Быт и нравы Российской империи

Супружеский долг и внебрачные связи

Супружеские обязанности

Знакомство состоялось, одобрение родителей получено, и пара сочеталась браком. В 1774 году брачный возраст для мужчин составил 15 лет, для невесты 13. В 1834 году его повысили до 18 и 16 соответственно. При выдаче дочерей замуж обычно старались делать это по старшинству, хотя и не всегда получалось. Среди крестьян большинство вступало в брак до 20 лет, и по статистике конца 19 века к 50 годам там «побывало» 96–97 % (среди более привилегированныхсословий процент мог быть ниже, но всё равно абсолютное большинство). И так, что же их ждало? Исполнение «супружеских обязанностей», беременности и появление на свет новых россиян.

Церковь традиционно считает, что интимные отношения возможны только в браке, хотя, разумеется, на практике это было далеко не всегда так. И тут молодожёнов могло поджидать первое испытание, особенно невесту. А именно отсутствие полового воспитания. Сельская молодёжь имела представление в общих чертах, потому что при весьма скученном проживании могла случайно увидеть интимные моменты жизни своих родственников, и, ухаживая за домашними животными, понимала в общих чертах процесс их размножения. Да и фривольные разговорчики и частушки не были табу. Аристократок всячески оберегали от любой подобной информации, считая, что половое просвещение — дело будущего супруга. Откровенно о половом воспитании (а точнее, отсутствии такового) рассказывает в своих «Воспоминаниях» Е. А. Андреева-Бальмонт. «Лет до двадцати, и даже позже, я не знала, что такое половой акт. Слова “опыление”, “размножение», «оплодотворение” я встречала в книгах по естествознанию. “Жеребая кобыла”, “стельная корова” я слыхала на скотном дворе. “Самка”, “самец”, “кобель”, “сука” у нас в семье считались неприличными словами, и их употребляли братья, только когда мы, дети, были одни. Видела я, как щенились собаки братьев, котились их кошки, но никогда не представляла себе, что такие животные процессы происходят и у людей. Человек для меня всегда, с самого раннего детства, стоял на особой высоте, совершенно отделенный от мира звериного. Слово “животное” у нас в семье было самой обидной бранью. Эпитет “животный” — самым оскорбительным осуждением человека. Когда какая-нибудь мать баловала своего ребенка в ущерб чужому, моя мать говорила презрительно — “животная привязанность”. “Животный инстинкт”, “животная красота” были у нас слова самые уничижительные. Когда мне уже было за двадцать лет, я раз случайно заглянула в книгу, лежащую на ночном столике моей замужней сестры Анеты. Это оказалось акушерским руководством. Я только бегло перелистала его, в ужасе от того, какие картинки увидала там, и тут же захлопнула, как только в комнату вошла сестра. Мне казалось, что я сделала что-то дурное, что в этой книге для меня могла раскрыться тайна, которую нам, девушкам, нельзя знать. И я страшно удивилась, когда Анета — она была в ожидании своего первого ребенка — совершенно спокойно спросила: “Ты читала эту книгу?” Я вспыхнула и тотчас же соврала: “Нет, я только открыла”. — “А ты почитай. Это научная книга. Я очень жалею, что раньше не читала её, до моего замужества. Каждой девушке, по-моему, надо знать, что такое брак, зачатие ребенка”. — “А я не хочу знать эти гадости и не буду читать таких книг, хотя они и научные”, — сказала я с внезапной злобой, мне самой непонятной, и покраснела до слёз. Анета внимательно посмотрела на меня и ласково сказала: “Ну как знаешь, ты ведь пока замуж не собираешься? А когда будешь выходить, непременно прочти, ничего гадкого в этой книге нет. Я тебе серьёзно советую”».

В плане описания супружеских отношений весьма показательна судьба главной героини «Жизни» Ги де Мопассана. Жанна выросла в монастыре, а вскоре после возвращения домой влюбилась в симпатичного соседа, которого, как показало дальнейшее развитие событий, больше интересовало её приданое. Перед свадьбой отец-барон даёт ей такое наставление: «Голубка моя, я должен взять на себя обязанность, которую больше подобало бы выполнить маме, но она отказывается, и мне поневоле приходится заменить её. Я не знаю, что тебе известно о житейских делах. Есть тайны, которые старательно скрывают от детей, в особенности от девушек, чтобы они сохранили чистоту помыслов, чистоту безупречную, вплоть до того часа, когда мы отдадим их с рук на руки человеку, предназначенному заботиться об их счастье. Ему-то и надлежит поднять завесу над сладостным таинством жизни. Но, если девушки пребывают в полном неведении, их нередко оскорбляет грубая действительность, таящаяся за грёзами. Страдая не только душевно, но и телесно, они отказывают супругу в том, что законом человеческим и законом природы признается за ним как безоговорочное право. Больше я ничего не могу сказать тебе, родная; одно только помни, помни твёрдо: вся ты всецело принадлежишь мужу». В первую брачную ночь все попытки овладеть ею приводили её в ужас, и, так ничего и не добившись, к ещё большему недоумению Жанны муж просто уснул. А на следующий день пара отправилась в свадебное путешествие, где Жанна и получила свой первый опыт. К концу путешествия героиня к «долгу» стала относиться с энтузиазмом. Но только до тех пор, пока не узнала, что с первого же дня супружеской жизни супруг изменял ей с прислугой. Подобная история провинциальной французской аристократки могла произойти и в России.

С учётом того, что долгое время девушек нередко выдавали замуж исходя из воли родителей, а не личного выбора и тем более чувственных желаний, то супружеская жизнь оказывалась для многих неприятным сюрпризом. К тому же, еслисами женихи до этого имели опыт, то чаще с «профессионалками», и не очень понимали, как вести себя с юными неопытными девами. Да и половое воспитание мужчин в семьях обычно сводилось к двум противоположным вариантам. Первый — рассказ об ужасах «срамных» болезней, а иногда и наглядной их демонстрацией. Николай I рассказывал, что в подростковом возрасте ему показали больных на последних стадиях сифилиса. Он испугался, и его первая брачная ночь стала и его первым опытом (что не мешало ему позже заводить любовниц). Тот же метод Николай Iприменил к своему сыну, будущему императору Александру II, и на нём это не сработало. Иногда родственники «предусмотрительно» нанимали симпатичную прислугу или отводили юношу к жрицам любви и никак не препятствовали добрачным похождениям.

После свадьбы первую брачную ночь молодожены обычно проводили в доме жениха. Если речь шла о крестьянах, то были свои традиции в каждой местности. Но суть сводилась к тому, что пара уединялась в отдельной комнате или каморке, а на утро выходила и, исходя из того, была невеста целомудренна или нет, её либо поздравляли, либо ругали, всячески выражали недовольство ей и её родителям. Где-то демонстрировали окровавленную рубашку, где-то верили на слово. Но в некоторых местах, особенно в северных регионах, вопросом девственности особо не интересовались. Дальше супружеская пара обычно получала себе в избе спальное место, отделённое занавеской (спали все равно все в одном общем помещении, поэтому с приватностью дела обстояли плохо), иногда супруги могли проводить досуг в бане или на сеновале. После свадьбы молодая жена становилась полноценной работницей в новом доме и начинала работать наравне со всеми остальными домочадцами. Аристократы такой демонстрацией не занимались. Тем более что по указанным выше причинам не целомудренных невест было очень мало, ведь за ними бдительно следили, а если не уследили, закладывали обычно «компенсацию» в размер приданого.

