Быт и нравы Российской империи

Брачные узы

Знакомства и ухаживания — свадьба — приданое — разводы

Брачные узы

Знакомства и ухаживания — свадьба — приданое — разводы

Дореволюционный брак — дело ответственное, ведь у человека часто был всего один «выстрел», чтобы поразить сразу несколько целей. Найти супруга(у), завести детей, а по возможности и полезные связи, продвинуться по социальной лестнице. И это не говоря о финансовой стороне дела. Развестись же с разочаровавшим супругом было очень сложно.

Довольно часто женихов и невест детям выбирали сами родители, а тем оставалось только согласиться. Пример такого родительского выбора можно увидеть в книге «На рубеже двух эпох» митрополита Вениамина Федченкова. О браке родителей своей матери он рассказывает так: «Как-то зимой мой прадед, диакон Василий, обращается к молодому сыну Николаю, лежавшему на огромной русской печи, со словами

— Николай, а Николай!

— Что, батюшка?

— Я решил тебя женить.

— На ком, батюшка? — поинтересовался дед мой.

— Да вот хочу взять у отца Василия (тоже диакона, но из другого прихода, село было большое — две церкви) Надежду.

— Батюшка, это — рябую-то?

А бабушка моя в детстве болела оспою, и на хорошем личике осталось с десяток малозаметных рябинок.

— Ка-ак? Что ты сказал?

— Я говорю, рябая она.

— Да как ты смел это? Ну-ка слезь сюда с печи! Сын повиновался. Прадед взял от печи рогач да раза два вытянул им по спине своеумного жениха.

— Вот тебе рябая! Что, я не знаю, что ли, кого тебе выбрать? Надежда — смирная, а что рябая малость, так воду с её лица, что ли, пить? Жить придётся с нею. Душа нужна.

— Прости, батюшка! — смирился мой дед. — Хоть на рябой, хоть на кривой, ваша воля!

И поженились». Часто точно также играли свадьбы в купеческой среде, а иногда и дворянской.

Во многих случаях жених и невеста были знакомы с детства или юности, жили по соседству, имели общих друзей или доводились друг другу дальними родственниками. Влюбленный в Кити Щербацкую Левин из «Анны Карениной» был лучшим другом её погибшего старшего брата. Григорий Мелехов влюбился в красивую соседку Аксинью, но, увы, не смог жениться на уже замужней женщине. На практике, пожалуй, самый эффективный способ найти вторую половину.

Крестьянская свадьба в Тамбове

Часто знакомились на праздниках, народных гуляниях, посиделках большой компанией. Примеры из крестьянской жизни можно найти в материалах Этнографического бюро князя Тенишева. Корреспондент из Новгородской губернии сообщал: «Парни и девушки встречаются часто: в будничные дни они встречаются на работе, в праздничные дни на гулянье, а в осенние и зимние вечера в специальных собраниях молодежи, называемых “беседами”. Из игр в беседе самая употребительная и любимая — “в соседи”, так как она дает возможность посидеть рядом с “предметом” (обыкновенно мужчины сидят все вместе на отдельной скамье). Кроме того, девицы поют песни; в каждой упоминается имя одного из присутствующих парней; парень, для которого поется песня, выбирает одну или двух девушек и когда кончат песню, целует их». На такие «беседы» сходились парни со всех окрестных деревень, и периодически между ними случались ссоры и даже драки. Помещение для посиделок обычно предоставлял кто-то из сговорчивых односельчан, часто за дрова или иное материальное вознаграждение.

Дворяне могли знакомиться на праздниках, балах и иных массовых мероприятиях. По этому пути пошли родители Татьяны Лариной. На балах в Благородном собрании можно было легко заметить «озабоченных матерей, идущих об руку с дочерьми, и прочитать в глазах их беспокойную мысль, что может быть в сию минуту решается их участь; по веселому добродушию провинциалов легко было отличить их от постоянных жителей Москвы <…> Помещики соседственных губерний почитали обязанностью каждый год, в декабре, со всем семейством отправляться из деревни, на собственных лошадях, и приезжать в Москву около Рождества, на первой неделе поста возвращаться в деревню. <…> Нет почти русской семьи, в которой не было бы полдюжины дочерей: авось ли Дуняша или Параша приглянется какому-нибудь хорошему человеку!» — пишет в своих мемуарах Ф. Ф. Вигель. В мемуарах речь шла о начале 19 века, но и позже ситуация не изменилась. Стремление как можно скорее найти жениха иногда принимало комичные формы. Существовало поверье, что появление в доме чёрных тараканов предвещает скорое замужество, поэтому даже некоторые дворяне, желая сбыть с рук дочерей, старались сами спровоцировать появление этих неприятных соседей и оставляли им за плинтусами сахар или хлеб.

В некоторых случаях женихов и невест выбирали сами родители. В купеческой среде многие браки были устроены главами семейств исходя из собственных деловых интересов. Почти всегда по «разнорядке» получали супругов члены императорского дома. Иногда неправильный выбор родителей оказывался роковым. Жена Александра III Мария Фёдоровна насильно выдала дочь Ольгу за принца Ольденбургского, который предпочитал мужское общество. При этом слухи о его пристрастиях ходили задолго до свадьбы, но императрицу не смутили, и за 15 лет совместной жизни принц так ни разу и не исполнил супружеских обязанностей. Ольге всё же удалось добиться развода и выйти замуж по любви. Подобный конфуз случился и с дочерью английской королевы Виктории, но в Англии скандала решили не поднимать.

Если подходящего кандидата на примете не было, могли обратиться к свахе. Этим способом обычно пользовались купцы и небогатые дворяне. Работу свах описывает в книге «Москва торговая» И. А. Слонов: «Свахи говорили всегда, голосом певучим и мягким, в разговоре с купчихами они часто произносили слова: “мраморная ты моя”, “золотая”, “бриллиантовая” и проч. — купчихи любили слушать такие елейные слова и угощали за них свах тенеривом и разными наливками. Сваха начинала с того, что сначала заводила знакомство с прислугой, у которой незаметным образом выпытывала характер, привычки и тайны хозяев, затем, с помощью подкупа приближенных лиц, она смело пробиралась в купеческий дом, где быстро завоевывала расположение хозяев и становились непременным членом и советником купеческой семьи, поэтому в прежнее время в купеческом быту свахи играли довольно видную роль и зарабатывали хорошие деньги».

Удивительно, но ещё в первой половине 19 века проводились самые настоящие ярмарки невест, о которых упоминают разные источники. Колоритное описание подобного мероприятия есть в «Записках современника» С. П. Жихарева. Автор увидел ярмарку невест в Москве в 1805 году сразу после Крещения. «По всей набережной стояло и прохаживалось группами множество молодых женщин и девушек в довольно богатых зимних нарядах: штофных, бархатных и парчёвых шубах и шубейках: многие из них были бы очень миловидны, если б не были чересчур набелены, нарумянены и насурмлены, но при этой штукатурке и раскраске они походили на дурно сделанных восковых кукол. Перед вереницею невест разгуливали молодые купчики, в лисьих шубах и высоких шапках, и все были, по выражению Новикова, с кондачка, то есть чистенько одеты и прикидывались молодцами. Между тем какая-то проворная бабёнка подбежала к нам и прямо обратилась ко мне с вопросом: “А ты, золотой мой, невесту, что ли, высматриваешь?”. — “Невесту высматриваем вот с тятенькою, — отвечал я очень учтиво, показав на Новикова, — да только по мысли-то не найдём”. — “А вот, постойте, мои красавцы, я вашей милости покажу: такая, матушка, жирненькая, да и приданьице есть: отец в Рогожской постоялый двор держит”, и с этими словами привела нас к одной группе, в которой стояла девушка, в малиновой штофной шубе, лет, по-видимому, двадцати пяти, недурная собою, но так же намалеванная и такого необъятного для девушки дородства, что она, в сравнении с другими, казалась тыквою между огурцами. “Вот вам, сударики, невеста, так уж невеста!”, — с самодовольствием сказала сваха. “Коли приглянулась, так скажите, где жить изволите и как вашу милость звать, а я завтра понаведаюсь и о вашем житье-бытье невесте порасскажу”. Я объявил на ушко свахе, что невеста нам очень понравилась и что тятеньку моего зовут Нилом Андреевичем Новиковым, а живём мы на Ордынке, в своём доме, и чтоб она не замешкалась явиться к нему для переговоров. Хоть бы этим пронять старого проказника, который не пропускает ни одного случая поднять меня на смешки. Этот выбор невест показался мне очень похожим на выбор молодых канареек в Охотном ряду: выбирай из сотни любую, покрупнее или помельче, пожелтее или позеленоватее, а которая из них петь будет — бог один весть». Аналогичная традиция долгое время была в Петербурге, только проходило мероприятие в Духов день в Летнем саду. О нём пишет в своих мемуарах знаменитый юрист А. Ф. Кони: «Согласно укоренившемуся обычаю представители среднего торгового сословия приходили сюда всей семьёй с нарядно одетыми взрослыми дочерьми и гуляли по средней аллее, а на боковых дорожках прогуливались молодые франты, жаждавшие “цепей Гименея” и нередко сопряженного с этим денежного приданого. Они приглядывались к проходившим барышням, а сновавшие между ними юркие женщины, в косынках на голове и пёстрых шалях, сообщали интересующимся надлежащие сведения и предлагали свои услуги для знакомства с возможными брачными последствиями. Это были свахи. Кажется, этот обычай прекратился после громадного петербургского пожара в 1862 году».

