Быт и нравы Российской империи

Как лечили, чем болели и от чего умирали

В. Е. Маковский. «На приеме у врача» (1900)

В 19 веке был анекдот. Приходит мужчина в аптеку и просит дать хорошее лекарство. Аптекарь емусоветует: «Многие при вашем диагнозе берут таблетки доктора Пупкинса». А покупатель отвечает: «Нет, только не это. Пупкинс — это я». Дореволюционная Россия в целом не могла похвастаться высоким уровнем медицины, но в этом она не так уж отличалась от других стран. Россиян выкашивали многочисленные эпидемии, чахотка, тиф, «срамные» заболевания, осложнения во время родов. Усиливалось это скученностью населения и антисанитарией.

Важной особенностью дореволюционной медицины было то, что абсолютное большинство врачей были частнопрактикующими, и большинство лечебниц тоже были частными. Те, кто мог себе это позволить, выбирали врача исходя из собственных финансовых возможностей, а тот мог либо специализироваться на конкретных заболеваниях или следить за здоровьем всей семьи в целом. В государственные больницы попадали обычно бедняки. При промышленных предприятиях работали фельдшеры. При многих учреждениях были собственные лазареты.

Самый высокий уровень смертности, особенно детской, был среди сельских жителей, которых в стране было большинство, а также рабочих. В 1903 год доктор Г. И. Попов опубликовал исследование «Русская народно-бытовая медицина». В этом исследовании, анализируя быт крестьян и рабочих, а также распространение среди них тех или иных заболеваний, автор пришёл к интересным выводам. «Особенности земледельческого труда и быта крестьянина также придают деревенской заболеваемости характер отличный от заболеваний городских классов населения. Непосредственная близость крестьянина к природе, земле, и труд, почти исключительно проходящий вне дома, на открытом воздухе, создают то, что деревня в гораздо большей степени, чем город, подвержена влиянию климатических и почвенных условий. Полевые работы в холодную и дождливую пору, осенью и весной, сенокос и нередко ночлег на голой земле, рубка и вывозка дров, сплавка и выгрузка леса, иногда по колено в воде, рыбная ловля, земляные работы, извозный и другие промыслы вызывают целый ряд заболеваний, между которыми ревматизмы, перемежающаяся лихорадка и воспаление грудных органов занимают одно из первых мест. Часто плохая одежда и в особенности обувь в виде лаптей или дырявых сапог, увеличивают наклонность к этим заболеваниям, а пренебрежение здоровьем, столь свойственное русскому человеку, иногда делает их неизбежными. Многие и осенью, и весной ходят и работают почти постоянно с мокрыми ногами, относясь к этому преравнодушно: “хоть бы те что, мы — привыкли к этому”. Крестьянину не только ничего не стоит, вспотевши зимой, на молотьбе выпить сколько будет его душе угодно холодной воды или квасу в одном нажнем белье и босой свободно выйдет из бани в мороз и дойдет так до дому. Пойти в холодное время года босому на двор, без всякой обуви сходить за водой и даже предпринять так отдаленную экскурсию — для крестьянина дело самое обыкновенное. Особенности крестьянского труда; создают также ряд других заболеваний, отличающих деревню. Прежде всего, почти каждый крестьянин-хлебопашец владеет топором и сам, без особой помощи плотников и ремесленников, справляется с необходимым ремонтом и даже постройкой новых хозяйственных зданий и орудий. Поэтому, поранения топором и другими инструментами как и всевозможные порезы серпом и косой во время полевых работ встречаются на каждом шагу. Ходя и работая босиком и наступая нечаянно на стекла, щепки, гвозди, острые камни, крестьяне ранят ноги, прокалывают их; вилами, получают раны от укушения животными, ударов копытами лошади или рогами коровы. Нередки также ушибы бревнами и те или другие повреждения во время драк. При молотьбе хлеба происходит иногда попадание в глаза мякины, а при жнитве случаются ранения роговицы и глазного яблока соломой. Поясничная боль и общий лом в теле, как результат продолжительного мышечного напряжения при полевых работах, воспаления сухожильных влагалищ и между ними так называемый “скрыпун” большого пальца правой руки (фиброзное воспаление сухожильного влагалища разгибателя, дающее при движении, вследствие образующихся шероховатостей, особого рода хруст.), особенного вида головные боли, развивающиеся от долгого пребывания в наклонном положении при жнитве, в сильную жару, с непокрытой головой, грыжи, иногда достигающие такой степени массивности, что про грыжного в шутку говорят: “у него брюхо в портках” и т. п. заболевания — все это по преимуществу крестьянские болезни, зависящие от особенностей жизни и быта деревни. Различные деревенские профессии также являются источником других заболеваний. У кузнецов часты простудные болезни. В холодной кузнице, с постоянным, сквозным ветром, кузнец работает всегда в одной рубашке, несмотря ни на мороз, ни на ветер. С одной стороны, от раскаленного горна его печет, а с другой — он мёрзнет. Землекопы и каменщики весьма часто страдают ревматизмами, горшечники — трещинами и сыпями на руках, валяльщики и трепальщики чахоткой, портные геморроем, расширением вен и варикозными язвами на ногах, кружевницы — теми или другими расстройствами зрения и т. п. Там, где крестьяне, не оставляя земледелия, занимаются фабричным трудом, присоединяются другие заболевания. Хотя на фабриках работают только 9 ч. в сутки, но зато без перерыва, и фабричные из ближайших деревень, вёрст за 6–7, пройдя вёрст 10 вперед и обратно и сделав по дому немало хозяйственных работ, очень утомляются. Утомлению рабочих ещё более способствует фабричная духота, в особенности летом: “оттого и темны мы с лица, что работа наша томна, — говорят фабричные, — простоишь 9 часов на ногах в такой духоте, так, небось, не зацветешь”». Примечательно, что книга не только не переиздавалась в Российской империи, но была запрещена и в советские времена. Вероятно, из-за слишком шокирующих подробностей крестьянского быта.