После свадьбы супруги часто уезжали в свадебное путешествие или отправлялись с мужем к месту службы (если муж служил в другом регионе). Спальни у супругов могли быть общими, но нередко они были и раздельными, а муж навещал супругу время от времени. При этом было обычным делом, если это самое время случалось редко, а чаще супруг проводил время в компании любовниц и жриц любви (а некоторые несознательные граждане ещё и на это приданое жён проматывали, и в результате случались конфузы и скандалы, но это уже другая история). Жёны относились к изменам по-разному. Некоторые возмущались и даже пытались развестись, но часто наоборот, были рады, что «долг» с них не требуют.

Долгое время сама формулировка «супружеские обязанности», «долг» как бы напоминала семейной паре, что сие занятие имеет целью исключительно деторождение, а об удовольствии речи не идёт. И долг этот был не только друг перед другом, но и перед обществом в целом, ведь основная цель брака — «плодиться и размножаться». В крестьянской среде среди супругов было не принято демонстрировать на публике «телячьи нежности», а за поцелуи могли засмеять. Исключение делалось только на свадьбах, когда под крики «Горько!» могли целоваться не только молодожёны, но и супружеские пары из числа гостей. Из наблюдений одного из новгородских корреспондентов этнографического бюро князя Тенишева: «Одного молодого мужика сосед на сходке при честной компании осрамил. “Яков, а, Яков! — спрашивает сосед мужика, когда тот пришёл на сход, — Правда ли то, что ты свою бабу за титьки щупаешь?” В народе хохот. “Пошел ты к е… матери!” — ответил тот сердито и тем положил конец насмешкам по поводу его щупанья за титьки. А если бы кто увидал, что холостой парень обнимал девушку и даже целовал её и щупал за титьки, это ровно бы никого не удивило. И молодые люди позволяют себе такое обращение с девицами не только в своей компании, а и при посторонних — на ярмарках, праздниках. “Но эта мода”, по словам стариков, и между ребятами стала входить не так давно».

Более того, стандартный набор вопросов на исповеди включал в себя обязательные вопросы о том, не занимались ли супруги чем-то недозволительным. А недозволительными считались все варианты кроме традиционного, да ещё и исключительно в миссионерской позе. Правда, истинной религиозностью многие россияне не отличались, а больше просто соблюдали ритуалы как дань традициям и приличиям. Обычно кающихся на исповеди призывали больше так не делать и в качестве наказания накладывали епитимью, например, временно запрещали посещать церковные службы или велели дополнительно поститься.

Традиционное воздержание во время постов многими соблюдалось, особенно крестьянами. Также не занимались этим в церковные праздники, по средам и пятницам. На супружескую жизнь крестьян влияли сельскохозяйственные работы и иные дела хозяйственные. Как пишет известная бытописательница О. П. Тянь-Шаньская, «отъевшийся осенью Иван, да ещё после шкалика, всегда неумерен. А Иван голодный, в рабочую пору, например, собственно, не живёт с женой». Писатель Глеб Успенский также отмечал «существование в крестьянском быту желания сохранить женщину для возможно большего количества рабочих дней — желания, чтобы баба в трудную рабочую пору страды была здорова, не лежала в родах и не была брюхата». К детям, предположительно зачатым во время поста, особенно перед Пасхой, отношение было негативным. Их называли «постниками» и считали, что зачатый во грехе имеет повышенную склонность к свершению преступлений.

Показательны мемуары А. Т. Болотова (известного исследователя и селекционера 18 века). Женился известный мемуарист с помощью свахи, а при первой встрече невесте оказалось всего 12 лет. Из-за слишком юного возраста она его сначала не заинтересовала, но через 2 года неудачных поисков та же сваха всё же сосватала ему её. И первые впечатления от невесты были такими: «Сколько ни старался, и даже сколько ни желал я в образе её найтить что-нибудь для себя в особливости пленительное, но не мог никак ничего найтить тому подобного: великая её молодость была всему тому причиной. <…> Со всем тем доволен я был, по крайней мере, тем, что не находил в ней ничего для себя противного и отвратительного». Ну а далее сетовал: «Я, полюбив её с первого дня искреннею супружескую любовью, сколько ни старался к ней со своей стороны ласкаться и как ни приискивал и не употреблял всё, что мог, чем бы её забавить, увеселить и к себе теснее прилепить можно было, но успех имел в том очень малый. <…> Не мог я от ней ни малейших взаимных и таких ласк и приветливостей, какие обыкновенно молодые жёны оказывают и при людях и без них мужьям своим. Нет, сего удовольствия не имел я в жизни!» Супруга не разделяла интереса мужа к наукам, однако друга и соратника Болотов приобрёл в лице тёщи.

Случалось, что после свадьбы пара вынуждена была жить раздельно. Прежде всего, речь о солдатках. Забрать мужа на длительный срок в армию могли вскоре после свадьбы, и женщина оказывалась в непростой ситуации. К тому же многие крестьяне уезжали на заработки в город и домой наведывались редко. Бывали случаи с вынужденным раздельным проживанием и среди дворян, когда жена и дети постоянно проживали в имении, а муж находился на службе в другом регионе. Естественно, такая ситуация могла провоцировать измены, да и супружеские отношения в целом не укрепляла. Но это уже отдельная история.

Но не стоит ни в коем случае утверждать, что все жёны отдавали «долг» неохотно, а мужья смотрели налево. Были и счастливые пары, которые прекрасно проводили время. Просто официальная мораль гласила, что для семейного счастья телесные удовольствия не обязательны, да и особенности воспитания могли сыграть с супругами злую шутку. Но в перечне приданого невест всегда фигурирует красивое нижнее бельё. Эротическая литература и другой пикантный контент были популярны и среди дам. Секс-игрушки тоже встречались (просто продавались не открыто, а через каталоги), не говоря о презервативах.

Из стихотворения Пушкина о его супружеской жизни:

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлишь ничему

И оживляешься потом всё боле, боле -

И делишь наконец мой пламень по неволе!

О добрачных связях и целомудрии

Н. К. Пимоненко "Сваты"

Позиция церкви была однозначна: внебрачные связи — зло, и до брака ни-ни. Однако на деле многое зависело и от половой принадлежности, и от социального слоя. Целомудрие считалось одним из важнейших достоинств девушки, тем более невесты. Уличенных в утрате оного подвергали всяческому порицанию, на них не хотели жениться, родственники могли выгнать из дома. К мужчинам отношение было лояльнее. Да и нравы аристократов и крестьян отличались.