Фирс Журавлев «Перед венцом» (1874) ГРМ

Со временем в купеческой среде архаичный обычай смотрин стал более тактичным, переместившись в театр или на бал. Девушка сидела в ложе во всей красе, а потенциальный жених мог полюбоваться ею на расстоянии, и затем прийти в дом к её родителям с официальным визитом. Такой эпизод описан в «Воспоминаниях» Екатерины Андреевой-Бальмонт, дочери богатого купца (и в будущем жены известного поэта): «Маша страшно возмущалась таким сватовством. Она говорила, что уважающий себя человек не будет искать себе жену через сваху, что это делают только “сиволапые мужики”. Она отказывалась ехать в театр, где должны были быть смотрины. А меня это только забавляло: мы сидим в Большом театре в ложе бенуара. Я в бинокль ищу претендентов и нахожу их в первых рядах партера, двух молодых людей во фраках, рассматривающих нашу ложу в бинокль. В антракте они, стоя спиной к рампе, продолжают смотреть на нас. Я показываю их Маше, она тотчас же поворачивается к ним спиной и уходит из аванлож. Молодые люди, направляясь якобы в фойе, оживленно разговаривая между собой, останавливаются около нашей ложи. На другой день мы узнаем от тетушки, что мы понравились, особенно Маша (Маша нравилась всегда больше меня). Через несколько дней молодой человек делает нам визит. Его привозит к нам один из наших дядей. Они сидят в гостиной. Маша к ним не выходит. “Пусть, — говорит она, — в другой лавочке ищет себе подходящий товар”. “Мамаша сердится”, — прибегает сказать нам брат. Я иду в гостиную и держу себя скромно и с достоинством, как подобает девицам из хорошего дома. Меня душит смех. Молодой человек, красивый (это я уже рассмотрела в театре), модно одетый, с глупым лицом, сидит на кончике стула, держа в руках шляпу, не сводит глаз с дяди и отвечает робко на вопросы матери: “Как здоровье вашей матушки?” “Как ваш батюшка?” <…> “Вы были на днях в театре, как вам понравилась опера?” — вставлю я вопрос в первую паузу. “Опера очень хороша-с. А вам как она понравилась?” — “Совсем не понравилась. Я вообще не люблю оперы”. — “Как же так, а музыка-с?” — “Музыка мне тоже не понравилась”. Мать недовольно хмурит брови, сама еле удерживая улыбку».

К концу 19 века свах потеснила знаменитая «Брачная газета», которая выходила огромным тиражом и привела к появлению и аналогичных изданий в провинции. Газета старалась сохранить анонимность авторов объявлений, рассылалась подписчикам в запечатанном виде, а связаться с заинтересовавшей персоной можно было через редакцию или с помощью писем до востребования.

А. П. Рябушкин «Крестьянская свадьба в Тамбовской губернии» (1880)

И так, интересное знакомство состоялось. Что же дальше? Как не трудно догадаться, у крестьян и мещан всё было проще и свободнее. Девушки и парни имели возможность общаться без особых ограничений на праздниках, посиделках, даже во время работы или похода за водой. Красавица с коромыслом, с которой флиртует односельчанин — обычная сцена из деревенской жизни. Родители этому не препятствовали, лишь бы дочь не вела себе слишком уж легкомысленно и, тем более, в «подоле не принесла». Чем больше у девушки поклонников — тем лучше, значит, она действительно хороша. Парни могли поинтересоваться приданым, но оно было не так важно, как в дворянской или купеческой среде. Прагматичные невесты интересовались наличием у жениха братьев. Если братьев нет, то это было большим преимуществом, так как давало возможность в перспективе стать единовластной хозяйкой дома. В то время под одной крышей жили сразу несколько поколений. Сестёр могли выдать замуж с последующим переездом, а братья жениха наоборот привели бы в дом своих жён. В качестве знаков внимания молодёжь делала друг другу небольшие подарки. Парень мог подарить платок, привезти из города гостинцы, вырезать что-то из дерева, при этом показав свое мастерство. Например, жених мог сделать невесте резной валёк (инструмент для стирки, которым выбивали грязь из белья). Девушки могли с этой же целью подарить что-то сделанное или вышитое своими руками.

Среди дворян отношение к ухаживаниям было иным. Повышенное внимание не только не увеличивало привлекательность потенциальной невесты, а наоборот могло отпугнуть достойных претендентов. Обилие поклонников могло породить слухи о легкомысленности самой девушки и её родителей. Помните ситуацию с Ларисой Огудаловой, которую мать так усиленно старалась выдать замуж, что в их доме постоянно толпились мужчины? Здравомыслящие родители бдительно следили не только за нравственностью дочерей, но избегали даже возможной тени неприятных подозрений. Барышень всячески ограждали от любой информации, которая могла бы преждевременно вызвать чувственные желания. Даже читаемые книги подвергались строгой предварительной цензуре, не говоря уже о легкомысленных разговорах. Часто это создавало невестам проблемы, потому что, выйдя замуж, они имели весьма туманное представление и о собственной анатомии, и об интимной стороне жизни, которая нередко оказывалась для них неприятным сюрпризом. В отличие от крестьянок и небогатых горожанок, аристократки даже прогуляться по улице не могли в одиночестве, а делали это только в обществе родственников или прислуги. Девушки практически никуда не выезжали одни. Вести переписку с мужчиной без разрешения родителей ещё в первой половине 19 века считалось неприличным, поэтому Татьяна, отправившая любовное письмо Онегину, совершила по меркам своего времени дерзкий и возмутительный шаг. Девушка не могла в одиночестве не только отправиться в гости к мужчине, не являвшимся её близким родственником, но и принимать его в родном доме одна. По правилам этикета Пушкинской эпохи, если пришёл гость, а никого из домочадцев нет дома, или они дома, но ещё спят, барышня не могла встретить его самостоятельно. Вариант остаться тет-а-тет был моралью того времени исключён (хотя естественно, тайно и записками обменивались, и на свиданья с большими предосторожностями ходили, и даже, к ужасу родственников, из дома сбегали). Даже чтобы пригласить незнакомку на танец, мужчине нужно сначала быть представленным её родителям или сопровождающим. Обычно для этого кавалеры обращались либо к общим знакомым, либо организаторам данного мероприятия. С чего же начинался светский разговор при первом знакомстве? С вежливых фраз, иногда занимательных безделиц и не только. Обсуждение родственников было таким же обычным делом как сейчас разговоры о погоде. Если обстановка позволяла, то было абсолютно естественно, услышав имя собеседника, переспросить, а не является ли он родственником графа такой-то такойтовского, или не его ли дядюшка тотсамый тотсамский.

Довольно колоритный пример сватовства можно увидеть в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». Рассказчица со своим будущим мужем была знакома, так как они были дальними родственниками. Сватать её пришла старшая сестра жениха, и мнение невесты никто изначально не спрашивал. Папенька ответил вначале отказом, ссылаясь на слишком юный возраст невесты. Дочери он пояснил свою позицию так: жених — «человек добрый, смирный, неглупый, наружности приятной, да это и последнее дело смотреть на красоту; ежели от мужчины не шарахается лошадь, то, значит, и хорош», но его старшая сестра слишком властная и своенравная. Через какое-то время жених решил поговорить с папенькой лично, и согласие всё же было получено с четвёртой попытки, да и невеста была не такая уж юная. «Моему жениху было 34 года, мне 25 лет. Начались у нас в доме хлопоты о приданом <…> Сговор был назначен чрез несколько дней. Так как май был уже в исходе и многие из родных разъехались по деревням, то звали самых близких из тех, которые ещё не уехали, и то, однако же, было довольно». Далее перечисление самых близких, которых по современным меркам было много. «В этот вечер был молебен и потом должен был быть обмен образов: женихов, как водилось, остается у невесты, а невестин у жениха. Меня батюшка благословил большою иконой Влахернской божьей матери; ждали, что и с жениховой стороны привезут икону, и что же? Анна Александровна привезла на серебряном подносе крест с мощами. Конечно, это была святыня, но как-то странным показалось всем, что на сговор привезли крест, а не икону. Жених привез мне жемчужные браслеты, потом дарил мне часы, веера, шаль турецкую, яхонтовый перстень, осыпанный бриллиантами, и множество разных других вещей».

До объявления помолвки ухаживания ограничивались визитами в гости и посиделками со всем семейством, а также встречами при свидетелях, обменом книгами и подарками, которые бы своей ценой не вызывали неуместных толков. Находились те, кто считал и книги неудачным выбором, потому что легкомысленные романы вредят нравственности, а серьёзная литература не для женского ума. Можно было подарить необычный сувенир, привезённый из далёких краёв, лакомства, цветы. В 1830 году была опубликована книга Д. П. Ознобишина «Селам, или Язык цветов», которая особенно полюбилась молодёжи. Селам — искусство передавать чувства, используя символическое значение растений, пришло в Европу из Турции ещё в 18 веке. Однако по-настоящему популярным язык цветов стал в середине 19 века. Девушки в ответ могли также дарить милые безделушки, книги, сувениры, вещи, сделанные своими руками. Романтичным подарком считалось кольцо, сплетённое из собственных волос, или иное подобное украшение.

Интересный пример общения жениха и невесты можно увидеть в «Воспоминаниях» Екатерины Андреевы-Бальмонт. «Он приезжал очень часто к нам в качестве уже жениха. Таня приходила из своей комнаты и сидела с ним в гостиной. Ей недавно исполнилось 18 лет, она ещё училась и только что начала выезжать. <…> Только невестой она стала устраивать себе причёску. Платья её теперь шили нарядные. Я помню, в день её благословения на ней было светло-голубое кашемировое платье. На подоле три оборки, такие же, но поменьше оборки на полуоткрытых широких рукавах, а спереди, чуть ли не от шеи, насажены были голубые бантики до подола юбки. На шее коралловое ожерелье. И я представляла себе, что все невесты одеты обязательно так: в голубые платья с кораллами на шее. Жених осыпал её подарками. Каждый раз, здороваясь, он преподносил ей сверточки, которые доставал из своего цилиндра, большею частью конфекты. Меня страшно интриговало, как эти коробочки попали в его шляпу». Дорогие подарки были уместны только после помолвки. Помните эпизод в «Преступлении и наказании», когда у бедной Дуни на шее были замечены дорогие золотые часы, и её спросили, подарок ли это её жениха? Удивились, что скупой Лужин проявил неожиданную щедрость, но подарок был сделан бывшей нанимательницей, что тоже укладывалось в рамки приличия. Официальный жених уже мог подарить девушке ювелирные изделия или, например, дорогую шаль, что было особенно модно в Пушкинскую эпоху.