В. М. Максимов "Больной муж" (1881)

Представления о причинах болезней в крестьянской среде были самые туманные. Самой частой считали переохлаждение. При этом под понятием «простыть» имелось в виду общее переохлаждение, например, из-за работы на морозе. Сквозняки или промокшие ноги опасными для здоровья не считались. Вторая причина хворей — «от натуги», «от надсады», «надорвался», «перетянулся», «сорвал пуп» (пупок многие считали важной частью организма, связанной с внутренними органами). Хронические боли называли «грыжей» (от слова «грызть»). Третья причина — «кровь испортилась», и методом лечения в этом случае было кровопускание. Главными способами передачи заразных болезней крестьяне считали «дурной» ветер, который ещё называли «поветрие», а также росу и туман. То, что на первый взгляд нельзя было списать на эти факторы, часто считали небесной карой, происками нечистой силы или умышленным вредительством ведьм и колдунов. В деревнях к врачам относились настороженно. К тому же ещё в первой половине 19 века крепостных крестьян неохотно брали в государственные больницы. Считалось, что заниматься их здоровьем и лечением должны их хозяева-помещики, а те строить больницы не спешили. К тому же в больницы крестьяне часто обращались тогда, когда испробовали все народные средства, болезнь была уже в запущенной форме, а смерть безнадёжного пациента списывали на некомпетентность и даже умышленной вредительство врачей.

К сожалению, долгое время не было чётких статистических данных ни о том, чем болели, ни о том, от чего именно умирали россияне. Но все же имена главных «убийц» известны. При Александре II, наконец, начали вести статистику смертности среди населения. Согласно ей две трети умерших — лица до 15 лет, и ещё примерно 15–20 % старше 55 лет. Основоположник отечественной санитарной статистики П. И. Куракин, проанализировав материалы переписи 1897 года и данные об умерших за 1896–1897 годы, посчитал, что средняя продолжительность жизни в Европейской России для женщин была немногим более 31 года, для мужчин — 29 лет. На территории Украины и Белоруссии эти цифры были чуть выше — 36 лет и 37 лет для женщин, а также 35 и 37 лет для мужчин. Такая чудовищно низкая продолжительность жизни связана с высоким уровнем детской смертности.

