Быт и нравы Российской империи

Прислуга

В. Е. Иаковский "В передней" (1884)

Говоря о прислуге, можно выделить два периода — до отмены крепостного права и после. Расцвет крепостничества, случившийся в 18 веке, давал «благородиям» возможность не ограничивать себя в количестве рабочих рук. «Людей в домах держали тогда премножество, потому что кроме выездных лакеев и официантов были ещё: дворецкий и буфетчик, а то и два; камердинер и помощник, парикмахер, кондитер, два или три повара и столько же поварят; ключник, два дворника, скороходы, кучера, форейторы и конюхи, а ежели где при доме сад, так и садовники. Кроме этого у людей достаточных и не то что особенно богатых бывали свои музыканты и песенники, ну, хоть понемногу, а всё-таки человек по десяти. Это только в городе, а в деревне — там ещё всякие мастеровые, и у многих псари и егеря, которые стреляли дичь для стола; а там скотники, скотницы, — право, я думаю, как всех сосчитать городских и деревенских мужчин и женщин, так едва ли в больших домах бывало не по двести человек прислуги, ежели не более. Теперь и самой-то не верится, куда такое множество народа держать, а тогда так было принято, и ведь казалось же, что иначе и быть не могло», — пишет Д. Д. Благово в мемуарах «Рассказы бабушки». Во главе прислуги стоял дворецкий (для организации работы во всем имении включая деревни был часто отдельно нанятый управляющий). Ключницей обычно называли экономку. Лакей — слуга в широком смысле слова, мог выполнять самые разные поручения, от чистки сапог барина до сопровождения барыни на прогулках. Другое название — холуй, со временем приобрело пренебрежительный оттенок. Камердинер — «комнатный слуга» — часто ещё и личный помощник. Стремянной — сопровождающий барина верхом, в том числе на охоте. «Выезд» помимо кучера мог состоять из гайдуков и форейторов. Гайдуки стояли на запятках кареты и могли вытолкнуть её, в случае, если она увязнет в очередной яме. Если лошадей было много и они запрягались цугом (попарно), то форейтор, сидящий на одной из идущих впереди, помогал кучеру координировать движение. В помещичьих усадьбах обычно было как минимум несколько «девок» (они же сенные девушки, от слова сени). Девки не имели четко прописанных обязанностей и выполняли разные поручения. Например, девка (чаще всего подросток) могла сидеть при входе и звать хозяев в случае появления гостей.

Известный художник В. А. Тропинин был как раз из числа дворни. Помещик генерал И. И. Морков, получивший будущего живописца в числе приданого жены, вначале хотел отправить его учиться на кондитера, считая, что в усадьбе печь торты и пирожные полезнее. Переменить решение смогли только очевидные успехи в рисовании и уговоры многих знакомых, видевших работы начинающего художника. Тропинин несколько лет учился в Академии художеств, но потом Морков, отличавшийся редкостным упрямством, забрал его назад в своё имение в том числе потому, что ему не раз советовали дать вольную столь талантливому человеку и даже предлагали выкупить его за большие деньги. В итоге художник вновь оказался в провинциальном имении, где иногда рисовал, а остальное время служил лакеем. Однажды такое пренебрежение к таланту обернулось для помещика конфузом. В имение приехал популярный французский художник, восхитился работами Тропинина и захотел познакомиться с автором. А затем француз был шокирован, увидев в лакейской ливрее того, кому он недавно жал руку как коллеге. С тех пор от обязанностей лакея Тропинина освободили. Этот же Морков фактически загубил ещё один талант. Прокопий Данилевский также был отправлен столицу учиться и с отличием окончил Медицинскую академию. Профессора академии уговаривали помещика оставить Данилевского в Петербурге, чтобы талантливый медик мог заниматься научной деятельностью. Не смотря на все уговоры, Данилевский также был отправлен назад в имение, где стал домашним лекарем и спился.