Также знаком внимания считались регулярные приглашения на танец. Более того, неоднократные приглашения были весьма красноречивым знаком, указывающим на серьёзность намерений, и кавалеры старались учитывать этот момент. По этой причине поведение Вронского по меркам того времени было неэтичным. «На балах он танцевал преимущественно с нею; он ездил к ним в дом. Он говорил с нею то, что обыкновенно говорят в свете, всякий вздор, но вздор, которому он невольно придавал особенный для неё смысл. Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она всё более и более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее и его чувство к ней становилось нежнее. Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он». Помимо просто обманутых надежд это подрывало репутацию девушки. Могли начаться разговоры, почему так и не было свадьбы. Поэтому более здравомыслящий папенька резонно требовал от супруги быть осмотрительнее, до возможной помолвки не выказывать Вронскому явного предпочтения и приглашать на вечера и других «тютьков». Матери это было трудно понять, потому что саму её 30 лет назад сосватала родная тётка. «Жених, о котором было всё уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тётка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение». А теперь «французский обычай», когда выбор за родителями, вроде бы устарел, а «английский», когда выбор за детьми, её пугал.

Менее легкомысленный светский человек прекрасно это всё понимал, поэтому старался быть осторожен с флиртом и знаками внимания. Опытные ловеласы обычно либо обращались к «профессионалкам», либо пытались заводить романы с замужними дамами. В этом случае не нужно было беспокоиться ни о требованиях жениться, ни о целомудрии дамы, ни о внебрачных детях, а если муж узнавал об измене, то гнев и общественное порицание обычно падали в первую очередь на неверную жену.

Свадьбы

Разумеется, на то, как праздновалась свадьба, могли влиять и материальное положение семей, и сословия, к которым они принадлежали, и местные традиции. Но были и общие черты. Если жених и невеста были православными христианами, стандартное развитие событий — сватовство, оценка и опись приданого, оглашение в церкви, где планируется венчание, три воскресенья подряд информации о грядущем событии, затем венчание.

Троекратное оглашение делалось для того, чтобы прихожане имели возможность сообщить о препятствиях к браку. Подобное правило существовало не только в России, но и в некоторых других странах, например, во Франции. Для этих же целей проводился «брачный сыск», направленный, прежде всего, на выявление близкого родства между желающими вступить в брак. Помимо кровного родства было ещё и духовное, которое тоже могло помешать. Например, вдовец не мог жениться на сестре покойной жены, а вдова выйти замуж за брата мужа, нельзя было вступить в брак с детьми своих крестных родителей, и имеющим общего крестника венчаться тоже было официально запрещено. Актёр П. А. Каратыгин в «Записках» вспоминает, как едва не сорвалась его свадьба. «Брат мой Василий уже давно был неравнодушен к Александре Михайловне Колосовой, мать которой, Евгения Ивановна, приходилась родной тёткой Любушке. Таким образом, если бы мы вступили в брак прежде брата, то без разрешения митрополита он не мог бы жениться на двоюродной сестре моей жены. Это затруднение выпало на мою долю! <…> Лишь только мы встали из-за стола, как я бросился наверх к Любушке, сообщить ей эту радостную и убийственную новость. Мы обнялись, поцеловались и горько, горько заплакали. Нам казалось тогда, что мы будем принуждены расстаться на веки!.. В тот же вечер (как теперь помню) мы должны были вместе с нею играть комедию: “Интрига через окно”. Каково нам было на сцене разыгрывать счастливых любовников, когда в действительности мы оба невыразимо страдали за нашу будущность!.. <…> Грусть наша не могла укрыться от моих отца и матери. Наконец, мы с Любушкой, признались им во взаимной нашей любви и добрые мои старики, глубоко тронутые, уговорили нас не отчаиваться. У отца моего был старинный знакомый, некто Богомолов, бывший секретарь в Синоде. Мы, с Любушкой, пошли к нему за советом: рассказали ему всё обстоятельно. Он, как человек опытный по этой части, начертил на бумаге родословные линии наши и сказал, что дело поправимое; надобно-де только подать прошение митрополиту и, разумеется, “подмазать” секретаря св. Синода. По совету Богомолова, мы принялись усердно хлопотать об этом; добрый брат, тоже обещал мне своё содействие… Но, месяца через два сыграли его свадьбу; он был счастливя, а счастье — родной брат или сестра эгоизму <…> Наступило лето 1827 года. Мы, с Богомоловым, несколько раз бивали в консистории: кланялись, просили, дарили… и, наконец, было получено от митрополита давно желанное разрешение. Нужно ли говорить, как мы были тогда счастливы!» К сожалению, семейное счастье продлилось недолго. Вскоре после рождения первенца женщина заболела чахоткой и умерла. Отсутствие родства должны были подтвердить свидетели со стороны жениха и невесты, также как и то, что они на тот момент не состоят в браке с другими лицами. Речь шла об официальном документе, и умышленное введение в заблуждение было уголовным преступлением.

Свадьба Георгия Яковлевича Седова и Веры Валерьевны Май-Маевской, Санкт-Петербург, 1910

Двоежёнство и двоемужество тоже, поэтому обман был чреват путешествием совсем не свадебным, а в места лишения свободы. Не венчали, если один из молодожёнов венчался уже три раза до этого (даже если все супруги умерли своей смертью). Если брак был заключён, то он аннулировался. В случае развода «виноватая» сторона (обычно речь шла об изменщиках) теряла право снова вступить в брак. Подобную проблему описала в своих мемуарах Е. А. Андреева-Бальмонт. Жених, известный поэт, до этого уже был женат. Он смог получить развод, а вот право на повторный брак нет. «Наконец ему посчастливилось, он случайно получил в г. Владимире документ, на котором он значился холостым. Мы воспользовались этой бумажкой и обратились к полковому священнику в Манеже о котором я слышала, что он за мзду обвенчает по каким угодно документам. Бальмонт внёс сто рублей, немалые тогда деньги, и свадьба была назначена на 25 сентября 1896 года. Но накануне этого дня наш священник играл в карты у архиерея, который, оказалось, знал мою мать. В разговоре о ней священник сообщил о том, что завтра венчает младшую дочь Наталии Михайловны Андреевой с литератором Бальмонтом. “Каким Бальмонтом?” — спросил один из партнёров, благочинный Владимирского собора. “Константином Дмитриевичем”. — “Этого не может быть: Константина Дмитриевича Бальмонта я венчал во Владимирском соборе лет семь тому назад. Или он овдовел?” На другой день рано утром наш священник вызвал меня к себе в церковь и злобно спросил, известно ли мне, что Бальмонт женат. “Был женат, но сейчас в разводе”, — сказала я. “А почему по документу он холост?” Священник был в страшной ярости. Он кричал, что не будет венчать двоежёнца, что донесёт на нас, что посадит Бальмонта на скамью подсудимых, что он уже написал моей матери. <…> К счастью, это последнее он выдумал. С большим трудом нам удалось его утихомирить, оставив ему сто рублей, о чем Бальмонт долго не мог вспоминать без возмущения. Нас этот инцидент совсем сразил, мы с Бальмонтом не знали, как дальше быть. Выручил нас мой брат, Михаил Алексеевич, с которым мы очень дружили. Он нашёл священника, который согласился обвенчать нас в деревенской церкви под Тверью». В Сибири и на Дальнем Востоке священники относились к ограничениям менее строго, поэтому там нередко могли венчаться те, кто не смог бы этого сделать на европейской части России. Местные чиновники также смотрели на это сквозь пальцы, а столичным тем более не было дела до семейной жизни сибиряков.

С 1774 года брачный возраст для невесты был 13 лет, для жениха 15, с 1830-го его повысили до 16 и 18 соответственно, но бывали случаи, когда священники венчали и более молодых, игнорируя закон. Описывая свою семью, поэт Я. П. Полонский писал: «Бабушка моя была урождённая Умская, одна из побочных дочерей графа Разумовского (какого, не знаю) <…> Одиннадцати или двенадцати лет вышла она замуж за Якова Осиповича Кафтырева, родного племянника генерал-аншефа Петра Олица, лифляндского помещика и рыцаря, в юности участвовавшего в Чесменском бою и силача необыкновенного».

Чаще всего в крестьянских семьях свадьбы играли поздней осенью или зимой, в период, когда урожай уже собран, и праздник не отвлекает от работ. Также свадьбы игрались на Красную горку после Пасхи. Во время постов и церковных праздников венчания не проводились (или только в исключительных случаях, например, если невеста вот-вот должна родить). Считалось плохой приметой устраивать свадьбу в понедельник или пятницу (несчастливые дни), тринадцатого числа, а если пожениться в мае — непременно всю жизнь придётся маяться. Корреспондент этнографического бюро князя В. Н. Тенишева оставил такое описание отношения к браку в Новгородской губернии конца 19 века: «По понятию народному брак есть такой союз, посредством которого мужчина приобретает себе рабу в лице жены. Народ убеждён, что в браке огромное участие принимает судьба, это подтверждается следующими пословицами: “Суженый урод будет у ворот”, “Суженого конём не объедешь” <…> Крестьяне большею частью вступают в брак ранее двадцати лет. При выдаче дочерей замуж наблюдается, по возможности, очередь. Родительскому разрешению и благословению при браке придается должное значение. Если нет родителей у вступающих в брак, то их заменяет старший в роду. Случаются и браки убегом или “самокрутки”; такие браки бывают потому, что родители иногда не дают своего согласия. Иногда просто ради экономии жених увозит невесту “самокруткой” с ведома родителей. Кроме лишения наследства я не знаю иных наказаний за самовольное вступление в брак. Если жених и невеста безродные, то они выбирают “посажённых” отца и мать, каждый для себя, которые их и благословляют; при этом отношения между “посажёнными” или “богоданными” родителями и их такими же детьми устанавливаются родственные». Приданое у крестьян принципиальной роли обычно не играло, важнее были здоровье, рабочие качества и доброе имя, поэтому описи могли не составляться. Но всё же, если репутация девушки была запятнана, или она имела физические недостатки, приданое старались дать более заманчивое.