Если брать крестьянскую среду, то с одной стороны всё было строго. Первое утро супружеской жизни часто во многих деревнях сопровождалось демонстрацией окровавленной рубашки, символичным битьём посуды и иных действий, символизирующих добрачную девственность новоиспечённой жены. Родителям «порченой» невесты могли преподнести вино или пиво в дырявом кубке. Придя к тёще на блины, муж мог вручить ей назад дырявый блин. Да и семья мужа часто мучала молодую жену, и сам он её мог поколачивать. Незамужней девушке могли измазать двери или забор дёгтем или отходами жизнедеятельности, что считалось большим позором. Всё это было характерно и для мещанской среды. Сестре Раскольникова Дуне после ложного обвинения в романе со Свидригайловым «добрые» земляки хотели дёгтем ворота испачкать, но не успели.

Однако на практике утрата целомудрия крестьянскими девушками и городской беднотой случалась не так уж редко. Этому способствовало несколько факторов. Во-первых, скученность населения, необходимость проживать по многу человек в одном помещении. Крестьянская изба не способствовала приватности жизни. У морально неустойчивых родственников могли возникать соблазны. А в рабочей среде, когда семьи снимали комнаты и коморки в квартирах с посторонними людьми, тем более. К тому же из-за прорех в законодательстве изнасилования и тем более просто домогательства часто оставались уголовно не наказуемыми. Формально за изнасилование можно было угодить на каторгу минимум на несколько лет, но по факту девушке трудно было доказать сам факт изнасилования. Сначала требовалось пройти унизительную процедуру медицинского осмотра, потом разбирательства с полицией и суд. И многие всё равно считали, что она сама виновата. Когда тот же Свидригайлов заманил Дуню в пустую квартиру, то он справедливо заметил, что ему всё равно ничего не будет, и только припрятанный пистолет помог ей отбиться. Периодически бедных девушек искушали сомнительные персонажи, примерно как Сонечку Мармеладову. И это не говоря уже о крепостных крестьянках, которых домогались их сластолюбивые хозяева.

Фирс Журавлев "После венчания" (1880)

Другая ситуация была с аристократками. Для них вопрос целомудрия был намного важнее. Для женщины брак был одним из немногих способов повысить свой социальный статус, или хотя бы не понизить. Многие браки были по расчёту, и хорошая репутация была необходима. Поэтому моральный облик барышень был под бдительным контролем домочадцев, во время учёбы в гимназиях или закрытых учебных заведениях для девочек. Родственники следили за читаемыми ими книгами, не допускали при них фривольных разговоров, да и круг общения девушек был ограничен благонадежными представителями таких же добропорядочных семейств. «Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь её невинна, как голубь», — рассказывали Печорину о княгине Лиговской, матери княжны Мери. Поэтому и искушений было меньше, и сомнительных предложений. Из-за этого добрачных связей среди аристократок было очень мало. Это приводило часто к другим крайностям. Девушки часто выходили замуж, не зная практически ничего даже о собственной анатомии, не говоря уже об интимной стороне жизни. Знакомить с ней жену должен был муж. С учётом того, что браки были часто без страстного влечения к партнёру, и не все мужчины были тактичны, знакомство иногда было не из приятных.

Что же делали девушки, которые были уже не девушки? Во-первых, по возможности старались это не афишировать. Во-вторых, пытались заставить соблазнителя жениться. Если не было такой возможности (он женат, сбежал, или совсем уж ниже по социальному положению), родственники старались выдать девушку замуж за сговорчивого кандидата в том числе с помощью заманчивого приданого. Иногда девушка решалась честно признаться жениху, тот мог и с пониманием отнестись, иногда снижала планку и выходила замуж за того, кто тоже не считался на брачном рынке завидным товаром, например, немолодого вдовца. Были способы всё же сымитировать невинность в первую брачную ночь. Начиная с примитивных попыток подгадать свадьбу так, чтобы она совпадала с менструацией, нанести себе незаметные раны и испачкать этой кровью рубашку. Некоторые вводили себе внутрь губку, пропитанную кровью или красной красящий жидкостью, или рыбий пузырь с ней же. Были и акушерки, которые уже в 19 веке научились в некоторых случаях восстанавливать утраченное хирургическим путём. Опытный врач, конечно, мог раскусить подобную хитрость, но обычный мужчина вряд ли. Были и другие способы. Например, средства временно сужающие половые органы. Эффект давало недолговременный, но он ведь на один раз и нужен был. Были рецепты склеивающих веществ, отдаленно напоминающих современные медицинские клеи.

Примечательно, что подобные приёмы использовали часто не только обычные девушки перед свадьбой, но и наоборот ещё не потерявшие свежий и юный вид проститутки. Существовали сластолюбцы, которые могли заплатить за свидание с непорочной девой. Некоторые «непорочные девы» могли таким образом продать свою непорочность сразу нескольким любителям. Услуга была востребованной. Были и вербовщицы, ищущие подходящих кандидаток. Примерно как малоприятная дама на картине Шильдера «Искушение». Сонечка Мармеладова получила в первый раз 30 рублей, а дама, подбившая её на это, скорее всего, намного больше. Случалось, что девушку продавали собственные родители. Одну из героинь «Ямы» А. И. Куприна в 8 лет продала развратному врачу собственная мать. Расценки варьировались, и это уже совсем другая история. Описание подобных вербовок оставил один из новгородских корреспондентов этнографического бюро князя Тенишева: «В Курилове есть пожилой холостяк, который ведёт счёт своим жертвам. К 35-летнему возрасту у него таких жертв было 98; он жалел, что двух не достает, а то бы, как он сам пьяный хвастался, можно юбилей праздновать. Это было бы похоже на грязный анекдот, если бы не было грустным и отвратительным фактом. У Максима Насырина (фамилия этого господина) два брата женатых, которые, будучи холостяками, проделывали тоже, хотя в более скромных размерах, и один брат холостой, который, по словам Максима, будет ещё почище. В с. Кондаш такого старого холостяка крестьяне и прозвали оревина; оривина — общественный бык. Эти богачи обладают капиталами в сотни тысяч, следовательно, имеют возможность довольно щедро (подеревенской таксе) платить своим жертвам. А те часто и сами к деньгам льнут, как мухи к мёду. Попали две-три девушки, они и четвёртую подведут, имея в виду за подобные услуги получить вознаграждение; а то и просто потому, чтобы и подруга их была такая же, а не лучше других».

Увы, был высок процент тех, кто после добрачной связи пополнял ряды «тех дам». Пушкинский станционный смотритель переживал в первую очередь не из-за того, что сбежавшая с гусаром дочь больше не интересовалась им. Как правило, судьба беглянок была плачевна. Партнёр поиграл и бросил, других кандидатов в женихи нет, назад могли не принять, семья опозорена, и впереди самые печальные перспективы. На первый взгляд положительная героиня Наташа Ростова побегом по меркам своего времени совершила бы гнусный поступок. С одной стороны бросила богатого и влиятельного жениха, который мог бы очень помочь её обедневшему семейству, с другой поставила бы жирное пятно на всей его репутации, усложнив жизнь всем остальным домочадцам.