Как пишет М. И. Пыляев в книге «Моды и модники старого времени», в домах помещиков «жили бедные дворянки с детьми, мамы, няни, барские барыни; первые жили на покое, вторые выдавали сахар, кофе, чай, наблюдали за хозяйством; барские барыни одевали госпожу, смотрели за её гардеробом, чистотою комнат, выезжали с барынею по гостям. Из мужчин главными лицами были дворецкий, дядька сыновей, затем казначей, парикмахер, стряпчий, были ещё в доме купчины; стряпчие хлопотали всякий день в присутственных местах, редкий помещик не имел тяжбы; второй — раза два поутру сбегает в ряды за шпильками, булавками, за палочкой сургуча. Спали мамы, няни в детской на сундуках, скамейках; мужской персонал — в столовой, передней, на войлоках. Слуги тогда по большей части отличались высоким ростом, дородством и важной осанкой. В числе домашних забавников стояли за стульями во время обеда господ карлики, шуты и дураки; шуты были в шёлковых разноцветных париках, с локонами, в чужом кафтане, в камзоле по колено; они передразнивали господ, ругали их, им позволялось говорить правду, дураки были одеты в одежде из лоскутков, над ними все смеялись, дергали, толкали, мазали их горчицей по губам и всячески им надоедали».

Дураки и дуры — одни из самых колоритных персонажей, которых для потехи держали до начала 19 века. Некоторые из дураков страдали психическими отклонениями, некоторые симулировали сумасшествие. Из мемуаров Д. Д. Благово: «В то время, хотя и не везде, у вельмож и богатых господ, как прежде, но водились ещё шуты и дуры, и были люди, которые находили их шутки и дерзости забавными. В Москве на моей памяти было несколько известных таких шутов: орловская дура Матрёшка, у князя Хованского, нашего соседа, дурак Иван Савельич, карлик и карлица у Настасьи Николаевны Хитровой <…> Матрёшка эта была пресмешная: если кто из проходящих по тротуару ей понравится, схватит за рукав или за платье и тащит к себе: изволь с нею через решётку целоваться, а того, кто ей не полюбится, щипет или ударит. Смутно помнится мне, что я слышала будто бы о Каком-то романе этой Матрёшки, что в молодости ей хотелось выйти за кого-то из орловской прислуги, но что господа не позволили и что после того она была долго больна, и когда выздоровела, то стала дурачиться. Дурак Хованских Иван Савельич был на самом-то деле преумный, н он иногда так умно шутил, что не всякому остроумному человеку удалось бы придумать такие забавные и смешные шутки». Дурак, которому на старости лет приходилось красоваться в женской одежде, был и в семействе Ростовых в романе «Война и мир» Л. Н. Толстого. Потом их вытеснили разного рода приживалки и компаньонки, часто из числа бедных родственниц. В купеческих домах хозяев (и особенно хозяек) развлекали «божьи люди»: юродивые, прорицатели, богомольцы, странствующие монахи, а также всевозможные «ряженые», которые выдавали себя за таковых.