Следующий важный этап — оплата церемонии венчания. Дело в том, что священники не получали жалования и фактически должны были жить подаяниями прихожан, а также могли взимать по своему усмотрению плату за требы (венчание, крещение, отпевание и иные церковные таинства). Надо заметить, что доходы священников сильно колебались в зависимости от места служения. Деревенский батюшка часто жил очень скромно, а крупный приход, особенно городской, мог стать настоящей золотой жилой. К тому же самих священников часто обирали вышестоящие «святые отцы». Многое зависело, конечно, и от жадности самих батюшек. Примечательный эпизод есть в «Записках сельского священника» А. И. Розанова. «Однажды вечером приходит ко мне дьякон и говорит: “N. N. собирается женить сына. Он богатый, но скряга страшная. Ныне осенью я собирал хлебом, он вынес мне всего только полрешетца; на праздник никогда и закусить не попросит, и рюмочки водочки не поднесёт. Я пригрозил ему. С него надобно взять побольше, чем с других; теперь только и прижать его, чтобы он помнил”.

— Сколько дают у вас за свадьбы?

— Бедный дает рубль, а богатый три; а с N. N. возьмем шесть.

— Так не годится. Мы положим со всех поровну, в роде таксы, среднее число — 2 рубля. Это вот почему: бедный не даёт и не даст никогда ничего, — за это мы ему рубль прибавим. Богатый даёт и даст всегда, — за это мы ему рубль убавим. А накладывать на N. N. против других 3 рубля — это бессовестно, я этого не сделаю.

— Так вы хотите и с N. N. взять только 2 рубля? Я не пойду и венчать, не пойдут и дьячки.

— Как знаете.

Дня через два приходят ко мне дьякон, дьячок и пономарь и говорят, что N. N. за свадьбу даёт уже 4 рубля, но что они просят 6, и чтобы я не уступал ни копейки. “Вы одни, — говорят они, — и изо всего дохода берете половину: что нам троим, то вы берете одни. Вас всего двое, а нас с женами и детьми — 18 человек. Вы — наш отец, должны заботиться и о нас и о наших детях. N. N. десять вёдер вина купит непременно, — пропьёт в десять раз больше того, чем мы просим. Кто заботится о нас? Никто, хоть сдохни с голоду. Стало быть: что можем сорвать, то и наше. Вот и Z. хочет тоже сына женить. С него уж больше 1 рубля не возьмёшь. Из этого рубля полтинник возьмёте вы, а полтинник на нас — 18 человек. Нет, уж как хотите, а мы готовы кланяться вам в ноги, пожалейте нас, не уступайте”. <…>

В это время вошёл N. N. и, ни слова не говоря, упал на колени и стал умолять взять 4 рубля за свадьбу. Насилу я уговорил его встать. Долго причт мой торговался с мужиком. Мне насилу удалось, наконец, уговорить их, чтобы одни убавили рубль, а другой прибавил рубль. Таким образом дело уладилось на 5-ти рублях». Некоторые церковнослужители брали отдельную плату за внесение соответствующей записи. Священник проводил само таинство венчания, а метрическими данными занимался пономарь, и таким образом каждый из них решал вопрос оплаты на свое усмотрение.

А. И. Розанов описывает и более предприимчивого батюшку. «Самого хозяина мы нашли на гумне. Хозяин подал нам руку, но не сошёл с места и зорко следил за рабочими. На гумне молотили на две кучи. В одной — человек 10 мужиков, в другой столько — же парней и девок. Мы постояли, посмотрели и спрашиваем: для чего молодые работают отдельно от старых?

— Это, други мои милые, женихи и невесты. У меня, кто задумает жениться, говори заранее и день отпаши мне, день откоси, день жни и день молоти. Без этого я и венчать не стану. Деньгами что с них возьмёшь, пять — шесть рублей только? А жить надо. Невесты: день сгребай сено, день жни и день молоти. Это уж ты там как знаешь, а работать иди. Порядок этот для всех у меня. А чтобы я видел, что они работают, а не жируют, — вот я отдельно их и ставлю от наёмных».

Жених-офицер должен был спросить разрешения на брак у руководства, а иногда вопрос мог подниматься на офицерском собрании. Если невесту сочтут не достойной, то потенциальному жениху нужно было либо отказаться от этой затеи, либо выйти в отставку. Недостойной офицера, а тем более служащего в гвардии, могла оказаться девица не дворянского происхождения, из скомпрометированной семьи, еврейка, актриса и т. д. Чем более привилегированный полк, тем выше требования.

Свадьбе предшествовал девичник, который в деревнях традиционно проводился в бане, а для жениха устраивался молодечник. Были обряды, в которых оплакивалась вольную жизнь девушки, вступавшей в новую жизнь, или наоборот демонстрировалась радость перед предстоящим событием. Первые чаще встречались в северных губерниях, вторые в южных. В качестве свадебного наряда использовалось всё самое лучшее и красивое, что было в гардеробе девушки, часто приготовленное задолго до появления потенциального жениха. Иногда наряд мог передаваться от матери к дочери, особенно богато украшенные головные уборы. Мода, в том числе и свадебная, среди крестьян менялась не так быстро.

Были многочисленные традиции, например, подруги могли расплести перед праздником девичью косу, заменив на прическу замужней женщины (до брака обычно носили одну косу, после свадьбы две), в качестве оберега втыкали булавки в подол свадебного наряда. Традиционно серьги в уши невесты вдевала женщина, которая уже успела удачно выйти замуж, а обувь — младший брат или другой мальчик. Иногда в чулок или обувь невеста прятала деньги, в идеале золотые монеты, чтобы в замужестве жить богато. Символом женской невинности считалась калина, поэтому её веточки и ягоды крестьяне использовали, например, для оформления блюд праздничного стола, свадебного наряда невесты, ворот её родительского дома, так же как цветы флёрдоранжа в Западной Европе. Если брак не первый, или невеста заведомо не целомудренна, такой декор не использовался. Считалось, что в день свадьбы будущие супруги не должны видеть друг друга до самого венчания, поэтому встречались уже в церкви. Жених, его посажённые родители и шафер ехали в церковь в одной карете. Они во время церемонии стояли справой стороны. Затем шафер отправлялся в дом невесты за ней самой и её сопровождающими. Они помещались слева. Жених и невеста имели по трое свидетелей. Во время таинства под ноги паре часто стелили розовый атлас, и тот, кто ступит на него первым, по народному поверью, и будет главным в семье. Также верили, что если невеста наступит на ногу жениху, то именно она будет верховодить. Один или два человека во время венчания должны были держать венец (отдельно приглашённые для каждого из будущих супругов). Если во время венчания падал венец или гасла свеча, это считалось плохой приметой, означающей скорую смерть. Чья свеча догорала первой, тот, по мнению присутствующих, умрёт раньше. На обручальных кольцах гравировали инициалы пары и дату свадьбы. На выходе из церкви гости могли осыпать молодых зерном и хмелем.

После венчания свадебная процессия обычно отправлялась в дом жениха, где ждало богатое застолье. Молодожёнов сажали в красном углу. После праздника молодых с шутками и прибаутками отправляли проводить первую брачную ночь. В сапог жениха иногда прятали плеть и деньги. В знак покорности невеста должна была снять с мужа обувь, а тот слегка ударить её плетью и вознаградить. Утром родственники спешили узнать, целомудренна ли была невеста. Если да, веселье продолжалось, если нет, то варианты могли быть разные. Некоторые семьи не афишировали это, ведь развестись из-за добрачной связи всё равно не получилось бы, а пересуды соседей были неприятны. Другие наоборот выражали разными способами свое недовольство и невесте, и её родственникам. Свадьба могла праздноваться до трёх дней, а дальше молодая жена вливалась в новую семью и работала наравне со всеми. Свадьбы мещан, особенно живущих на городских окраинах, мало чем отличались от деревенских. В качестве свадебных нарядов также выбирали самые красивые из уже имеющихся, а если шили, то такое платье, которое можно было бы позже использовать в качестве праздничного.

Один из главных страхов молодожёнов и их родственников — наведение порчи недоброжелателями. В качестве оберега для всех участников праздника иногда использовались пояски, которые обязательно должны быть не плетёными, а вязаными, с максимально большим количеством узелков. Якобы колдуны ничего не смогут сделать, пока не развяжут все эти узелки или не смогут каким-либо образом снять сам пояс. Г. И. Попов в своем исследовании приводит такие примеры: «Благодаря вере в возможность такой порчи, во многих местах до сих пор сохраняется обычай приглашать на свадьбы колдунов или тех, кто выдает себя за них, чаще всего простых любителей выпивки. Получив такое почётное приглашение и хорошо угостившись, они не только не портят молодых сами, но и предотвращаюсь порчу со стороны других. В виде предохранительной меры против такой порчи, существует обычай подпоясывать жениха сетями и обкалывать подол платья невесты иголками и булавками (Ростов, у. Ярославск. г.). В некоторых местах Брянского уезда (Орлов. губ.) молодых провожает из церкви до дому священник, с крестом в руке, при чём молодые идут в венцах.]. Порча молодых производится, большею частью, во время свадебного столованья, на различных кушаньях и напитках, но существуют для этой цели и некоторые специальные приёмы. Можно испортить молодого и сделать его неспособным к отправлению супружеских обязанностей, воткнув булавку в то место, где он, выйдя на двор, в первую брачную ночь, исполнит свою естественную надобность (Брянск. у. Орловск. г.). <…> Результатом свадебной порчи, кроме полового бессилия, является бесплодие, кликушество, “припадки”, а также физическое отвращение молодых одного к другому. “Отворожили друг от друга”, — так определяется обыкновенно этот вид порчи (Шуйск. у. Владим. г.). В противоположность половому бессилию, бывает иногда и обратного рода порча — приапизм (Белозерск. у. Новгородск. г.)». Действительно, отчего же ещё кроме порчи могут невзлюбить друг друга люди, которые до свадьбы часто знакомы толком не были и поженились по воле родителей.