Вообще ситуация, когда «благородие» влюбил в себя, а затем бросил девушку, которую он считал ниже себя по социальному статусу были типичны. Как писал писатель А. С. Афанасьев-Чужбинский, даже «любить поэтически допускалось только женщину равного или высшего сословия, а остальные не пользовались этим предпочтением, так что самый ярый платоник, страдавший по какой-нибудь княжне, довольствовавшийся одними вздохами, целовавший её бантики и ленточки, выпрашиваемые на память, в то же время соблазнял и бросал мещанскую или крестьянскую девушку». Теоретически умная и расчётливая девушка и с сомнительной репутацией могла наладить свою жизнь, но такие в подобную ситуацию обычно не попадали.

Что же происходило с той, которую жених уличал в добрачной связи уже после свадьбы? Добрачная связь не являлась официальным поводом для развода. Деревенский парень, в отличие от Ивана Грозного, не мог позволить себе утопить жену в проруби, а позор жены был и его позором тоже. Поэтому он мог и не афишировать это вообще, или ограничить число посвящённых своими родственниками и выразить фи семье невесты. Аксинью из «Тихого Дона» изнасиловал родной отец, и в итоге ей регулярно доставалось от мужа. Но, увы, рукоприкладство в семьях встречалось и без особого повода. В целом на европейской части России в северных районах страны отношение к добрачным связям было лояльнее, чем в южных, в Сибири тоже терпимо. Также многое зависело от того, где и с кем именно было утрачено целомудрие. Если речь о девушке, отправившейся работать в город, как говорили, «в люди», то отношение было лояльнее, мало ли, что с ней могло произойти. Если соблазнитель — односельчанин, то это считалось более позорным, так как списывалась на развращённость и дурные наклонности. К тому же влиял размер приданного и внешняя привлекательность. Были даже поговорки: «п…да дырява — да рожа не корява» или «одно приданное шито-крыто, другое — открыто». То есть о том, целомудренна невеста или нет, соседи не узнают, а если дадут хорошее приданое, то это будет известно всем».

Гораздо серьёзнее наказывали за измены уже после свадьбы. Шокирующее описание экзекуции оставил Максим Горький. «По деревенской улице, среди белых мазанок, с диким воем двигается странная процессия. Идёт толпа народа, идет густо, медленно и шумно, — движется, как большая волна, а впереди её шагает шероховатая лошадёнка, понуро опустившая голову. Поднимая одну из передних ног, она так странно встряхивает головой, точно хочет ткнуться шершавой мордой в пыль дороги, а когда она переставляет заднюю ногу, её круп весь оседает к земле, и кажется, что она сейчас упадёт. К передку телеги привязана веревкой за руки маленькая, совершенно нагая женщина, почти девочка. Она идёт как-то странно — боком, ноги её дрожат, подгибаются, её голова, в растрёпанных темно-русых волосах, поднята кверху и немного откинута назад, глаза широко открыты, смотрят вдаль тупым взглядом, в котором нет ничего человеческого. Все тело её в синих и багровых пятнах, круглых и продолговатых, левая упругая, девическая грудь рассечена, и из неё сочится кровь. Она образовала красную полосу на животе и ниже по левой ноге до колена, а на голени её скрывает коричневая короста пыли. Кажется, что с тела этой женщины содрана узкая и длинная лента кожи. И, должно быть, по животу женщины долго били поленом, а может, топтали его ногами в сапогах — живот чудовищно вспух и страшно посинел. Ноги женщины, стройные и маленькие, еле ступают по серой пыли, весь корпус изгибается, и нельзя понять, почему женщина ещё держится на этих ногах, сплошь, как и все её тело, покрытых синяками, почему она не падает на землю и, вися на руках, не волочится за телегой по теплой земле… А на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе, в чёрной смушковой шапке, из-под которой, перерезывая ему лоб, свесилась прядь ярко-рыжих волос; в одной руке он держит вожжи, в другой — кнут и методически хлещет им раз по спине лошади и раз по телу маленькой женщины, и без того уже добитой до утраты человеческого образа. Глаза рыжего мужика налиты кровью и блещут злым торжеством. Волосы оттеняют их зеленоватый цвет. Засученные по локти рукава рубахи обнажили крепкие руки, густо поросшие рыжей шерстью; рот его открыт, полон острых белых зубов, и порой мужик хрипло вскрикивает: — Н-ну… ведьма! Гей! Н-ну! Ага! Раз!.. Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа и тоже кричит, воет, свищет, смеется, улюлюкает, подзадоривает. Бегут мальчишки… Иногда один из них забегает вперёд и кричит в лицо женщины циничные слова. Взрывы смеха в толпе заглушают все остальные звуки и тонкий свист кнута в воздухе. Идут женщины с возбужденными лицами и сверкающими удовольствием глазами. Идут мужчины, кричат нечто отвратительное тому, что стоит в телеге. Он оборачивается назад к ним и хохочет, широко раскрывая рот. Удар кнутом по телу женщины. Кнут, тонкий и длинный, обвивается около плеча, и вот он захлестнулся под мышкой. Тогда мужик, который бьет, сильно дёргает кнут к себе; женщина визгливо вскрикивает и, опрокидываясь назад, падает в пыль спиной. Многие из толпы подскакивают к ней и скрывают её собой, наклоняясь над нею. Лошадь останавливается, но через минуту она снова идёт, а избитая женщина по-прежнему двигается за телегой. И жалкая лошадь, медленно шагая, всё мотает своей шершавой головой, точно хочет сказать: “Вот как подло быть скотом! Во всякой мерзости люди заставляют принять участие…” А небо, южное небо, совершенно чисто, — ни одной тучки, солнце щедро льет жгучие лучи… Это я написал не выдуманное мною изображение истязания правды — нет, к сожалению, это не выдумка. Это называется — “вывод”. Так наказывают мужья жён за измену; это бытовая картина, обычай, и это я видел в 1891 году, 15 июля, в деревне Кандыбовке, Херсонской губернии, Николаевского уезда».

Среди аристократок измены не были редкостью, и карались они не столь сурово. Муж мог махнуть рукой, или разъехаться с женой и жить своей жизнью. В некоторых случаях пытались развестись, но дело это было долгим, сложным и затратным, поэтому на развод подавали обычно в том случае, когда потерпевшая сторона хотела вновь вступить в брак. Отношение к добрачным и внебрачным связям мужчин было более лояльное, их часто не скрывали, а в некоторых случаях и заводили, чтобы хвастаться. Чтобы утолить то, что стыдливо называли «половым чувством», вариантов у холостяков было несколько. И самый общественно порицаемый из них — как ни странно, решение вопроса во всех смыслах собственноручно. При этом если в крестьянской среде данные действия поборников нравственности беспокоили мало, то среди аристократов с этим боролись на полном серьёзе. Более того, даже слова такие произносить было не принято, использовались формулировки «извращённое половое чувство», «тайный порок» и т. д. В 1760 году авторитетный швейцарский врач Самуэль-Андре Тиссо опубликовал книгу, в которой утверждал, что рукоблудие к букету заболеваний, от постоянных судорог и импотенции до проблем с сердцем и мозгом. В 1830 году во Франции вышла красочная брошюра «Книга без названия», в которой рассказывалось о славном 17-летнем юноше, который «осквернил себя» и из-за этого стал хилым, беззубым, облысел, покрылся язвами и зачах во цвете лет. Были и российские издания аналогичного содержания. В профилактических целях мальчиков часто заставляли спать, исключительно положив руки на одеяло, а уличённых в данном пороке секли розгами.