В 19 веке прислуги постепенно становилось меньше. Митрополит Вениамин Федченков, сын бывших крепостных, вспоминает в книге «На рубеже двух эпох» о жизни в имении середины 19 века. Дворня — «крепостные крестьяне, служившие в помещичьем хозяйстве, или, как говорили, имении, в отличие от крестьян земледельцев, живших в деревне (или в селе, если там был храм). К дворне относились управляющий барским поместьем, или иногда бурмистр; чином ниже — конторщик, заведовавший письмоводством; приказчик, исполнявший приказания управляющего по сношению с народом; после, в моё время, называли его «объездчик», потому что его всегда можно было видеть верхом на лошади с кнутом, или приглашающего крестьян на полевые работы, или наблюдающего за исполнением их <…> Потом шли; ключник, владевший ключами от амбаров с хлебом; садовник, выращивавший господам (а иногда — ещё раньше — и управляющем) ранние огурцы, дыни, ухаживавший за стеклянной оранжереей при барском доме, с персиками и разными цветами. Повар на барской кухне. Лакей в барском доме, экономка, горничная, которых мы мало и видали, как и вообще господ; кузнец, плотник, кучера — один или два специально для барской конюшни, он же почтарь, а третий — для управляющего и общей конюшни. Собачник, ухаживающий за целым особняком с гончими собаками для барских охот <…> Потом пчеловод, помню иконописного бородатого старца удивительной кротости <…> Ну потом были разные подручные помощники: заведующий овчарней, птичница, коровница, пастух и проч… Пастух был последним в ранге всех этих служащих, и когда хотели указать на самое низкое и бедное житьё, то говорили: “Смотри, а то пастухом будешь”. И всех нас звали «дворней», вероятно, от слова “двор, “придворные”. Помещичий же дом был по подобию царского дворца центром, а мы, окружающие, и составляли его “двор”, или, говоря более униженно, “дворню”. Ни мы сами себя, ни даже земледельцы-крестьяне нас не очень высоко почитали, так что слово “дворня” произносилось скорее с неуважением, хотя мы, собственно, составляли уже промежуточный слой между высшим, недосягаемым классом господ и крестьян, мужиков. Управляющий же, бывший фактически господином над всеми нами и мужиками, занимал уже исключительное положение, близкое к барскому. Вся эта дворня, включая и управляющего, была безземельной и до и после освобождения крестьян, потому вся жизнь зависела исключительно от помещика и управляющего. Лишись мы места службы, и тотчас же становился перед нами вопрос, чем и как жить, чем питаться, где найти просто место для избы, для существования под солнцем. Но странно, как-то мало об этом думали не только господа наши, но и мы сами. У крестьян, тогда большей частью звали их мужиками, так буду звать их дальше и я в записках, был хоть какой-нибудь кусок земли, прежде барской, а потом и собственный клочок. А у нас, безземельных, ничего: ни избы (так звали наше жилье в отличие от барского дома или дома управляющего), ни земли для постройки, ни огорода даже».

Какова же была жизнь прислуги? Разумеется, многое зависело от самих хозяев. В некоторых домах между хозяевами и работниками складывались хорошие отношения, особенно если они были знакомы с детства. Но так было далеко не везде. В уже упомянутых «Рассказах бабушки» Д. Д. Благово описана некая Неклюдова. «Был у неё крепостной человек Николай Иванов управителем, так, говорят, она его не раз бивала до крови своими генеральскими ручками, и тот стоит, не смеет с места тронуться. Когда рассердится, она делается, бывало, точно зверь, себя не помнит <…> У неё были швеи, и она заставляла их вышивать в пяльцах, а чтобы девки не дремали вечером и чтобы кровь не приливала им к голове, она придумала очень жестокое средство: привязывала им шпанские мухи к шее, а чтобы девки не бегали, посадит их за пяльцы у себя в зале и косами их привяжет к стульям, — сиди, работай и не смей с места встать. Ну, не тиранство ли это? И диви бы, ей нужно было что шить, а то на продажу или по заказу заставляла работать». Шпанская мушка — небольшой жучок, укус которого вызывает раздражение на коже до волдырей. Обычно этих жучков использовали для производства афродизиаков, но данная барыня нашла иное применение. Довольно часто хозяева в своей манере поведения ориентировались в том числе на монархов и их приближенных. В первой половине 18 века те не церемонились ни с прислугой, ни с придворными, и те вели себя также. Известно, что императрица Анна Иоановна отличалась грубостью и хамством в том числе по отношению к своим фрейлинам. Екатерина II наоборот была исключительно вежлива и тактична со всеми, с кем ей доводилось общаться. Её любимой поговоркой было «Не довольно быть вельможею, нужно ещё быть учтивым». Не удивительно, что у бабушки Д. Д. Благово генеральша, собственноручно избивающая прислугу, вызывает недоумение и неприязнь

К. Чернышев "В кухне" (1850-е)

Спали «люди», как называли дворню, обычно в общей комнате, людской. Для женской прислуги выделяли отдельную комнату, девичью. Спали часто на полу, постелив вместо матраса войлок. В квартирах кухарки иногда спали на кухне, там же, где и готовили еду. В людской на ночь в углу ставили ведро, куда ночью справляли естественные нужды. В некоторых случаях в домах для прислуги был предусмотрен отдельный туалет. В городских квартирах комнаты для прислуги обычно не было предусмотрено. Чаще всего слуги раскладывали постель на кухне или в передней. Лакей, спящий на сундуке в передней, рядом с верхней одеждой хозяев и их гостей — привычная картина 19 века.