Много жизней в 18–19 веке забирала холера, порождая панику и даже бунты. У художника П. А. Федотова есть юморной ответ эпидемии под названием «Во всём холера виновата». Своим рисунком художник иронизирует над страхом перед болезнью, когда её видят везде и всюду. За жертву холеры приняли и пьяного мужчину. Офицер за столом (второй слева) — сам автор, а другие герои срисованы с его же друзей. Не зная причин появления болезни, люди строили самые дикие теории и часто считали ее результатом преднамеренной диверсии. Отравителями называли то абстрактных злоумышленников, то евреев, то поляков, то первых попавшихся под горячую руку незнакомцев. И горе тому, кого заподозрили. В мемуарах А. Я. Панаевой есть такой эпизод. «Известно, что в первую холеру, в 1831 году, среди народа распространились нелепые слухи, будто его отравляют поляки, будто все доктора подкуплены ими, чтобы в больницах морить людей. Я видела с балкона, как на Офицерской улице, в мелочной лавке, поймали отравителя и расправлялись с ним на улице. Как только лавочник, выскочив на улицу, закричал: “отравитель!” — мигом образовалась толпа и несчастного выволокли на улицу. Отец побежал спасать его. Лавочники и многие другие знали хорошо отца, и он едва уговорил толпу отвести лучше отравителя в полицию, и пошёл сам с толпою в часть, которая находилась в маленьком переулочке против нашего дома. Фигура у несчастного “отравителя” была самая жалкая, платье на нем изорвано, лицо в крови, волосы всклокочены, его подталкивали в спину и в бока; сам он уже не мог идти. Это был бедный чиновник. Навлек на него подозрение кисель, которым он думал угостить своих детей. Идя со службы, он купил фунт картофельной муки и положил сверток в карман шинели; вспомнив, что забыл купить сахару, он зашёл в мелочную лавку, купил полфунта сахару, сунул его в карман, бумага с картофельной мукой разорвалась и запачкала ему его руку. Лавочники, увидав это, и заорали: «отравитель». Описанный случай предшествовал народному волнению на Сенной площади, которое произошло через несколько дней. Часов в 6 вечера вдруг по улице стал бежать народ, крича: “на Сенную!” Как теперь, вижу рослого мужика, с расстегнутым воротом рубашки, засученными рукавами, поднявшего свои кулачища и кричавшего на всю улицу: “Ребята, всех докторов изобьем!” “На Сенную, на Сенную!” — раздавались крики бежавших. Очевидцы рассказывают, что докторов стаскивали с дрожек и избивали до смерти. Улицы и без того были пустынны в холеру, но после катастрофы на Сенной сделалось ещё пустыннее. Все боялись выходить, чтобы их не приняли за докторов и не учинили бы расправу. У нас по всем комнатам стояли плошки с дёгтем и по несколько раз в день курили можжевельником. В нашей семье никто не захворал холерой. Каждый день наша прислуга сообщала нам ходившие в народе слухи, один нелепее другого: то будто вышел приказ, чтобы в каждом доме заготовить несколько гробов, и, как только кто захворает холерой, то сейчас же давать знать полиции, которая должна положить больного в гроб, заколотить крышку и прямо везти на кладбище, потому что холера тотчас же прекратится от этой меры. А то выдавали за достоверное, что каждое утро и вечер во все квартиры будет являться доктор, чтобы осматривать всех живущих; если кто и здоров, но доктору покажется больным, то его сейчас же посадят в закрытую фуру и увезут в больницу под конвоем. Нелепейших предосторожностей от холеры было множество. Находились такие субъекты, которые намазывали себе все тело жиром кошки; у всех стояли настойки из красного перцу. Пили дёготь. Один господин каждый день пил по рюмке бычачьей крови». Улучшилась ситуация только с распространением канализации. П. А. Федотов ответил на очередную эпидемию юморным рисунком "Во всем холера виновата", на котором за жертву холеры приняли просто пьяного мужчину. В образе пьяного офицера изображён сам автор.