Удивительно, но среди аристократических слоёв к однополым связям с товарищами относились лояльнее, хотя нормой это не считались и официально было уголовно наказуемо. Особенно часто однополые отношения встречались в закрытых учебных заведениях (и это не было исключительно российским явлением, в Викторианской Англии подобные отношения были даже чаще). Администрация с ними боролась, но безуспешно. Остальные учащиеся смотрели на похождения товарищей, скорее, с юмором, чем с осуждением. Эта тема, например, встречается в «Юнкерских поэмах» («Ода к Нужнику», «К Тизенгаузену»), приписываемых М. Ю. Лермонтову. Разумеется, это не означает, что поэт сам вступал в однополые связи, но показывает, что они его не шокировали, и он мог быть их свидетелем. В 1846 году сняли с должности и выслали из столицы преподавателя Павловского кадетского корпуса Александра Шенина. До этого он успел анонимно выпустить фривольную поэму «Похождения пажа». Куприн писал, что в закрытых мужских учебных заведениях и позже существовали «уродливые формы ухаживания (точь в точь как в женских институтах «обожание) за хорошенькими мальчиками, за «мазочками». Но однополые отношения — это отдельная тема.

Крестьяне и мещане решали «половой вопрос» традиционным способом, ища «полюбовниц» из своей среды. Часто среди солдаток, женщин, у которых мужья уехали на заработки в город, просто легкомысленных односельчанок, а иногда соблазняя и вполне скромных и добропорядочных девушек. Да и в целом нравы в деревнях были свободнее. Из материалов этнографического бюро князя В. Н. Тенишева о молодежи Владимирской губернии конца 19 — начала 20 века: «Пора половой зрелости наступает в 14–16 лет. Девушки внешне её стыдятся, но между собой этим выхваляются. Парни целомудрие не хранят. Из шестидесяти особ женского пола более десяти, по подсчетам корреспондента, помогают утрате невинности парням». При этом браки в деревнях заключались относительно рано, так что вопрос целомудрия даже для скромников проблемой мог быть не долго. Примерно такая же ситуация была и в мещанской среде.

Другой частый вариант удовлетворения «полового чувства» — посещение проституток. Л. Н. Толстой описывал свой первый опыт в 16 лет так: «Когда братья затащили меня в публичный дом, я и совершил половой акт в первый раз своей жизни, я сел потом у кровати этой женщины и заплакал». А. П. Чехов лишился девственности в 13 лет тоже в борделе, будучи ещё гимназистом. Он и дальше периодически посещал злачные заведения, а в заграничных поездках не забывал знакомиться с местными красотами и с этой стороны, описывая потом в своих записях впечатления. В автобиографическом рассказе Максим Горький тоже описал свой первый опыт именно с проституткой. Горькому, в отличие от Толстого, первый опыт понравился. Посещение борделя в то время было делом вполне обыденным. Некоторые руководители кадетских корпусов издавали приказы, официально разрешавшие кадетам старших курсов закреплённый за данным училищем публичный дом, но обязательно выше средней категории. Люди состоятельные, в том числе опасаясь заражений, часто заводили себе постоянных партнёрш-содержанок. Более того, эффектная любовница была элементом престижа. Но рынок продажной любви — это уже история, требующая отдельного разговора.

Часто холостые «благородия» решали свой «половой вопрос» с собственной прислугой, а до отмены крепостного права со своими крепостными крестьянками. В подобные связи вступали и Пушкин, и Тургенев, и Толстой, и многие другие. Ещё один вариант — роман с замужней дамой. В этом случае любовница не донимала требованиями жениться, а её родители не предъявляли претензии за утраченное целомудрие, а в случае незапланированной беременности ребёнок не считался незаконнорожденным. Нарушить «идиллию» мог только гнев обманутого супруга. Но некоторые мужья смотрели на измены жён снисходительно, особенно если брак по расчёту, или они сами грешили внебрачными связями. О такой паре вспоминает в своих мемуарах Ф. Ф. Вигель: «Отставной майор Сергей Михайлович Т…в был барин совсем старинного покроя; жена же его Катерина Николаевна, урождённая Дурасова, почти одних с ним лет, была напротив модница и престрашная щеголиха. Кто в Петербурге не знавал тогда его белокурого, почти седого, парика, лоснящегося искусственной белизной лица её, кармином натертых щёк и вечные её пунцовых лент? Кто во всех публичных местах не встречал их всегда? Шли слухи, что Аракчеев, только что выпущенный в офицеры и едва ли не будучи кадетом, в объятиях этой женщины, тогда давно уже опытной, познал первые опыты любви. Если это одна клевета, то нет греха повторять её: ибо, когда Аракчеев сделался случайным, сама г-жа Т…ва старалась, будто невольным образом, выдавать её за истину. Как сия добрая, хотя весьма не добродетельная дама, воспитывая молодого тигра, не умела смягчить его нрава! Впрочем ей ли было укрощать его ярость, которая, может быть, более всего пленяла её в нём? Мальчиком, никому не знакомым, ему лестно было иметь вход в гостиную и в спальню генеральши; в зрелых летах остался он верен сладостным воспоминаниям и дружбе, которая скоро должна была заменить им любовь». В пушкинские времена эпатажным поведением славилась графиня Закревская, о которой Л. В. Дубельт, глава тайной полиции при Николае I: «У графини Закревской без ведома графа делаются вечера, и вот как: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потёмках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело».

Скандальны и одновременно курьёзный любовный треугольник конца 18 века дошёл до рассмотрения в Сенате. Семейство Улыбышевых было в общем-то ничем не примечательно. Жили не слишком счастливо, скорее, наоборот. Муж, за которого Елизавету Улыбышеву выдали замуж совсем юной девой, отличался скверным нравом, выпивал и периодически распускал руки. Жене унылое существование скрашивала только любимая дочь. Ничего удивительного, что, когда за ней стал ухаживать пензенский вице-губернатор И. М. Долгоруков, она ответила ему взаимностью, и между ними завязалась романтическая переписка. Был ли их роман платоническим, или имело место что-то большее, история умалчивает. Князь Долгоруков красавцем не был, зато был галантен, обаятелен, писал стихи. Но письма нашел муж. Он не стал вызывать в духе времени оппонента на дуэль, а подкараулил Долгорукова и напал на него с дубинкой. Избитый вице-губернатор подал на драчуна в суд, и дело вызвало широкий резонанс. В качестве аргумента муж предъявил любовную переписку, которая оказалась такой неожиданно трогательной и романтичной, что могла бы послужить основой популярных тогда романах в письмах. Но вынести свое решение Сенат не успел, потому что обвиняемый неожиданно скончался, да и роман тоже прекратился, помещица снова снова влюбилась. Объектом любви стал поселившийся по соседству помещик Пётр Хрущев. Но и тут возникло неожиданное препятствие: подросшая дочь влюбилась в его младшего брата Александра. Законы того времени категорически запрещали сочетаться браком близким родственником, а родство было не только кровное, но и так называемое духовное, под второе попадала и эта ситуация. Не могла одна и та же женщина быть и женой, и тещей, и золовкой родных братьев. Тогда на семейном совете решили, что пусть уж молодежь женится, а старшие живут вне брака. Так и жили вчетвером в одном имении вполне счастливо.