В 1833 году «Свод законов о состоянии людей в государстве» утвердил право помещика наказывать своих дворовых людей и крестьян, распоряжаться их личной жизнью, в том числе право дозволять или запрещать браки. Помещик объявлялся собственником всего крестьянского имущества. Даже если наказанный погибал, на практике помещику ничего за это не было. Максимум, что грозило самодуру — наложение опеки на имение, при котором владелец отстранялся от управления, но продолжал получать доходы. Показательный пример отношения к крепостным в целом и дворне в частности в мемуарах А. Я. Панаевой, жены известного издателя Панаева, друга и соратника поэта Некрасова. В 1839 году умер дальний родственник Панаева богатый помещик Страхов, и многочисленные наследники съехались для дележа наследства. Особенно поразила автора жена одного из приехавших родственников. Прежде всего «тем, что она проделывала со своим семилетним сыном. Она предназначала его в лейб-гусары и, чтобы приготовить к придворным балам, каждое утро на четверть часа ставила мальчика в устроенную деревянную форму, где были сделаны следки так, что ноги приходились пятка с пяткой. Мальчик, стоя в этой позиции, от скуки развлекал себя тем, что плевал в лицо и кусал руки дворовой девушке, которая обязана была держать его за руки. Для упражнения будущего офицера, помещица приказывала созывать всех дворовых детей на лужайку в сад, а сынок, вооружённый длинным гибким прутом, бил немилосердно детей, которые плохо маршировали перед ним. Панаев, увидев такие упражнения будущего офицера, надрал ему уши и освободил дворовых детей от пытки. Сынок заорал благим матом, а маменька, вся красная, выбежала спасать его». Затем начался безобразный делёж оставшегося имущества богача. «Сначала приступили к разделу громадных сундуков, в которых хранилось много всякого хлама и разного старинного гардероба от сестер Страхова. Дикие, смешные сцены происходили при этом дележе; турецкие шали резались на пять кусков, чтобы поровну досталось наследникам, разбивали топором подносы и другое серебро, взвешивая его на весах. Несчастный посредник до хрипоты в горле урезонивал наследников, чтобы они не ссорились из-за каждой тряпки и не затягивали дележа. Разделённые части должны были доставаться наследникам по жребию. При вынимании билетов на имение было ужасно смотреть на наследников: все стояли бледные, дрожащие, шептали молитвы, глаза их сверкали, следя за рукой дворового мальчика, который, обливаясь горькими слезами от испуга, вынимал билеты». Затем начали таким же образом делить землю и деревни, при этом многие считали, что их обделили. А дальше началось самое отвратительное — в лотерею стали разыгрывать дворовых людей. Вначале наследникам предложили делить людей семьями, но многие посчитали, что и тут может случиться упущенная выгода, потому что состав семей был разный. Тогда сначала разыграли в лотерею молодых мужчин (они стоили дороже), затем женщин, затем стариков и детей. «Когда сделалось известным, что матери и отцы разлучены с дочерьми и сыновьями, то всюду раздались вопли, стоны, рыдания. <…> Матери, забыв всякий страх, врывались в залу, бросались в ноги наследникам, умоляя не разлучать их с детьми. Я долго не могла прийти в себя от таких потрясающих сцен». Когда Панаев, чтобы не разделять родителей и детей обменял крепкого парня на девочку, а одну девушку уступил бесплатно, то на него смотрели как на дурака. Печально известный генерал Л. Д. Измайлов однажды выменял четырёх слуг, которые прослужили у него четверть века, на четырех собак. Но с учетом того, что Измайлов славился невиданной жестокостью и самодурством, возможно, жизнь этих людей даже изменилась в лучшую сторону.