Ф. А. Федотов "Во всем холера виновата" (1848)

Другой подобный эпизод можно встретить в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки», только трагедия произошла во время печально известного московского чумного бунта 1770 года. Возле Боголюбской иконы у Варварских ворот «стали много служить молебнов, а тогдашний архиерей Амвросий, опасаясь, чтоб и здоровые люди, будучи в толпе с чумными, не заражались, из предосторожности велел икону убрать. Вот за это-то народ и озлобился на него. Он жил тогда в Чудове монастыре. Узнав, что народ его ищет, он поскорее уехал в Данилов монастырь; мятежники бросились туда. Он — в Донской монастырь, где шла обедня, и прямо в церковь, которую заперли. Двери народ выломал, ворвался в церковь: ищут архиерея — нигде нет, и хотели было идти назад, да кто-то подсмотрел, что из-за картины, бывшей на хорах, видны ноги, и крикнул: “Вон где он”. Стащили его сверху, вывели за ограду; там его терзали, мучили и убили». Московский епископ Амвросий был человеком образованным и здравомыслящим, поэтому решил полагаться не только на милость божью, но и разумные меры предосторожности. Например, велел исповедовать и причащать больных через окно или за дверью, не вносить умерших от чумы в церковь, а хоронить в тот же день и отпевать заочно, не брать у их родственников деньги или что-либо ещё, ограничил проведение некоторых других треб (церковных таинств), а главное, молебнов и крестных ходов. Многие люди считали, что «заручиться» с их помощью божьей милостью — лучший способ борьбы с эпидемией. Священники, которые традиционно не получали жалованья, а жили за счёт пожертвований и оплаты треб, были тем более недовольны. У Варварских ворот начали собираться чумные «диссиденты» и просто паломники, желавшие прикоснуться к чудотворной иконе. Туда же стали стекаться бросившие свои приходы попы, чтобы за вознаграждение служить официально запрещённые молебны. Начался сбор средств на создание особой «всемирной» свечи для Богородицы. Когда Амвросий велел икону убрать, а ящик опечатать, подогреваемая слухами толпа и бросилась на поиски Амвросия. Распространению эпидемии способствовало и то, что заболевшие горожане панически боялись попасть в чумные бараки и, опасаясь карантина, не сообщали о смерти близких, а хоронили их тайно. Из Москвы уехало почти все городское руководство во главе с градоначальником П. С. Салтыковым (позже его сняли с поста за этот поступок). Победить эпидемию смог присланный из столицы граф Орлов. Ряд принятых им мер включал не только просветительскую деятельность среди горожан, но и денежные вознаграждения тем, кто выписывался из карантинных домов и больниц. Улицы и дома окуривались особой смесью. В 1771 году чума в Москве была побеждена.

Ещё одним «серийным убийцей» стала оспа. Долгое время она не щадила ни крестьян, ни аристократов, ни монарших особ. Именно оспа убила юного императора Петра II и изуродовала лицо Петра III. В 1768 году одной из первых сделала прививку от оспы Екатерина II, а затем привила и сына, будущего императора Павла I. Из письма императрицы Фридриху II: «С детства меня приучили к ужасу перед оспою, в возрасте более зрелом мне стоило больших усилий уменьшить этот ужас <…> Весной прошлого года (1768 — Авт.), когда эта болезнь свирепствовала здесь, я бегала из дома в дом <…> не желая подвергать опасности ни сына, ни себя. Я была так поражена гнусностию подобного положения, что считала слабостию не выйти из него. Мне советовали привить сыну оспу. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя и как ввести оспопрививание, не подавши примера? Я стала изучать предмет. <…> Оставаться всю жизнь в действительной опасности с тысячами людей или предпочесть меньшую опасность, очень непродолжительную, и спасти множество народа? Я думала, что, избирая последнее, я избрала самое верное». Беспокойство императрицы было закономерно, ведь в этот год болезнь не пощадила даже одну из фрейлин. Анна Шереметьева, наследница огромного состояния, умерла от оспы прямо перед собственной свадьбой. Для проведения вакцинации был приглашён английский медик Томас Димсдейл. Материал для прививки был взят у заболевшего шестилетнего Саши Маркова. Позже тот получил дворянский титул, денежное вознаграждение и новую фамилию — Оспенный.