Однако и на этом скандальная история не закончилась. Письма уже расставшихся влюблённых стали гулять в списках, и читали их, словно занимательный любовный роман. Через 10 лет о них упоминает в мемуарах «Записки современника. Дневник студента» С. П. Жихарев. «Как неприятно разочарование! Еще намедни вечером у Прасковьи Михайловны Толстой слушал я премилое послание к ней князя Ивана Михайловича Долгорукова, читанное самим автором. Некоторые другие стихотворения его я уже знал и всегда любовался ими как отголоском нежного и любящего сердца. Но вот вчера доставили мне старую запачканную тетрадь, которая оказалась копией с определения пензенского верхнего земского суда 20 июля 1795 г. о побоях, причинённых прокурором Улыбышевым вице-губернатору князю Долгорукову за привлечение жены его, Улыбышева, к распутству. Что кн. Долг. человек весьма нежных чувств, в том нет сомнения; что он влюбился в Улыбышеву, то это весьма естественно; но чтобы мог писать такие пошлые любовные письма, какие находятся в этом определении, я никогда бы поверить не мог. Вот небольшой образец слога обоих любовников. Он: “Нет, не страшись! Отдай мне больше справедливости: не только на театре, но в собраниях целого света скажу, что ты мне не только мила, но ниже какая женщина в силах будет отвлечь моё сердце от тебя и скинуть те легкие и дорогие цепи, кои ты одна в моем нынешнем положении могла и умела накинуть; тебе дано было судьбою все сердце моё себе присвоить, отняв его даже у тех, кои от начала мира имели право по всем законам (!!); так не страшись ничьих прелестей: никакие красоты Лизаньки моей в глазах моих не превзойдут. Ах, друг мой, в естестве нет сильнее моей страсти; душа моя, будь здорова!!! Матушка, жизнь моя! бог мой! как воображу, что я в твоих объятиях, то я вне себя”, и проч. Она: “Ах, на что вы дали повод открыть мои чувства? Знай, что я тебя люблю; если тебе надобно, я всему свету оное сказать готова. Ах, что вы делаете, какое вы пронзаете сердце! Меня все в страх и трепет приводит; по крайности из жалости выведите меня из сего адского положения”. Или: “Там… жизнь моя, кинувшись на шею к тебе, прижимая тебя к груди моей, попрошу одного слова, одно, что меня любишь, сделает меня счастливою! Скажи это, друг мой, скажи, утешь свою подданную, воскреси рабу твою, дай жизнь вашей любовнице, — ах, как я вас люблю! или научи, как выдрать пламя из недра моего сердца”, и проч. Он: “Я, любовь и природа нас соединяет, потому что не свечи влекут нас и никакие клятвы богу, пред престолом брачным воссылаемые от супругов, но любовь и глас природы, то есть связь и сила чувств природы, в сердца наши влагаемые, нас соединяют тесными узами, кои никогда не разорвутся” и проч. Из этого следует, что сочинять прекрасные стихи и писать хорошо любовные письма — не одно и то же».

Бывали случаи, когда мужчины вступали в брак с любовницами собственных начальников, высокопоставленных чиновников и просто толстосумов, а после свадьбы смотрели на продолжающийся роман терпимо в расчёте на продвижение по карьерной лестнице или материальные блага. Некоторые содержанки имели официальных мужей. Примеры можно увидеть в книге А. И. Матюшевского «Половой рынок и половые отношения». «Она была эффектно красива, той красотой, которая сразу бросается в глаза, заставляет на улице останавливаться прохожих мужчин и во всяком людном месте притягивает массу глаз. Она это знала и чувствовала постоянно, что ею любуются, что она нравится всем. “Но что же из этого? — вздыхала она. — Я отделена от них непроницаемой стеной бедности, я не могу быть с ними там, где все блеск, где красота находит ценителей и доставляет своим обладательницам непрерывную цепь удовольствий”. Что думал он, неизвестно, но через три года они жили в хорошенькой квартирке, которая обходилась им до тысячи рублей в год, они бывали “в обществе”, принимали у себя: и вечером, когда он был дома, и утром, когда она оставалась одна. Чаще всех посещал её по утрам богатый татарин — “совсем необразованный, но очень милый человек — и весьма обязательный”. На лето она уехала в Кисловодск, где “cлучайно” оказался и её знакомый татарин. Они очень мило проводили время, устраивали поездки в горы, пикники; бывали на концертах, на балах, так что она горячо благодарила… мужа, что он доставил ей случай прожить лето в таком очаровательном месте. Муж по-прежнему получал 125 р. в месяц, но она так “применилась теперь к местным условиям жизни”, что им хватало денег на вполне “порядочную” жизнь. У них была хорошая квартира, прекрасно обставленная, две прислуги; одевалась она у лучшей портнихи, каждый день бывала в театре, потом ужинала в клубе <…> И все это так дёшево обходилось, что они даже делали сбережения, у них лежало в банке несколько тысяч рублей. Правда, тысяч пока было немного, но она надеялась, что в будущем их будет больше. Ведь если она в три года так научилась экономить, то затем ещё больше научится». В некоторых случаях инициатива подобных отношений исходила от самой жены, но бывало, что в качестве сводников выступал муж или иные родственники.

Весьма любопытны в плане изучения интимной жизни мужчин до Революции «половые переписи» студентов, и самая примечательная из них была проведена среди учащихся Московского университета 1904 года. Им предложили анонимно заполнить анкету с 208 вопросами (отвечать можно было не на все) в том числе о своей частной и интимной жизни. Получено было 2150 анкет, примерно от половины всех студентов ВУЗа. Согласно ответам, портрет среднестатистического студента такой: 19–21 год (96 % опрошенных), городского происхождения (80 %), из средних и обеспеченных слоёв общества (ниже среднего благосостояние своей семьи оценили только 20 %). И вот какие интересные результаты. Ранее проявление полового чувства у себя отметили 92 %, и они приписывали это порнографическим книгам и картинкам (24 %), уличным впечатления (17 %), поведению товарищей (14). Семейное половое воспитание у большинства опрошенных сводилось к моральным наставлением и запугиванию опасностями венерических и психических (на почве «тайного порока») заболеваний. В школе половое возбуждение испытали 44 % опрошенных, разъяснения же о половых процессах получил лишь каждый восьмой, да и те в 62 % от товарищей. Сомнительные предложения (к «рукоблудию» или «мужеложству») в школьные годы получали 12 %, из них 86 % от товарищей и 13 % от учителей. Сексуальный опыт до поступления в университет имели 67 %. Среди них половина впервые получила его в 14–17 лет, 22 % в 16 лет. Первой женщиной у 41 % была проститутка, у 39 % — прислуга, у 10 % замужняя женщина. У 14 % интимные отношения бывают один раз в месяц, у 40 % — ещё реже) и случайными. В 47 % партнёрши — проститутки, две трети иногда проводят досуг со случайными женщинами. Предохраняются 79 %. Менее охотно отвечали студенты о «самообслуживании». В «тайном пороке», имевшем место ранее, признались 60 %, в том, что и сейчас иногда этим занимаются 14 %. А из них, в свою очередь, 60 % пытаются побороть эту привычку. Ну и самое грустное — 25.3 % студентов страдали венерическими заболеваниями.