В купеческих семьях женихов и невест обычно выбирали родители, которым часто с выбором помогали профессиональные свахи. Нелицеприятный портрет купеческих невест рисует в «Воспоминаниях» Е. А. Андреева-Бальмонт. «Там девочки жили отдельно от мальчиков. Очень мало кто из девочек ходил в пансион, большинство не получало никакого образования <…> Девочки невестились чуть ли не с пятнадцати лет и думали только о нарядах и женихах, которых для них выбирали родители через свах. А родители руководились в выборе жениха солидностью семьи и главным образом его состоянием. Девушки выходили замуж, не зная своих будущих мужей, мечтая только о нарядах и выездах, ни о чём не задумываясь, никуда не стремясь. Барышень одевали богато и безвкусно, делали им прически, завивали челки, они манерничали, говорили в нос, закатывали глаза. У себя в комнате они всегда что-нибудь жевали — “бесперечь”, как говорила наша няня, грызли орешки, семечки, пили квас, лимонад, валялись на постелях одетые, сняв только корсет, командовали девчонками, прислуживающими им». Купеческие дочки славились любовью к нарядам, соседствующей с отсутствием вкуса, ярким и неумелым макияжем, дородностью. Подобная невеста изображена на картине Федотова «Сватовство майора», которую многие сочли меткой карикатурой.

Свадьба купца Тупикова

Вот как в книге «Из жизни торговой Москвы» описывает заключение брака в купеческой среде И. А. Слонов: «В семидесятых годах, купеческие свадьбы справлялись с большой помпой и сопровождались различными обрядами. Обыкновенно дело начиналось смотринами: в дом к невесте приезжал жених с родителями и свахой; разумеется, при этом как невеста, так и жених чувствовали себя неловко, часто не зная, о чём начать разговор. <…> За смотринами в скором времени следовал сговор, то есть коммерческая сделка относительно денег и приданого. Если у родителей жениха и невесты почему-либо дело не ладилось, тогда на выручку являлась сваха и, с ловкостью опытного дипломата, мирила торговавшихся отцов и таким образом быстро налаживала дело. Затем устраивался девичник, на него в числе гостей собирались подруги невесты, которые пели свадебные песни, за что жених оделял их подарками и конфетами. За несколько дней до свадьбы к невесте приезжал жених с родителями и свахой для принятия приданого; последнее для этих целей развешивалось на верёвочках в парадных комнатах <…> По окончании смотра приданое снимали с верёвок, укладывали в деревянные сундуки, обитые жестью, запирали большими висячими замками и отправляли к жениху. В это время подруги невесты запирали ворота на замок, ключ брали к себе и требовали “выкупа” у жениха, последний дарил девушкам 50-100 рублей, и они отдавали ему ключ». Везли приданое часто в роскошных экипажах, чтобы всем было понятно, какой это ценный груз. В ещё более роскошной золочёной карете, вызывавшей массу злых шуток о дурновкусии, везли невесту в церковь. После венчания свадебный кортеж традиционно ехал другой дорогой. Существовало поверье, что, если проехать тем же маршрутом, пару якобы могут сглазить. Далее следовал максимально пышный праздник в доме жениха, часто с оркестром и большим количеством алкоголя. На следующий день молодожёны осматривали присланные дары, среди которых особенно ценилась серебряная посуда. А дальше «молодые надевали парадные костюмы, садились в карету и ехали с визитом ко всем женатым гостям, бывшим на их свадебном балу. В каждом доме их угощали вином, фруктами, конфетами, чаем и проч. Сделав 15–20 визитов, молодые поздно вечером возвращались домой усталые и с отравленными желудками от разных угощений. Такие визиты иногда продолжались два-три дня. В настоящее время купеческие свадьбы устраиваются более просто, почти без всяких обрядов: сторгуются, венчаются, выпивают шампанского и тотчас уезжают за границу; оттуда вскоре возвращаются, разводятся и разъезжаются». Книга Слонова была опубликована в 1914 году. К концу 19 века свадьбы многих богатых купцов ничем не отличались от свадеб аристократов в плане изысканности нарядов и уровня организации мероприятия (к тому же многие аристократы успели к этому времени разориться и сами не могли с ними тягаться, но это уже другая история). В крупных городах стало модным праздновать свадьбы в дорогих ресторанах. Довольно часто состоятельные невесты использовали два платья. Одно, более закрытое, для венчания, а второе, более открытое и эффектное, для дальнейшего праздника. Если давался бал, то второе платье было бальным.

В аристократических семьях также долгое время воля родителей имела решающее значение, и жених руки просил сначала у папеньки, а потом уже они оба могли поинтересоваться мнением самой невесты. Чтобы не вышло конфуза с отказом, обычно пытались узнать позицию родителей заранее во время неформального общения, или подговаривали спросить между делом мнение о женихе кого-то из общих друзей. Вот как описывается свадьба конца 18 века в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки»: «По Татищевым батюшке приходился мой жених правнучатым братом и был мне, следовательно, дядей. По нашим понятиям о родстве думали, что нужно архиерейское разрешение: жених ездил — не умею сказать — к викарию ли, или к самому митрополиту, и когда он объяснил, в чём дело, то ему сказали, что препятствия к браку нет и разрешения не требуется. Батюшка жаловал мне в приданое по сговорной записи: 200 душ крестьян в Новгородской губернии, в Череповском уезде, и приданого на двадцать пять тысяч рублей серебром. В том числе были бриллиантовые серьги в 1500 р.; нахт-тиш (то есть туалет) серебряный 34 в 1000 р., столовое и чайное серебро, из кармана на булавки 2500 р. <…> Подвенечное платье у меня было белое глазетовое, стоило 250 р.; волосы, конечно, напудрены и венок из красных розанов — так тогда было принято, а это уже гораздо после стали венчать в белых венках из флёрдоранж. Батюшке угодно было, чтобы свадебный обед был у него в доме». Под формулировкой «на булавки» имеется в виду сумма, выделенная лично в руки невесте для её текущих расходов. Свадьбу обычно праздновали в доме жениха. В доме родителей невесты отмечали чаще всего в двух случаях — если жених не местный, или если её родственники богаче и не хотят обременять мужа расходами.

Приготовления невесты к празднику в дворянских семьях часто сопровождалось теми же ритуалами, что и в крестьянских. Счастливые в браки женщины, вдевавшие серьги, деньги в чулках, булавки, воткнутые в подол и т. д. Разве что простыни и рубашки после первой брачной ночи не демонстрировали. Из воспоминаний А. М. Достоевского: «В этот день жениху не полагалось быть у невесты, и всё утро прошло в приготовлениях. Бабушка Ольга Яковлевна неоднократно внушала сестре Вареньке, чтобы она после благословения её образом, вставая из-за стола, не забыла дёрнуть скатерть… Это служило ручательством (по русской примете) тому, что другая девица-невеста (ежели таковая имеется в доме) долго без жениха не засидится дома. Но вот вскоре, по тому же обычаю, велели мне обуть сестру к венцу, положив в каждый чулок по червонцу, чтобы невеста венчалась, стоя на золоте. Наконец, когда все обряды были закончены, невесту, совершенно одетую, уже в фате, благословили хозяева дома, то есть дядя Александр Алексеевич и тётка Александра Фёдоровна. Вслед за благословением невесту посадили на диван за круглый стол, накрытый белой скатертью, на котором поставили образ и хлеб, коими сейчас благословляли. Более на диван не садился никто, и дядя и тётя сели на креслах близ дивана, и все прочие присутствующие тоже сели на стулья и кресла. Это сидение продолжалось минуты 2–3, после чего невеста приподнялась и от усердия так дёрнула белую скатерть, что только массивность её (стол был громадный) удержала от падения. Бабушка Ольга Яковлевна осталась довольною».

На следующий день после праздника молодожёны также разбирали подарки и отправлялись с многочисленными визитами, а затем в свадебное путешествие (или к месту службы, если жених — офицер).

Интересное описание свадьбы старшей сестры есть в уже упомянутых «Воспоминаниях» Андреевой-Бальмонт. «Свадьба Тани происходила на даче 1 июля, венчание в Москве, в нашем приходе в Брюсовском переулке. Мы ехали туда и назад в открытых колясках. На даче обер-пастор Дикгоф венчал молодых по лютеранскому обряду. Очень занимательны были для нас приготовления к этому торжеству. Наша большая классная была устлана коврами, со стен свешивались зеленые гирлянды, всюду стояли букеты цветов. <…> Я присутствовала при одевании невесты к венцу. Её причесывал парикмахер Агапов, приехавший из Москвы, и я удостоилась чести держать шпильки, которые Агапов брал у меня из рук, чтобы прикалывать восковые цветы флёрдоранжа и подвенечную фату. Моя роль на свадьбе этим и ограничилась. Я очень завидовала Мише, который нёс икону на руках впереди невесты, сел с Таней в нарядную, обитую внутри белым шёлком, карету и в церковь вошёл впереди всех. Но он не сумел даже положить икону на аналой, он был слишком мал ростом. Как бы я всё это ловко проделала! Но я не мальчик. <…> Самое большое впечатление на меня произвел длинный шлейф Таниного подвенечного белого атласного платья. Его нес как паж шафер в одной руке, другой придерживая венец, когда в церкви Таня обходила вокруг аналоя. Мне казалось, что этот длинный, длинный шлейф был самым главным, был тем, что превратило Таню из девочки, бегающей ещё вчера с нами в короткой юбке, в даму. <…> На свадьбе Тани гостей было много: все наши родные и много знакомых жениха. Обед был длинный, но очень весёлый (по сравнению с поминальными обедами прошлого лета). Один дядя матери, очень приятный и ласковый старик, болтал за столом без умолку, произносил речи, путаясь в словах, сам над собой смеялся, чокался с нами, детьми, и нарушал строгий этикет нашего дома, что нам, конечно, очень нравилось. Под конец обеда он встал из-за стола, поставил себе на голову бокал с шампанским, потом, подойдя к молодым, выпил его, бросил под ноги молодым и закричал во всё горло «горько», повторяя “горько” до тех пор, пока Таня и Иван Карлович, краснея и конфузясь, не поцеловались <…> Вечером Таня уехала с мужем к себе, в свой новый дом. Это была квартира на Тверской, в небольшом особнячке, её сняла для молодых мать».