Продолжил дело Екатерины ее внук Александр I. В 1811 году был принят закон «О распространении прививания оспы в губерниях». Для организации вакцинации создавались оспенные комитеты, в которые входили врачи, чиновники, духовенство. Позиция духовенства играла важную роль, потому что помимо «антипрививочников», беспокоившихся о возможных побочных эффектах, были те, кто руководствовался мракобесными идеями о том, что болезнь и здравие — результат Божьего промысла, и нельзя мешать ему таким образом вершить судьбы людей. Были родители, которые даже пытались вычищать детям ножом места прививок. А. И. Розанов в «Записках сельского священника» вспоминал: «Например, оспа свирепствовала ужасно и была страшным бичом для народа; народу гибло множество. Оспопрививание и теперь многими считается делом богопротивным и печатию антихриста, а в то время — и совсем делом даже страшным. Священникам были выданы поучения и наставления, которые они должны были читать в церквах и на базарах. Читал-ли мой батюшка в церкви — я этого не помню, но помню хорошо, как он читал их на своем сельском базаре. Взберется, бывало, батюшка, к какому-нибудь мужичку на телегу, да и начнет махать бумагой во все стороны: “Эй, православные, эй, православные, — кричит, бывало, — идите сюда, слушайте что я читать буду!” На первый раз к нему сдвинулся чуть не весь базар; во второй раз подошло уж очень мало, а на третий и четвертый — ни одной души. И батюшка перестал читать. “Воспа — наслание Божие, — говорили мужики батюшке, — об ней нечего вычитывать; а вот кабы ты вычитал, чтобы господа у нас дней не отымали, так за это мы тебе спасибо бы сказали”». Записки были опубликованы в 1880-х, когда автор был уже пожилым человеком. Для агитации выпускались многочисленные лубочные картинки. В итоге вакцинация в 19 веке стала массовой среди привилегированных сословий, а из крестьян чаще всего прививались наиболее зажиточные и благоразумные.

В. Л. Боровиковский. Портрет Марии Лопухиной (1797)

Довольно часто причиной смерти становилась чахотка, которой называли туберкулёз. Она настигала и рабочих, живших в тесноте и в обиде, и аристократов, и даже царских особ. Например, императрицу Марию Фёдоровну, жену Александра II, как минимум одного ее сына и внука. Согласно сохранившимся данным в 1879 году в Москве умерло 22821 человека, из них именно от чахотки 3131 (при более чем 700 000 населения). Лечить её не умели, и до конца 19 века даже не пытались изолировать заболевших. Пациентам выписывали отхаркивающие средства, а также препараты на основе ртути, свинца и мышьяка, которые помогали уйти в мир иной ещё быстрее. Советовали поездки на воды, в места с благоприятным климатом и целебным воздухом. Поездка на курорт — хорошая идея, но по карману далеко не всем. Болезнь эта даже романтизировалась, ей охотно «убивали» своих героинь писатели, особенно после нашумевшей «Дамы с камелиями». До этого «романтичным» символом чахотки считалась почившая в 1803 году красавица Мария Лопухина, о портрете которой ходило много суеверий.