Однополые отношения

Отношение к однополым связям было неоднозначным. Их порицали, пытались карать по закону, который, правда, на практике почти не применялся. Но при этом они не были редкостью, и обыватели часто смотрели на них сквозь пальцы. Для начала несколько слов о законодательстве. В допетровские времена отношения к однополым отношениям было относительно лояльным. Они порицались и церковью, и общественным мнением, но серьёзных наказаний за них не было. Изменилась ситуация в начале 18 века после появления воинских уставов. В 1706 году мужеложцев было велено сжигать на костре, затем наказание смягчили. «Артикул воинский» 1715 года включал главу «о содомском грехе, насилии и блуде». Упоминается сей грех вскользь, следующим пунктом после скотоложества, и без чётко прописанных наказаний: «Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать». Распространялся закон только на военных и моряков, и на практике пойманных карали исходя из конкретной ситуации и лояльности непосредственного руководства. В 1767 году Екатерина II выпустила «Наказ», в котором отменила физические наказания обвинённых в мужеложестве, предлагая ограничиться арестом и общественным порицанием. В 1830-х вступило в силу «Уложение о наказаниях», составленное Николаем I. В нем был параграф 995, согласно которому осуждённых мужчин предлагалось лишать прав состояния и отправлять в ссылку Сибирь на 4–5 лет. За совращение несовершеннолетних полагалась каторга. В уложении о наказаниях 1845 году этот параграф сохранился и действовал до 1903 года. Достоверных свидетельств о том, сколько именно людей попало под суд в 18 веке, нет, но к концу 19 века приговоров в год выносилось по несколько десятков. Не так уж много в рамках большой страны. В армии это явление стало так распространено, что даже получило шутливое название «гвардейская болезнь» (гусарской называли гонорею, но это уже совсем другая история). «Благородий» не наказывали практически никогда, и максимум, что им грозило — увольнение со службы. Как пишет писательница Н. Н. Берберова в книге «Чайковский. История одинокой жизни», «всем было известно, что богатых и знатных “скандалистов” отсылают на время на Ривьеру, а “мужиков” — в Сибирь, откуда они почти никогда не возвращаются к себе в деревню, находя жизнь в Сибири “вольготнее”, и где им не угрожал вопрос брака. Великих князей никогда не беспокоили». Однополые отношения среди женщин законотворцев не интересовали.

В 18 веке о нетрадиционной ориентации среди мужчин предпочитали в слух не говорить, в начале 19 века она была, скорее, поводом для шуток, а во второй половине 19 века начала складываться соответствующая субкультура. Неоднократно на эту тему писал эпиграммы Пушкин. Самая известная — на назначение князя Михаила Дондукова-Корсакова вице-президентом Императорской Академии наук и ректором Санкт-Петербургского университета. Его считали близким другом и протежеминистра просвещения графа Сергея Уварова.

В академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что жопа есть.

Позже после личного знакомства поэт свое мнение о Дондукове-Корсакове изменил. В другой раз Пушкин разразился эпиграммой на знакомого вояку:

Накажи, святой угодник,

Капитана Борозду,

Разлюбил он, греховодник,

Нашу матушку — п…у.

И на своего приятеля Ф. Ф. Вигеля:

Тебе служить я буду рад

Стихами, прозой, всей душою,

Но, Вигель — пощади мой зад!

Ф. Ф. Вигель и не скрывал свои пристрастия, а в мемуарах даже рассказал о первых подростковых опытах в доме князя Голицына, где он недолго воспитывался: «Как добро бывает редко без худа, то в сем же доме (с горестью должен в том признаться) в первый раз познакомился я с идеями порока и разврата. Опасность явилась с той стороны, где её менее ожидать было можно. Старший из моих маленьких товарищей, моложе меня, как сказал я выше, заговорил со мной таким языком, который сначала показался мне непонятен; я покраснел от стыда и ужаса, когда его понял, но вскоре потом начал слушать его с удовольствием. Кто бы мог поверить? Другой соблазнитель мой был сам наш гувернёр, шевалье де-Ролен-де-Бельвиль, французский подполковник, человек лет сорока. Не слишком молодой, умный и весьма осторожный, сей повеса старался со всеми быть любезен и умел всем нравиться, старым и молодым, господам и даже слугам. Обхождение его со мною с самой первой минуты меня пленило… Во время наших прогулок, которые начались с открывшейся весной, он часто забавлял меня остроумною болтовней; об отечестве своем говорил как все французы, без чувства, но с хвастовством, и с состраданием, более чем с презрением, о нашем варварстве <…> Посреди сих разговоров, вдруг начал он заводить со мною нескромные речи и рассказывать самые непристойные, даже отвратительные анекдоты. Я не знал, что мне делать: я так уже привык в него веровать, что стыдился своего стыда; а он, злодей, наслаждался моим смятением. Ещё приятнее было ему видеть, как постепенно исчезала моя робость и умножалось бесстыдство». До этого тот же гувернёр успел совратить и детей самого князя. Один из них, А. Н. Голицын, обер-прокурор Святейшего Синода и дальше предпочитал общество мужчин.

Рассадниками разврата считались закрытые учебные заведения, особенно кадетские корпуса, пажеский корпус. Фривольные стихи писал М. Ю. Лермонтов, например, «Ода к нужнику» о подсмотренном свидании в туалете, или «К Тизенгаузену», которого позже исключили как раз за слишком уж непристойное поведение.

Не води так томно оком,

Круглой жопкой не верти,

Сладострастьем и пороком

Своенравно не шути.]

Не ходи к чужой постеле

И к своей не подпускай,

Ни шутя, ни в самом деле

Нежных рук не пожимай.

Знай, прелестный наш чухонец,

Юность долго не блестит,

Хоть любовник твой червонец

Каждый раз тебе дарит…

Преподавателя Павловского кадетского корпуса Александр Шенин анонимно выпустил пикантную поэму «Похождения пажа», и его в 1846 году его отстранили от работы под благовидным предлогом, но все понимали реальную причину. Схожие нравы царили в семинариях, которые многие рассматривали в качестве более доступной альтернативы гимназиям и пансионам, монастырях. Судя по дневниковым записям известного лингвиста Востокова, которому доводилось учиться в Академии художеств, будущие живописцы тоже часто заводили между собой любовные отношения, иногда даже образуя любовные треугольники.

В столице самыми популярными местами знакомств, были Невский проспект, Таврический сад, по средам возле Мариинского театра. Свидания часто назначали в ресторане «Палкин». Довольно часто интимные услуги оказывали банщики. Иногда таким образом подрабатывали солдаты, подмастерья, приехавшие на заработки крестьяне. В 1908 году журналист В. П. Руадзе описывал «голубую» географию так: в полдень эта жадная хищная стая направляется на Невский. Главная квартира переносится в Пассаж и в «Кафе де Пари». Эта излюбленная улицей кофейня в подвале Пассажа есть действительная клоака, мрачная и отвратительная… Дневная биржа живого товара продолжается вплоть до закрытия Пассажа, а затем хулиганы снова отходят к Фонтанке. С 8вечера и до 12 по Фонтанке… образуется род гуляний гомосексуальных Фрин, причем самых неимущих и ободранных, более оперившиеся отправляются в Таврический сад». Некоторые промышляли возле общественных туалетов.