Отдельно стоит сказать о тех, кто занимался воспитанием и обучением юных «благородий». Сначала ребёнка передавали кормилице, чаще всего молодой крестьянке. Традиционно они носили униформу в псевдорусском стиле, состоявшую из кокошника и сарафана. Затем ребёнка передавали няньке, которая ухаживала за малышом, в богатых домах ещё и бонне, которая занималась воспитанием и обучением детей дошкольного возраста. Чаще всего боннами были иностранки средних лет. Далее приходил черед гувернанток и гувернёров, которые занимались детьми школьного возраста, следили за их манерами, помогали делать уроки, освоить иностранные языки. Они обычно находились на особом положении. Если кормилицы или няньки могли быть крепостными, то гувернантки, гувернёры, бонны были нанятые люди с приличным образованием, часто из обедневших, но уважаемых семей, иногда иностранцы, поэтому занимали отдельную нишу. Они могли сидеть за столом с хозяевами, спали не в людской или где-нибудь на полу на кухне, а в отдельных комнатах. Но при этом всё равно оставались именно персоналом, который в любой момент могли выставить на улицу. Поэтому с одной стороны остальная прислуга их недолюбливала, считая «недогосподами», а с другой стороны и хозяева при внешнем уважении (и то не всегда) всё равно смотрели на них свысока. Сложное положение гувернанток прекрасно показано в романе «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, и в России отношение было примерно таким же. Характерный эпизод есть в «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского. Жена антигероя Свидригайлова Марфа Петровна перед свадьбой соглашается на то, чтобы тот развлекался с сенными девушками, но когда узнает о мнимом романе с Дуней, приходит в негодование. Может, она и не поверила, что муж действительно собирается бросить всё ради Дуни, но речь уже шла бы о полноценном романе, а не развлечениях с бесправными крестьянками.

Домогательства хозяев — отдельная тема. Некоторые помещики устраивали настоящие гаремы. Кто-то соглашался скрасить досуг хозяев добровольно, рассчитывая на какую-либо выгоду, кого-то принуждали. Любвеобильностью славился канцлер А. А. Безбородко. Ходили упорные слухи, что у графа был гарем, который он поместил в своем особняке под Петербургом. Но он, по крайней мере, своих «одалисок», в основном иностранок, щедро оплачивал, и они скрашивали досуг сластолюбца добровольно. Одиозный генерал Л. Д. Измайлов снискал себе скандальную славу после начала расследования и судебного процесса о насилии над совсем юными крепостными девушками. С. Т. Славутинский писал: «И днём и ночью все они были на замке. В окна их комнат были вставлены решётки. Несчастные эти девушки выпускались из этого своего терема или, лучше сказать, из постоянной своей тюрьмы только для недолговременной прогулки в барском саду или же для поездки в наглухо закрытых фургонах в баню. С самыми близкими родными, не только что с братьями и сёстрами, но даже и с родителями, не дозволялось им иметь свиданий. Бывали случаи, что дворовые люди, проходившие мимо их окон и поклонившиеся им издали, наказывались за это жестоко. Многие из этих девушек, — их было всего тридцать, число же это, как постоянный комплект, никогда не изменялось, хотя лица, его составлявшие, переменялись весьма часто, — поступали в барский дом с самого малолетства, надо думать, потому, что обещали быть в своё время красавицами. Почти все они на шестнадцатом году и даже раньше попадали в барские наложницы — всегда исподневольно, а нередко и посредством насилия». Упоминают этот печально известный гарем и другие авторы. Вероятно, в повести «Дубровский» именно Измайлов стал одним из прототипов Троекурова, жестокого деспота, самодура, в имении которого «жили шестнадцать горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окны во флигеле были загорожены деревянною решёткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место». А. И. Розанов в «Записках сельского священника» вспоминает, что в ближайшем имении к приезду барина «управляющий составлял список подросшим девкам и вручал ему, при первом своём представлении». Опубликованы записки в 1880-х, но воспоминания описывали середину 19 века.