Со временем мнение самих женихов и невест приобретало большее значение, всё чаще кандидатов родителям предлагали сами дети, а родители либо одобряли, либо нет. Но мнение родителей по-прежнему многое значило. Бывали и случаи побегов из дома. В этой ситуации у родителей было два пути. Наказать за своеволие, чаще всего лишив наследства. Либо смириться и, опасаясь скандала, сделать вид, что согласие родителей до свадьбы всё же было получено. Подобная ситуация случилась в семье Пушкиных. Сын сестры поэта вспоминал: «Формальное предложение отца моего, Павлищева, встретило со стороны родителей Ольги Сергеевны Пушкиной решительный отказ, несмотря на красноречие Александра Сергеевича, Василия Львовича и Жуковского; Сергей Львович замахал руками, затопал ногами — и Бог весть почему — даже расплакался, а Надежда Осиповна распорядилась весьма решительно: она приказала не пускать отца моего на порог. Этого мало: когда, две недели спустя, Надежда Осиповна увидела на бале отца, то запретила дочери с ним танцевать. Во время одной из фигур котильона отец сделал с нею тура два. Об этом доложили Надежде Осиповне, забавлявшейся картами в соседней комнате. Та в негодовании выбежала и в присутствии общества, далеко не малочисленного, не задумалась толкнуть свою тридцатилетнюю дочь. Мать моя упала в обморок. Чаша переполнилась; Ольга Сергеевна не стерпела такой глубоко оскорбительной выходки и написала на другой же день моему отцу, что она согласна венчаться, никого не спрашивая. Это случилось во вторник, 24 января 1828 г., а на следующий день, 25 числа, в среду, в час пополуночи, Ольга Сергеевна тихонько вышла из дома; у ворот её ждал мой отец; они сели в сани, помчались в церковь святой Троицы Измайловского полка и обвенчались в присутствии четырёх свидетелей — друзей жениха. После венца отец отвёз супругу к родителям, а сам отправился на свою холостую квартиру. Рано утром Ольга Сергеевна послала за своим братом Александром Сергеевичем, жившим особо, в Демутовой гостинице. Он тотчас приехал и, после трёхчасовых переговоров с Надеждой Осиповной и Сергеем Львовичем, послал за моим отцом. Новобрачные упали к ногам родителей и получили прощение. Однако Надежда Осиповна до самой кончины своей относилась недружелюбно к зятю».

Если в повторный брак вступали вдовы и вдовцы, обычно праздник был намного скромнее, и многие ритуалы не соблюдались. Особенно это было характерно для сельских жителей. Вдовцы на сельском брачном рынке считались «неликвидным товаром» по целому букету причин. Во-первых, они часто были уже не молоды, во-вторых, у них, как правило, уже имелись дети, которых мачехи рассматривали как лишние рты. Мужчины же старались жениться как можно скорее, чтобы вернуть в дом налаженный быт и рабочие руки. Некоторые даже не ждали конца сорокадневного траура и сразу начинали искать неприхотливую невесту. Таковые обычно находились среди сирот, девушек с запятнанной репутацией или физическими недостатками.

Если жених и невеста не православные, то свадебная церемония проводилась согласно обычаям их веры. Так, например, мусульманин мог официально иметь четыре жены, а лютеранин — нет. Из-за особенностей законодательства религиозная принадлежность фиксировалась в официальных документах, и сменить веру было трудно (а в некоторых случаях невозможно). Был и другой нюанс: помимо православных христиан «терпимыми» (то есть признаваемыми государством) считались католики, протестанты/ лютеране, мусульмане, буддисты и иудеи. Староверы долгое время были вне закона, как и некоторые другие конфессии. Браки «раскольников» по указу Николая I в России не признавались, а дети числились незаконнорожденными. Отменили дискриминационный закон только в 1878 году. Были ограничения на браки между лицами разного вероисповедания. Например, всем христианам запрещено было вступать в брак с не христианами. В виде исключения лютеранам разрешили брачные союзы с мусульманами и иудеями при условии, что венчание пройдёт в церкви, дети будут воспитываться в христианской вере, а муж откажется от многоженства. Православные христиане могли венчаться с представителями других христианских конфессий только при условии, что иноверцы обязуются «не совращать от православия» вторую половину, и дети также должны были воспитываться в православных традициях.

О приданом и бесприданницах

Материальная сторона и сейчас для некоторых одна из решающих, а пару столетий назад этого и не скрывали. Поинтересоваться, сколько денег у жениха, или насколько богат и щедр папенька невесты, было нормой.

Как всегда, многое зависело от социального статуса семьи невесты. У крестьян главными качествами невесты были её трудолюбие, крепкое здоровье и хорошая репутация среди односельчан. Поэтому приданое, как правило, ограничивалось прялкой, одеждой и бытовыми предметами. Как пишет бытописательница О. П. Тянь-Шаньская, «прежде за невестой никогда не брали денег. Брали за неё одежду: холсты, две-пять понёв, четыре-шесть рубах, один или два ситцевых сарафана, постель и т. д. Хотя вообще на приданое смотрели мало, обращая главным образом внимание на здоровье и способность к работе. Теперь же за невестой берут деньги (рублей 5-10), особенно если она отличается каким-нибудь недостатком». У небогатых мещан быт и нравы были схожи с крестьянскими, поэтому приданое было примерно такое же. Интереснее дело обстояло с семействами купеческими и дворянскими.

Василий Пукирев «Приём приданого в купеческий семье» (1870-е)

Приданое у людей состоятельных состояло как из бытовых предметов, так и чего-то более существенного. К первому относилось нательное и постельное бельё, сорочки, одежда, скатерти, иногда мебель и т. д. После официальной помолвки составлялась подробная опись приданого с указанием каждого предмета и его ориентировочной цены. С учётом того, что хорошая одежда стоила дорого, итоговая сумма могла быть внушительной. Накануне свадьбы всё это торжественно привозилось в дом жениха, а там проводилась сверка со списком. Девушки небогатые шили и вышивали приданое сами, барышни из более обеспеченных семей предпочитали просто купить готовое или заказать. Со временем сундуки с бельём и одеждой стали просто данью традиции, которую, тем не менее, соблюдали многие. Интересный пример можно встретить в «Повести о сестре» М. А. Осоргина: «На наволочках был вышиты гладью её буквы — по девической фамилии, — хотя я знал, что приданого ей мама не заготовила. Лиза вышла замуж внезапно и не из дому. Очевидно, всё это было сделано самой Лизой после, но по правилам хорошего быта».

Среди аристократов (и пытающихся на них ориентироваться) платья да перины были делом вторичным. Мода менялась всё быстрее, фигуры женщин, к сожалению, тоже, поэтому молодожёны предпочитали деньги и недвижимость. Из 58 сохранившихся списков приданого, зарегистрированных в 1751–1868 гг. во Владимире, Кашине, Тамбове, Курске и Сызрани, 26 (45 %) включали в себя небольшое количество земли, а ещё 32 (55 %) состояли в разных пропорциях из вещей, денег, дворовых людей. В Москве и Петербурге приданое часто было щедрее. Известный живописец В. А. Тропинин был крепостным и ещё ребёнком достался помещику И. И. Моркову в качестве приданого жены. Родители А. Т. Болотова, известного мемуариста 18 века, не могли проявить большую щедрость, поэтому этот фактор нужно было учесть при выборе жениха для его старшей сестры. «Мы не успели полгода прожить в сём городе, как начали уже многие за сестру свататься; хороший её нрав и несвоевольное, а порядочное воспитание, какое имела она в доме родителей моих, делали её завидною невестой, и она была во всём уезде знаема. В самое сие время случилось приехать в сей уезд одному тутошнему молодому и богатому дворянину; он выпросился из полку на короткое время, чтоб побывать в доме, в котором не был почти ни однажды после смерти отца своего. Не успел он приехать, как родственники начали его принуждать, чтоб он женился, и предлагали в невесты сестру мою. Они представляли ему, что хотя сестра моя небогата, но дочь хороших родителей и имеет нрав изрядный; а более всего хотелось им, чтоб она поправила его состояние и хозяйство, которое по молодости его и по долговременной отлучке очень расстроено и упущено было. Таковые представления убедили наконец сего молодого дворянина; он согласился на их желание и начал искать случая видеть сестру мою. Он скоро его нашёл, и она ему понравилась, и для того начал тотчас сватание, не требуя никакого приданого. Легко можно заключить, что таковое предложение не могло противно быть отцу моему; он хотя и находил некоторые затруднения в рассуждении низкого чина, в котором сей молодой дворянин, служа в рижском гарнизоне, находился, а паче того в рассуждении некоторых повествований о его тамошней жизни, однако первое почитал не за великую важность, а последнему верил и не верил, ибо знал, что никакое сватание без опорочиваниев не проходит. Да хотя бы всё сказанное и справедливо было, так можно было приписывать то молодости, почему и надеялся его исправить, переведя его в свой полк и имея всегда при себе, и для того без труда на требование его согласился. Таким образом просватана, сговорена и выдана была сестра моя замуж. Свадьба была тут же в городе, где зять мой имел у себя небольшой каменный дом. Сие происходило в августе месяце 1744 года, и отец мой в своей надежде не обманулся: он получил себе достойного зятя и был сим случаем доволен. Одним словом, сестра моя замужеством своим была счастлива и получила мужа, который был неглуп, хорошего нрава, имел чем жить, а что всего лучше, любил её как надобно, и она не могла ни в чём на него жаловаться. Мы дали за нею небольшое приданое, которое состояло только в нескольких семьях людей и в нескольких стах наличных денег, ибо деревень имел зять мой и своих довольно, почему не столько приданое, сколько человек был ему нужен». Другую сестру автора тоже вскоре выдали замуж по аналогичному принципу. Обе они своей семейной жизнью были удовлетворены.