В исследовании А. И. Матюшевского «Половой рынок» описывается в том числе рынок подобных услуг в Закавказье. «Указанный порок, как известно, карается по русским законам весьма строго, хотя бы и было согласие обеих сторон, — следовательно, какого-либо открытого проявления этого порока быть не должно, и, казалось бы, и быть не может. Однако, в Б. существует также всем известное место, на котором мальчики открыто предлагают себя желающим. Место это находится в центре города и называется “Парапет”. На этом Парапете каждый вечер, на виду у всех, встречаются спрос и предложение <…> Мальчики-профессионалы, более или менее расфранченные, в туземных костюмах, ждут своих клиентов. И все, не исключая и властей, равнодушно проходят мимо этой гнусной биржи, она функционирует беспрепятственно. Далее, в различных духанах прислуживают обыкновенно мальчики лет пятнадцати-шестнадцати; они всегда выкормлены, с женоподобными торсами. Это «содержанцы» хозяев. Тут даже встречается нечто вроде настоящей страсти, с изменами, муками ревности, бурными сценами, доходящими нередко до убийства или соперника, или мальчика-изменника. Было, например, такое дело в судебной практике. Мальчик служил в лавочке и был в связи с хозяином, который пылал к нему. Но за этим же мальчиком ухаживал, и небезуспешно, сосед. Хозяина — содержателя мальчика — мучила ревность, он дошёл до того, что стал грозить соседу убийством, но тут они случайно узнают, что мальчик изменяет им обоим. Враги заключают союз и убивают мальчика».

Покупателей продажной любви называли тётками, предлагающих её — катомитами. Геев также называли буграми, поэтому, когда дядю Николая II Сергея Александровича назначили Московским градоначальником, появилась шутка о том, что раньше Москва стояла на семи холмах, а теперь на одном бугре. Его племянник Дмитрий, принявший участие в заговоре против Распутина, тоже подозревался в нетрадиционных пристрастиях, а также в романе с приятелем Феликсом Юсуповым. Правда ли это или нет, трудно сказать, но Феликс успел отметиться в пикантном скандале. В юные годы он выступал в кафе-шантане в роли певицы. Номера имели успех, но инкогнито князя все же было раскрыто. Знакомые узнали если не самого Феликса, то украшения его маменьки, которые он на себя нацепил. Скандал в итоге замяли. В сохранившихся дневниках великого князя К. К. Романова, генерала-инспектора Военно-учебных заведений, президента Императорской Санкт-Петербургской Академии наук и поэта (он издавал стихи под псевдонимом К. Р.) подробно описаны его страдания и мучительная борьба со своими наклонностями. Так в 1903 году он писал: «Жизнь моя течет счастливо, я поистине „баловень судьбы“, меня любят, уважают и ценят, мне во всем везет и все удается, но… нет главного: душевного мира. Мой тайный порок совершенно овладел мною. Было время, и довольно продолжительное, что я почти победил его, от конца 1893-го до 1900-го. Но с тех пор, и в особенности с апреля текущего года (перед самым рождением нашего очаровательного Георгия), опять поскользнулся и покатился и до сих пор качусь, как по наклонной плоскости, все ниже и ниже. А между тем мне, стоящему во главе воспитания множества детей и юношей, должны быть известны правила нравственности. Наконец, я уже немолод, женат, у меня 7 человек детей, старшие почти взрослые, и старость уже не за горами. Но я точно флюгер: бывает принимаю твердое намерение, усердно молюсь, простаиваю целую обедню в жаркой молитве и тотчас же затем, при появлении грешной мысли, все сразу забывается, и я опять подпадаю под власть греха. Неужели же невозможна перемена к лучшему? Неужели же я так и погрязну в грехе?» Дневник был опубликован в 1903 году, и автор не только не пытался уничтожить компрометирующие по меркам его времени записи, но разрешил опубликовать их через 90 лет после своей кончины.

Геи часто броско одевались (один из отличительных знаков — красный галстук), пользовались косметикой. Особенно много подобных модников появилось под влиянием Оскара Уайльда, который любил экстравагантные наряды. Подражал ему, например, С.П. Дягилев, тот самый, что познакомил Францию с русским балетом. Более того, есть легенда, что образ Петрушки в одноименной постановке навеян сложными отношениями между самим Дягилевым и артистом Вацлавом Нижинским, который, словно кукла, находится в зависимости от импресарио. В итоге к 20 веку сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны однополые отношения между мужчинами были запрещены, но при этом популярный поэт М. А. Кузмин опубликовал поэму «Крылья», которая по современным меркам, вполне подпадает под пропаганду гомосексуализма. Пикантные картины рисовал известный художник Сомов. Между поэтом и художником даже был непродолжительный роман.

А вот о женщинах с нетрадиционными пристрастиями говорили мало. Возможно, потому что долгое время считалось, что интимная сторона жизни обычных женщин особо не интересует. Даже само воспитание того времени всячески препятствовало развитию интереса к чувственным удовольствиям, только «супружеские долг» или «обязанности». Вступающих во внебрачные связи считали либо коварно обманутыми, либо пытающимися развеять скуку и потешить свое самолюбие вниманием мужчин. Жриц любви рассматривали часто как «жертв общественного темперамента». Поэтому тот факт, что женщина может сама испытывать физическое влечение, а тем более к другой женщине, для общества долгое время было, скорее, диковинкой или курьёзом. В русской литературе подобных сюжетов почти не было. Встречались фривольные романы, обычно французские. В 1870 году был опубликован «Роман о Виолетте», приписываемый Александру Дюма. В книге есть место и однополым отношениям, но это именно легкое пикантное чтиво. В 1909 вышел роман А. А. Вербицкой «Ключи от счастья», а в 1910 роман Е. А. Нагродской «Гнев Диониса», который стал очень популярен. Чаще всего разговоры ограничивались шутками о женской эмансипации, попытках женщин взять на себя мужскую роль. Но речь шла по факту о «женском вопросе», а не интимной стороне дела. Однополые отношения между женщинами встречались в закрытых учебных заведениях для девочек, а также в борделях. Говоря об учебных заведениях, стоит упомянуть о так называемом «культе обожания». Его нельзя в полной мере отнести к лейсбийским отношениям, потому что он не предполагал непосредственно сексуального контакта. Скорее, это близкая дружба или романтическое увлечение.

Согласно статистике «Половой переписи» студентов Московского университета, сомнительные предложения (к «рукоблудию» или «мужеложству») в школьные годы получали 12 % опрошенных молодых людей, из них 86 % от товарищей и 13 % от учителей. Когда аналогичную перепись провели среди учащихся девушек, то результаты неожиданно засекретили, а большую часть анкет уничтожили. Вероятно, результаты слишком уж сильно расходились с навязанной общественной моралью.