Убивала и не романтичная, а весьма прозаичная «французская болезнь», она же сифилис. Этому способствовали и отсутствие средств защиты, вернее, то, что пользовались ими далеко не все, а также скученность населения, при которой многое с лёгкостью передавалось бытовым путем. В книге «Ни дня без строчки» Юрий Олеша описывает заразившегося товарища-гимназиста: «Когда я только поступил в гимназию и совсем маленьким мальчиком, хоть и в форме, ходил по коридорам, дивясь на взрослых гимназистов, вдруг стало известно, что как раз один из старшеклассников — Ольшевский — покончил с собой, застрелившись из револьвера. Каково было понять это? Во всяком случае акт воспринимался с внутренним уважением. Мы, приготовишки, между прочим, вдруг подкрались к дверям класса, к которому принадлежал самоубийца, и закричали «Ольшевский!», так сказать, пугая товарищей погибшего <…> Дурачки! И как это мы умудрились представить себе бедного юношу в виде привидения! Почему застрелился — не помню. Впрочем, мы и не поняли бы, если бы узнали, что причина, скажем, сифилис. Тогда это было частым явлением. Когда-нибудь я расскажу, как уже в более позднем возрасте один из моих товарищей, грек, сын булочника, поняв, что он заболел сифилисом, пал при всех нас, в общем циниках, на колени и молился, прося бога о чуде — исцелении <…> Я видел эту язву, этот страшный твердый шанкр, через воронку которого столько жизней свергло себя в неизвестный край. Я ещё расскажу об этом и также о том, как великий Главче, корифей-венеролог в тогдашней России, не признал язвы за сифилитическую, дав понять при этом, что некоторые врачи наживаются даже и тут — на этом страхе, порой стоившем жизни». С распространением «срамных» болезней боролись, пугая подрастающее поколение рассказами о страшных последствиях, а также обязав легально работавших проституток проходить медосмотры. Но те из них, кто заражался, часто продолжали работать нелегально. Лечили поначалу лекарствами на основе ртути, потом на основе сулемы, мышьяка, йода, или умышленно заражали тем, что могло поднимать температуру, так как жар негативно воздействовал на возбудителя сифилиса. Но всё равно это лишь замедляло летальный исход. Только в 1910 году появился препарат «606», он же «Сальварсана» доктора Эрлиха, который реально был эффективен. Спрос на «Сальварсану» был огромен. Некоторые частные врачи-венерологи на дверях вешали табличку, где вместо названия их специализации было лаконичное «606».

Довольно «престижной» считалась подагра. Хотя симптомы и причины возникновения были известны, лечить её не умели. Врачи могли только слегка купировать обострения и утешать пациента, что болели подагрой обычно аристократы.

Одним из популярных методов лечение в дореволюционной России было лечение водами, возможно, как отголосок давних традиций почитания чудотворных источников и веры в целительную силу святой воды. Под Петербургом в 18 веке целебным считался источник, открытый ещё при Петре I медиком Блюментростом. Местность, где он находился, была болотистой, поэтому воды называли болотными. Латинское название «Palustras» (болото) дало название району Полюстрово. Состоятельная публика потянулась на заграничные курорты, но в этом случае многие желающие ощутить на себе чудодейственное влияние воды хотели совместить приятное с полезным и одновременно совершить увлекательный вояж. Когда из-за напряжённой международной обстановки отправиться за границу стало сложнее, стали искать источники в России. Одно время модным курортом стал Липецк. В столице даже была поставлена пьеса «Липецкие воды» (правда, современникам она в первую очередь запомнилась тем, что один из героев с подачи недоброжелателей был введён в сюжет в качестве злой пародии на литератора Карамзина, но это уже совсем другая история). Затем популярность липецких вод пошла на убыль, но на смену им пришли кавказские, и интерес к водолечению не угасал ещё долго.

Для не имеющих возможности отправиться на курорты, минеральные воды стали делать искусственным путём, добавляя в обычную воду различные полезные (или бесполезные) компоненты. Первым воплотили в жизнь эту идею немец Лодер и его коллега Енихен, открывшие в 1828 году водолечебницу в Москве близ Крымского моста. Она помещалась в большом саду, и в ней помимо лечебных процедур была предусмотрена развлекательная программа. Публицист М. И. Пыляев описывает это модное заведение так: «Уже в пятом часу утра гремела музыка и бродили толпы гуляющих больных. В первые годы больше всего лечились дамы и затем старики-сановники. Слава заведения Лодера искусственных вод была настолько сильна, что сюда съезжалась публика со всей России. В Петербурге минеральные воды открыли только в конце тридцатых годов. По предписанию Лодера при питье вод больные должны были ходить три часа; это-то ходьба, на взгляд простолюдина бесцельная, и вызвала поговорку, характеризующую праздную гуляку: “Лодерем ходит”». Отсюда же и слово «лодырь».