Большая часть браков в купеческой среде была по расчёту, чтобы укрепить деловые связи, объединить капиталы. Детей во многих случаях и не спрашивали. Примечательна история купца А. И. Абрикосова. Его дед, получивший свободу крепостной, начал производство кондитерских изделий, но уже при отце когда-то успешное дело пришло в упадок, семья разорилась. Предприимчивый и целеустремленный Абрикосов попытался наладить свое производство, и для его развития ему нужен был капитал. В качестве приданого своей жены Агриппины, которая была дочерью крупного фабриката Мусатого, он получил 5000 рублей. Пара счастливо прожила 52 года, у них было 22 ребёнка, 17 из которых дожили до старости. Кондитерская фабрика существует и теперь (сейчас Бабаевская). Нередко бедный дворянин пытался жениться на дочери богатого купца, фабриканта. Это иногда в шутку называли «позолотить герб». Отношение к таким бракам было двойственное. Аристократы считали это «снижением планки». Некоторым купцам такое родство льстило, а некоторые наоборот считали такой брак безответственным шагом. Все понимали, что кроме титула у жениха ничего нет.

Приданое после заключения брака оставалось в руках жены. Муж мог распоряжаться им только с её личного согласия. Тайно от супруги промотать её добро или пустить на погашение собственных долгов было нельзя. Муж и жена официально числились разными хозяйствующими субъектами. Однако доходы от приданого (например, с имения, или проценты по банковским вкладам) были совместно нажитым имуществом и делились пополам. Приданое в некоторых случаях могли изъять за долги того, кто его дал. Например, если богатый папенька наплодил долгов и развёл руками, мол, нет у меня ничего. Если жена зачахла бездетной во цвете лет, то её родня могла потребовать от семьи жениха приданое вернуть. Перина из супружеской спальни или бельё вряд ли бы стали предметом спора, а деньги или имения могли стать поводом для тяжб. Такие иски в суды поступали, и обычно родители их выигрывали.

Курьёзный пример неудачного брака по расчёту можно встретить в мемуарах А. М. Фадеева. «Разборчивая невеста» Е. В. Кожина (в девичестве Долгорукова) была известна своей скупостью, и слава эта выходила далеко за пределы её родной Пензы. Она стала героиней множества баек и анекдотов. «Екатерина Васильевна Кожина, воспитанница Смольного монастыря и бездетная вдова, женщина умная, но несколько причудливая и неподатливая. Её состояние было несравненно в лучшем положении, нежели у братьев и матери, но зато расчётливость её, или даже скупость, составляя отличительную черту её характера, служила источником многих курьёзных анекдотов, вероятно, до сих пор памятных в Пензе. <…> У неё был в Москве дом, на Пречистенке, и понадобилось перекрасить крышу. Кожиной хотелось выкрасить крышу особенной минеральной краскою, фабрикуемой из каких-то камней, довольно ценных. В то время в Москве проживал один горный генерал, старый холостяк, имевший большую коллекцию именно таких камней, вывезенных им из Сибири. Кожина об этом узнала, познакомилась с ним и принялась так его заискивать и ухаживать за ним, что генерал, прельщённый её любезностью и слухами о её богатстве, не замедлил предложить ей руку и сердце. Екатерина Васильевна, не давая ему решительного ответа, начала ему беспрестанно толковать о своей будто бы страсти к минералам, желании составить коллекцию, особенном влечении к таким-то камням и как была бы счастлива, если бы могла их приобрести в большом количестве. Генерал дорожил своими камнями, но чтобы вынудит скорее согласие на своё предложение, рассчитывая, что после свадьбы камни от него не уйдут, составят их общее достояние, и он опять их приберет к рукам, с готовностью поспешил ей преподнести всё собрание своих минералов. Екатерина Васильевна приняла их очень благосклонно, выразила своё большое удовольствие, но в тот же день отказала генералу и, немедленно распорядившись об обращении камней в краску, выкрасила ими крышу своего дома и уехала в Пензу. <…> Замужество её уже не в молодых годах произошло единственно из расчёта, в котором она горько ошиблась.

Старый помещик Кожин слыл за богатого человека, жил роскошно давал балы, пиры, держал свой оркестр музыки, домашний театр с трупною из крепостных людей, увеселял и удивлял губернскую публику своей широкой жизнью, которая ввела в заблуждение и нашу тётушку, составившую себе преувеличенное понятие о его состоянии. Вследствие этого заблуждения случился неожиданный результат: княжна Екатерина Васильевна Долгорукая, пожелала присоединить богатства помещика Кожина к своему, хотя не особенному, но довольно кругленькому имуществу. Кожин же, расстроив совершенно свои дела, разорённый. — чего никто не подозревал, — считая княжну Екатерину Васильевну скупой, богатой женщиной, гораздо богаче нежели она была в действительности, Ждал её состоянием поправить своё. Так они и поженились, с строжайшим условием с её стороны, жить на разных половинах и абсолютно в братских отношениях; это, в их пожилом возрасте, не могло конечно составить особенной жертвы. Кожин оказался почти без всяких средств, а супруга, разумеется, не дала ему ни копейки для поправления оных. Последовало обоюдное разочарование. Но, как дама с характером и энергией, она не упала духом и немедленно приняла решительные меры: разогнала музыкантов и актёров, уничтожила всю роскошную обстановку его прежней жизни, прекратила безвозвратно все увеселительные проделки, прибрала к рукам всё, что было возможно и главнейшим образом его самого. Затем, Кожин, недолго насладившись счастием супружеской жизни, поспешил оставить её вдовой, о чём она нисколько не горевала». При жизни Кожина не раз обещала оставить накопленные за долгие годы богатства родной племяннице Е. П. Фадеевой, супруге автора данных мемуаров. Однако, мелочно беспокоясь о том, как не переплатить за конфеты или ремонт тротуара, она не потрудилась написать завещание и по этому случаю составить хотя бы опись своего имущества. Когда сумасбродная старушка скоропостижно скончалась, родственники смогли приехать только через несколько дней. За это время почти всё было разграблено, и вернуть похищенное не удалось. Уцелели только стены дома, да сундуки с костюмами, оставшимися от разогнанного театра почившего супруга.

А что делать бесприданницам? Варианты были разные и во многом зависели от социального статуса и амбиций невесты. Для крестьянки или мещанки вопрос приданого был не принципиален. Девушка могла выйти замуж за такого же бедного парня и жить с ним долго и счастливо. Или не счастливо. Если барышня из более привилегированных сословий, то всё было сложнее. Мужчина того времени мог позволить себе жениться на девушке явно ниже себя по социальному статусу. По крайней мере, если речь шла о зрелом мужчине, которому родители уже не могли что-либо запретить или грозить лишением наследства. Женщине выходить замуж за мужчину ниже себя по социальному статусу считалось позором. Лариса Огудалова страдала не из-за того, что не могла выйти замуж в принципе, а потому что была не интересна женихам того круга, на который рассчитывала если не она сама, так её мать. Карандышев — хоть бедный дворянин, у него даже деревня имелась. «Когда перемежка случалась, никого из богатых женихов в виду не было, так и его придерживали».

Вариантов для бесприданницы благородного происхождения было мало. Можно было всё же попробовать снизить планку. Пойти по скользкой дорожке и стать содержанкой, как той же Ларисе предлагал купец Кнуров. Остаться старой девой, что тоже весьма печально. Не спешить и подождать, рассчитывая на удачу, особенно если девушка привлекательна. С одной стороны — риск остаться старой девой, с другой — иногда такой подход давал результат. Наталья Гончарова по факту тоже была бесприданница, и «солнце русской поэзии» стало для её семьи отличным вариантом. Более того, он сам из своего кармана дал ей 11 000 рублей приданого, а потом фактически содержал её сестер.

Ценность невесты на брачном рынке могли поднять красота и обаяние, хорошее образование, аристократическое происхождение. Понимающие это родители начали вкладывать деньги не в вышитые рубашки и подушки, а в обучение, старались отдать дочь в хорошую гимназию или пансион. Правда, это привело к тому, что образованных девиц к концу века стало много, и ценность самого образования снизилась, или, вернее, среди благородных семейств оно стало нормой, а не преимуществом. Образованная и красивая аристократка могла бы заинтересовать «нувориша», который выбился из бедноты, и которому такая жена тешила бы самолюбие.

Когда брак бракованный. Измены и разводы

Официально общественная мораль ратовала за верность до гроба, а развестись было очень сложно, как и в большинстве европейских государств. Но был нюанс, существенно отличавший Россию от многих других стран — более прогрессивное брачное законодательство. В той же Викторианской Англии женщина могла иметь собственностью, но часто не могла ей распоряжаться. У девушки опекуном обычно выступал отец или другой родственник, в браке её собственность автоматически переходила под контроль мужа, и на практике он мог распоряжаться ей по своему усмотрению. Самостоятельной была только вдова до вступления в новый брак. На этом основаны сюжеты многих английских произведений того времени, в том числе детективов. В России супруги были разными хозяйствующими субъектами, поэтому жена могла самостоятельно владеть собственностью, распоряжаться наследством, получить что-либо в дар. Жена Кисы Воробьянинова, чьё состояние тот промотал, на практике спокойно могла показать ему кукиш. В случае выявленной супружеской неверности события могли разворачиваться по разным сценариям.

В крестьянской среде всё было консервативно и патриархально. Неверную жену муж поколачивал, мог выгнать из дома, родственники её третировали, земляки пальцем осуждали. Любовнику могло тоже иногда достаться, но градус общественного порицания по отношению к мужчинам был ниже. Разводились крайне редко, потому что, во-первых, это было слишком дорого и хлопотно, во-вторых, жена была ещё и рабочими руками. К тому же довольно часто любовником мог оказаться кто-то из родственников, ведь жили крестьяне большими семьями под одной крышей, и такое мрачное явление как снохачество никого не удивляло. Особенно если муж работал в городе, где он тоже мог найти временную подругу жизни. Солдатки и вовсе жили без мужей годами. Примерно тоже было и с небогатыми горожанами.

