-путешественницей с Бедекером в руках она двигалась как деревянная кукла, обводила тем же взглядом стены, потолок, картины, мебель, гостей <…> и цедила сквозь зубы английские слова. Она всегда привлекала к себе общее внимание, какую бы роль ни играла». Нина Васильевна была ещё и прекрасной пианисткой и часто радовала игрой гостей. Однажды она не смогла принять участие в празднике, и вместо неё пришлось пригласить тапёра. Выбор оказался не самым удачным. Тот иногда фальшивил, а время от времени ещё и просил водку. В конце вечера оказалось, что подвыпивший мужчина — очаровательная женщина.

Любовью к переодеванию отличался Ф. Ф. Юсупов, правда, он предпочитал женскую одежду. Однажды это привело к скандалу. Юный Феликс решил ради острых ощущений выступить в роли кафешантанной певицы. Зрители встретили его номер тепло, и выступления продолжались с успехом до тех пор, пока Юсупова не узнали друзья родителей, прежде всего по роскошным украшениям матери, которые тот на себя нацепил. Но это уже совсем другая история.