Пыляев описывал и иные «чудодейственные» средства первой трети 19 века: «жизненный эликсир шведского столетнего старца; это была настойка из сабура, шафрана и горьких пряных кореньев; затем большой эффект производили также Гарлемские капли, будто бы добываемые со дна Гарлемского озера; затем наши отечественные лекарства были: самохотовский эликсир от ревматизма, майский бальзам надворного советника Немчинова, аверин чай от золотухи, камергерский шауфгаузенский пластырь, последний даже рекомендовался “от неловкого шага” и, как гласило описание, приготовлялся из каких-то червей. Также с этих лет вошло в большое употребление носить фонтанели на руках и лечиться китайским иглоукалыванием и т. д.» В столицу искусственные воды пришли немного позже, но принцип организации работы лечебниц был аналогичный. Увеселительный сад с театральными представлениями, оркестром, и здесь же можно поправлять здоровье употреблением неких напитков. В 1870 году популярный еженедельник «Нива», делая обзор столичных водолечебниц, при рассказе о старейшей из них в первую очередь упоминает о приглашении новых французских певиц и сетует, что они не так очаровательны, как их предшественницы.

Компетентность врачей иногда вызывала нарекания, особенно в случае с частной практикой. А иногда лечением занимались и сомнительные личности, не имевшие медицинского образования. Вот как описано лечение захворавшей матери в «Воспоминаниях пропащего человека» Н. И. Свешникова: «Лечение Петра Ивановича и Елены Ивановны, насколько я помню, было таково: придет Пётр Иванович (он ходил почти ежедневно, а когда матери было очень худо, то и два раза в день) и непременно принесёт с собой склянку какой-нибудь микстуры; есть ли какая перемена в больном, или нет, он непременно настаивал, чтобы его микстура аккуратно выпивалась, каждый раз уверял, что с этого раза больная непременно поправится. Затем Пётр Иванович рассаживался около постели больной, принимался, по приглашению матери, за постоянно выставленный к его приходу графинчик с очищенной, солёные рыжики и отварные белые грибки и начинал рассказывать больной что-нибудь из своей многолетней практики или городские новости. Беседу эту он постоянно продолжал до тех пор, пока в графине не оставалось ни одной рюмки, а на тарелках — ни одного грибка. После этого он ещё раз уверял больную, что она должна непременно поправиться, и, получив свой полтинник гонорара, уходил до другого дня. На другой день он являлся также с заранее приготовленным лекарством, и совершалась та же церемония. Кроме получаемых им полтинников за визит, мать ещё дарила ему и его жене некоторые свои вещи. Елена Ивановна, напротив, никогда не лечила микстурами: она постоянно приносила с собой разные спирты и мази для натирания. Во время бесед с больной она не употребляла очищенной и не уважала соленья, как Петр Иванович; но для нее ставили самоварчик, приносили моченой брусники с яблоками, кренделей, сладенькой водочки, а иногда и варенья. Эти два врача лечили нашу больную зачастую одновременно тот и другой, но они никогда не сходились вместе, и от них старались скрывать их одновременное лечение. Сколько получала Елена Ивановна за свои лекарства и визиты, не знаю; знаю только, что как от микстур Петра Ивановича, так и от её мазей наша больная нисколько не поправлялась». Наоборот, мать автора вскоре умерла.

В 1864 году появились земские врачи. Это улучшило ситуацию на местах, но все равно медиков катастрофически не хватало. В аттестации, выданной земством доктору М. А. Булгакову, значилось, что за год он принял 15361 больного. Сам писатель вспоминал, что во время работы врачом он принимал до 100 пациентов в день. Как писал во «Всеподданнейшем докладе» министр просвещения П. Н. Игнатьев в 1916 году, «в то время как в Англии, во Франции и других странах Западной Европы один врач приходится примерно на 1400–2500 жителей, у нас число это возрастает до 5450. По собранным мною данным только для удовлетворения наиболее скромных требований, обеспечивающих население врачебной помощью, при котором один врач приходился бы на 3900 человек — существующее число врачей должно было бы увеличиться на 12800 человек, для чего потребовалось бы открытие по крайней мере 10 новых медицинских школ. В не лучшем положении находится и постановка ветеринарной помощи. По данным, собранным Министерством внутренних дел, для более или менее правильного устройства ветеринарного надзора потребовалось бы по меньшей мере 8000 ветеринаров, в то время, как их имеется немногим более 3000 человек и существующие 4 ветеринарных института не в состоянии значительно увеличить свои выпуски. Наконец, недостаток специально образованных фармацевтов поставил нашу фармацевтическую промышленность в полную зависимость от иностранных рынков <…> По статистическим данным некомплект этот в некоторых местностях Империи превышает 40 % общего числа преподавателей, вследствие чего приходится допускать к преподаванию лиц, не обладающих соответствующим научным цензом, что неминуемо влечет за собой понижение уровня преподавания».