В купеческой среде женихов или невест обычно выбирал глава семьи исходя из своих личных финансовых интересов и амбиций. Мнение отпрысков обычно особо не спрашивали, поэтому брак был лотереей. Также глава семьи единолично держал все финансовые дела в своих руках. В том числе по этой причине после его смерти дети-правопреемники часто шалели от свалившихся на них денег и свободы, начинали пускаться во все тяжкие и совершать нелепые траты, эпатируя общественность. К тому же во многих купеческих семьях не слишком заботились о воспитании и образовании дочерей, поэтому жёны в итоге сидели дома, занимались хозяйством, гоняли чаи со сладостями, чем портили и зубы, и фигуру. Толстая купчиха с чёрными зубами и одетая дорого, но безвкусно — клише для современников. В этом случае завести себе содержанку для купца было обычное дело, особенно хорошенькую и элегантную актрису, даму сомнительных занятий или даже бедную красавицу из благородного семейства. Подобный персонаж — купец Кнуров — пытался купить «бесприданницу» Ларису Огудалову. Купеческие жёны изменяли редко, и в этом случае возникала дилемма. С одной стороны, изменщицу надо бы выгнать с позором из дома, а выгонишь — привлечешь внимание других купцов, опять же удар по собственному авторитету. Скорее всего, жену ждали тумаки и дальнейшее обитание под бдительным надзором многочисленной родни мужа.

Как и среди купцов, среди дворян был высок процент браков по расчёту. В итоге измены не были редкостью, особенно среди мужчин. Кто-то, как брат Анны Карениной, вступал в связь с прислугой или гувернанткой, кто-то заводил содержанку. Поход в публичный дом тем более предосудительным не считался. Женщины тоже изменяли, и отношение к этому было лицемерное. Вопрос был не только в том, что жена не верна, хуже, если внебрачная связь происходила открыто. Тогда страдала честь супруга. К тому, что человек имел тайную связь, относились лояльнее.

Если супруги всё же не пришли к согласию, они обычно просто разъезжались. Жена получала денежное содержание и жила отдельно, и муж мог вести образ холостяка. Как, например, Пьер и Элен Безуховы. Намного хуже отношение было к разводам. Это было пятном для репутации всей семьи. Мужу развод затруднял продвижение по карьерной лестнице. Жену могли перестать принимать в обществе. Ту же Анну Каренину заклеймили позором в большей степени за уход от мужа и открытое сожительство с любовником. Если бы у неё было сразу несколько воздыхателей, с которыми она встречалась тайно, проблем у неё было бы намного меньше, и она осталась бы вполне «рукопожатной». Мать Вронского «была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету», но всё равно пользовалась уважением.

Вопросом разводов занимались власти церковные, а раздельного проживания — гражданские, одно время даже знаменитое III отделение. Вопрос раздельного проживания был важен с юридической точки зрения ещё и потому, что жёны обычно не имели собственных паспортов, а их данные были вписаны в паспорт мужа. Паспорт тогда был не обязателен при постоянном пребывании в родных краях, а являлся, скорее, разрешением на легальное перемещение по стране. Из-за этого при отсутствии собственного паспорта женщине было сложно переехать в другой регион, а выехать за границу тем более невозможно. Ревнивый супруг мог обратиться в полицию, и беглянку бы арестовали и вернули назад. Случалось, что муж мешал бросившей его жене найти работу для самостоятельной жизни, например, заявляясь к работодателям и устраивая скандалы. Если речь шла о работе прислугой, то часто хозяева, чтобы избежать пересудов, предпочитали отказываться от услуг этой женщины. Иногда жертвам такой травли приходилось откупаться.

При Александре I отношение к размолвкам и разводам было либеральнее. Были и примечательные случаи, например история с проигранной в карты графу Разумовскому женой князя Голицына. Заядлый картёжник Николай Голицын наплодил массу карточных долгов и во время очередной игры с приятелем Львом Разумовским поставил на кон собственную супругу. Жена Елизавета переехала в дом выигравшего и жила с ним счастливо, но их союз общество не признавало, и пришлось ждать смерти официального супруга. В «Рассказах бабушки» Д. Д. Благово описано, как долгожданное общественное признание случилось во время бала. «На конце царского стола сидела графиня Разумовская Марья Григорьевна, урожденная княжна Вяземская. Она была сперва за князем Александром Николаевичем Голицыным, потом его оставила и при его жизни вышла за графа Льва Кирилловича Разумовского, и пока её первый муж был жив, брак её с Разумовским не был признаваем. Голицын умер или в 1817 или в этом же 1818 году. За ужином государь обратился к ней с каким-то вопросом, она отвечала, и потом, слышу, она спрашивает вполголоса у своей соседки по-французски:

— Вы слышали, что государь меня назвал графинею?

— Да, как же…

— Вы хорошо слышали?

— Конечно, Боже мой, слышала…

— Так он меня назвал графинею? Ах, слава Богу, слава Богу…

Это потому так порадовало Разумовскую, что её брак был, стало быть, признан по смерти её первого мужа».

Брак однозначно аннулировали с сумасшедшими, близким родственниками, уже женатым или замужней, а также лицами, уже вступавшими в брак 3 раза до этого. За четвертый брак или двоеженство могли даже в тюрьму посадить. Для официального развода было несколько уважительных поводов. Самый частый — измена. Реже из-за осуждения его или её к наказанию в виде лишения прав состояния (так теоретически могли при желании развестись жёны декабристов). Но если жена поехала за мужем на каторгу, то после этого развестись она уже не могла, выбор был сделан. Также можно было получить развод, если партнёр безвестно отсутствует 5 лет. Но в этом случае возникала проблема — надо доказать, что он(а) не просто отсутствует, а именно безвестно. Для этого нужно было послать запросы во все губернии страны и получить ответ, что этого человека там нет. Ответ был действителен в течении года. Маловероятно, что кто-то регулярно в течении 5 лет отправлял бы такие запросы, да и отвечать бюрократы не спешили.

Ещё один вариант — доказать, что супруг(а) не был способен исполнять супружеский долг до брака или не исполнял его в течении трёх лет после свадьбы. Доказать это тоже было сложно, разве что если жена все эти 3 года оставалась невинна, или муж имел явную врожденную патологию. Такой случай был, например, с дочерью Александра III Ольгой, выданной замуж за принца Ольденбургского, который был геем и ни разу не исполнил супружеских обязанностей. Добиться развода, чтобы выйти замуж за любимого человека она смогла только через 15 лет.

Измену также требовалось доказать. Для этого нужно было застигнуть вторую половину на месте преступления, да ещё и при паре свидетелей. Застиг(ла) без свидетелей — не считается. Любовные письма или слухи могли быть дополнительными уликами, но на полноценное доказательство не тянули. Доказательством служило наличие внебрачных детей, которые были официально внесены в метрические акты. Но неверный супруг вряд ли стал бы записывать внебрачных детей на своё имя, да и жена вряд ли бы рискнула предаваться любовным утехам там, где муж её легко бы застал её за этим занятием. Самое интересное, что признательные показания самих изменяющих доказательствами тоже не считались. Нельзя было прийти и сказать «я изменяю, избавьте мою жену от такого развратника». После доказанной измены и развода пострадавшая сторона могла снова вступить в брак, а изменившая — нет. Муж Анны Карениной в начале был готов пойти ей на встречу и развестись, взяв вину на себя. Но вместо этого Анна совершила абсолютно нелогичный в условиях того времени поступок: «Я неизбежно сделала несчастие этого человека, — думала она, — но я не хочу пользоваться этим несчастием; я тоже страдаю и буду страдать: я лишаюсь того, чем я более всего дорожила, — я лишаюсь честного имени и сына. Я сделала дурно и потому не хочу счастия, не хочу развода и буду страдать позором и разлукой с сыном». Легкомысленный художник Брюллов развелся почти сразу после свадьбы, но после мимолетной семейной жизни право на повторный брак потерял.

Бракоразводные дела велись в духовных консисториях при епархиальном управлении. Те, кто не хотел тратить на них годы, могли вместо этого тратить деньги на адвокатов и взятки, а корыстолюбие тружеников консисторий было общеизвестно. Был даже бородатый анекдот. Однажды архиерей приехал в консисторию и подошёл к окну, выходившему на улицу. В это время мимо проходил нищий. Увидев архиерея, он попросил милостыню. Архиерей, замахав руками, ответил: «Что ты, что ты, братец, тут ничего не дают, тут только берут».

Громкий скандал случился в 19 веке с министром Сухомлиновым. Он возжелал жениться на некой госпоже Бутович, а её муж был против. Тогда их развели через суд в отсутствии самого Бутовича, обвинив того в прелюбодеянии со служанкой-француженкой. Француженка на тот момент уже уехала, но смогла прислать медицинское заключение о своём целомудрии. В итоге супругов всё равно развели, а чиновник из Синода прислал ему извещение с комментарием в грубых выражениях о том, что теперь бумаги в порядке, и он может познакомиться со служанкой поближе. Знаменитый адвокат Федор Плевако, который выигрывал самые безнадежные дела, самый важный для себя суд проиграл. В 1882 году к нему обратилась жена богатейшего промышленника Василия Демидова Мария. Она прожила с мужем 11 лет, родила 7 детей, но решила развестись, потому что муж пил и распускал руки. Через 2 месяца у адвоката и клиентки начался роман, она переехала с детьми к нему и даже родила ещё двух общих отпрысков. Но получить развод она так и не смогла, так что поженились они только после смерти законного мужа в 1900 году. К началу 20 века число официальных разводов стало расти. С кем останутся дети после развода, решал суд исходя из ситуации. Алименты могли тоже назначаться и на ребёнка, и на бывшую спутницу жизни. При этом получить официальное денежное содержание по решению суда могла и жена, с которой муж не разведён, но живёт отдельно.