Л. Н. Толстой писал: «В молодости я вёл очень дурную жизнь, а два события этой жизни особенно и до сих пор мучают меня. Эти события были: связь с крестьянской женщиной из нашей деревни до моей женитьбы <…> Второе — это преступление, которое я совершил с горничной Глашей, жившей в доме моей тётки. Она была невинна, я её соблазнил, её прогнали, и она погибла». Возможно, Глаша стала прототипом Катерины Масловой. Некоторые состоятельные родители подрастающих сыновей «предусмотрительно» нанимали симпатичную прислугу. Иногда приехавшие на заработки бедные девушки охотно принимали ухаживания нанимателей, а в домах холостяков занимали место негласных хозяек. Такую ситуацию можно увидеть в семье главного героя «Отцов и детей». В романе И. С. Тургенева история Фенечки заканчивается хорошо. Аркадий тепло относится к малолетнему брату, а сама женщина становится законной женой Кирсанова-старшего. Обычно забеременевшая от хозяина прислуга со своей проблемой оказывалась один на один. Как пишет А. И. Матюшинский в своем исследовании «Половой рынок и половые отношения», женщины «требуют «на прокормление ребёнка» и тоже, если соглашение не состоится, возбуждают иски. Вот это-то опасение иска со стороны «горничной» и заставляет их хозяев отказывать им от места, как только появятся первые признаки возможности появления ребёнка. Юридически это увольнение не имеет никакого значения, так как не лишает уволенную права обратиться в суд. Но практически это имеет огромное значение. Дело в том, что возбудить иск по закону можно только после рождения ребёнка, — а увольняется будущая мать и истица месяцев за 6–5 до родов. Этот перерыв в 5–6 месяцев уже сам по себе имеет большое значение, так как отдаляет преступление от начала следствия, что всегда выгодно преступнику. За это время потерпевшая может потерять из виду часть свидетелей сожительства, бывший её сожитель может даже удалить их, уволив с завода или фабрики и вообще принять все меры к сокрытию следов преступления. Таким образом, доказать сожительство становится невозможным совсем, а в лучшем случае исход является сомнительным, а, следовательно, рискованным, так как господа сожители, в случаях оправдания, не упускают случая, чтобы возбудить против истицы уголовное преследование за клевету и шантаж. Прижатая, истерзанная нуждой девушка не выдерживает и решается на один из трех шагов, одинаково гибельных для неё и как нельзя более выгодных для её противника. Первый шаг — это вытравливание плода, явление самое распространенное и общепринятое, даже не одними сожительствующими вне брака. Огромное большинство прибегают именно к этому, чем и освобождают своего бывшего сожителя от каких бы то ни было обязательств: нет ребёнка, не может быть и речи об иске. Второй шаг — это подкидывание ребёнка, часто отцу. Тут играет роль не только нужда, но и желание отомстить хотя чем-нибудь. Часто при младенце находят записки более или менее едкого содержания, вроде: «Возьми свое порождение, аспид» и пр. Но месть обыкновенно не достигает цели. Получив ребёнка с посланием матери, отец записку рвёт, а ребёнка отправляет в приют для подкидышей».

Н. А. Ярошенко "Выгнали" (1883)

С отменой крепостного права, когда дармовой рабсилы не стало, штат во многих домах сократился до пары человек. Но всё равно многие, даже разоряясь, до последнего старались держать прислугу, ибо без неё барин — не барин, не может «благородие» сам себе сюртук чистить или барыня сама суп варить. Если все функции выполнял один человек, то это называлось держать за одну прислугу». С. Ф. Светлов в своих воспоминаниях о жизни в столицы начала 20 века писал: «Обыкновенный контингент прислуги в семье среднего достатка следующий: кухарка, горничная и, где есть дети, нянька. Няньки получают от восьми до десяти рублей в месяц жалованья и пользуются против другой прислуги некоторыми привилегиями. Кухарки получают разное жалованье, начиная от трёх рублей (которые по большей части поступают на место прямо из деревни) и кончая пятнадцатью рублями. Средняя плата — десять рублей „со своим горячим“, т. е. хозяева не обязаны давать кухарке кофе, чаю, сахару и булок. Если же кофе и чай идет от хозяев, то это называется „с отсыпным“. В небольших семьях кухарка исполняет все работы: стряпает, убирает комнаты, стирает и т. п. Средний оклад горничной также около десяти рублей „со своим горячим“ или же „с отсыпным“. На обязанности горничной лежит уборка комнат и прислуживание за столом. Кушанье всей прислуге полагается от хозяев. Помещается прислуга довольно плохо: кухарки спят в кухнях, а горничные — либо в кухне же, либо в каком-нибудь коридорчике или в каморке. Особые комнаты для прислуги — редкость. На праздниках Рождества и Пасхи и в день ангела прислуге дарят подарки или деньгами, или материей на платье. В богатых домах, кроме вышеозначенной прислуги, держат лакеев, официантов, поваров, подгорничных, поднянек, кухонных мужиков и т. п. Принимается прислуга или по публикациям в газетах, или в конторах по найму прислуги или же, наконец, по чьей-либо рекомендации. Но найти хорошую кухарку очень трудно и потому „кухаркин вопрос“ причиняет хозяйкам много забот и хлопот. Многие из прислуги приносят „аттестаты“ от прежних хозяев, но аттестаты эти не пользуются доверием, ибо русские народ добрый и легко выдают хорошие аттестаты людям, их вовсе не заслуживающим. Кроме того, такие аттестаты нередко фабрикуются в мелочных лавочках, в портерных и т. п. Непременным условием при приёме прислуги служит предъявление ею паспорта, который, по прописке в полиции, хранится у хозяев прислуги».

После отмены крепостного права в городах появлялось всё больше приехавших на заработки крестьян, и для многих (особенно женщин) работа прислугой была весьма желанной. Вакансии искали по знакомству, но были и агентства по подбору персонала. Платили мало (даже к концу 19 века зарплата обычно не превышала 10 рублей), но зато была гарантирована крыша над головой и бесплатная еда. Прислугу легко нанимали, и также легко выгоняли. С другой стороны антагонизм господ и слуг часто приводил к тому, что последние часто были совсем не прочь при возможности пополнить свой бюджет за счёт барина, особенно в случае с управляющими имениями, экономками и иными людьми, которые имели доступ к деньгам нанимателей. В домах провинциальных дворян, а также в семьях купцов и разбогатевших мещан субординация соблюдалась далеко не всегда. Слуги общались с хозяевами если не на равных, то и без подобострастия. Подобную сцену можно увидеть, например, у Пушкина в «Повестях Белкина»: «Баба вышла из людской избы и спросила, кого мне надобно. Узнав, что барин приехал, она снова побежала в избу и вскоре дворня меня окружила. Я был тронут до глубины сердца, увидя знакомые и незнакомые лица — и дружески со всеми ими целуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда на полу для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали. Женщинам говорил я без церемонии: “Как ты постарела” — и мне отвечали с чувством “Как вы-то, батюшка, подурнели”. Повели меня на заднее крыльцо, на встречу мне вышла моя кормилица и обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея».

В. Е. Маковский "Наем прислуги" (1891)

Прислуга, пытающаяся перенимать со временем привычки хозяев, тоже стала своего рода клише. Например, горничная Дуняша из «Вишневого сада», которая пытается одеваться, как барышня, постоянно пудрится и смотрится в зеркало. «Меня ещё девочкой взяли к господам, я теперь отвыкла от простой жизни, и вот руки белые‑белые, как у барышни», «Я стала тревожная, всё беспокоюсь <…> Нежная стала, такая деликатная, благородная, всего боюсь». В какой-то степени она может быть карикатурой на свою легкомысленную хозяйку. Также как её возлюбленный Яша, также пытающий перенимать поведение «благородий». Ещё более отталкивающий портрет горничной чеховском «Рассказе неизвестного человека»: «Вероятно, с точки зрения настоящего лакея или повара, она была обольстительна: румяные щёки, вздернутый нос, прищуренные глаза и полнота тела, переходящая уже в пухлость. Она пудрилась, красила брови и губы, затягивалась в корсет и носила турнюр и браслетку из монет. Походка у неё была мелкая, подпрыгивающая; когда она ходила, то вертела или, как говорится, дрыгала плечами и задом. Шуршанье её юбок, треск корсета и звон браслета и этот хамский запах губной помады, туалетного уксуса и духов, украденных у барина, возбуждали во мне, когда я по утрам убирал с нею комнаты, такое чувство, как будто я делал вместе с нею что-то мерзкое». Разные типажи и разные судьбы.