Несмотря на все усилия, современная медицина ещё долго оставалась доступной не всем, и немало людей лечились народными средствами. Из воспоминаний артиста Александра Вертинского: «Нянька наша, заболев, на вопрос “Что с тобой?” отвечала одно: “Шось мене у грудях пече”. А болезни‑то были разные. Умирали тоже спокойно. Бывало, дед какой‑нибудь лет в девяносто пять решал вдруг, что умирает. А и пора уже давно. Дети взрослые, внуки уже большие, пора землю делить, а он живёт. Вот съедутся родственники кто откуда. Стоят. Вздыхают. Ждут. Дед лежит на лавке под образами в чистой рубахе день, два, три… не умирает. Позовут батюшку, причастят его, соборуют <…> не умирает. На четвёртый день напекут блинов, оладий, холодцов наварят, чтобы справлять поминки по нём, горилки привезут ведра два <…> не умирает. На шестой день воткнут ему в руки страстную свечу. Все уже с ног валятся. Томятся. Не умирает. На седьмой день зажгут свечу. Дед долго и строго смотрит на них, потом, задув свечу, встаёт со смертного одра и говорит: “Ни! Не буде дила!” И идёт на двор колоть дрова». Родственница будущего артиста в своем имении готовила настойки на зверобое, березовых почках, шалфее, мяте, и они «предназначались для лечения всех болезней, вплоть до коликов и прострелов в пояснице. Докторов было очень мало, и жили они далеко, в уездных городах, а до любого города скачи — не доскачешь. Поэтому вся медицина и фармакология были домашними».

Одним из двигателей медицины стали военные врачи, которые вынуждены были в полевых условиях спасать жизни и при этом придумывать и осваивать новые технологии, особенно в хирургии. Много новых методов внедрил врач и ученый Н. И. Пирогов во время войн на Кавказе и Крымской войны. Например, идею о наложении гипса при переломе Пирогов опробовал именно в Севастополе, также как и многие способы ухода за ранеными. Пирогов внедрил принцип разделения пациентов на «чистых» и заразных и даже в отдельных случаях использовал для обеззараживания нитрат серебра, хлорную известь и спирт — передовые идеи с учетом того, что официально «отцом» антисептиков считается англичанин Листер. Первым европейцем, предложившим перед операциями обрабатывать руки хлорной известью, был венгерский врач Игнац Земмельвейс, но его в прямом смысле посчитали сумасшедшим. В 1863 году Луи Пастер, между прочим, почётный член Петербургской академии наук, открыл существование микробов и предложил способы сделать операционные стерильными. В 1865 году Листер впервые использовал повязку с раствором карболовой кислоты. В романе «Отцы и дети», опубликованном в 1862 году, в качестве методов антисептики называется прижигание калёным железом и «адский камень» — уже упомянутый нитрат серебра.

Развивались и методы обезболивания. До середины 19 века анестезия практически не применялась. Пациентов привязывали к операционному столу и старались провести все манипуляции как можно быстрее. Затем стали применять эфир, который имел резкий неприятный запах и отражался на самочувствии пациента. На смену ему пришёл хлороформ, но его передозировка была смертельно опасна. Для облегчения боли стали использовать опиаты. Самыми популярными средствами анестезии конца 19 — начала 20 века стали морфий и кокаин. Эти препараты можно было легально купить в аптеках, что закономерно привлекло внимание людей, которые стали использовать их без медицинских показаний. Но аптечная наркомания — это уже отдельная тема.

Немного о стоматологии

Хорошими зубами даже при современном уровне стоматологии могут похвастаться далеко не все, что уж говорить о прежних временах. Известно, что императрица Франции Жозефина зубы имела очень плохие. Но известно так же, что ее недавней предшественнице Марии-Антуанетте всего за 3 месяца исправили неправильный прикус.

К сожалению, в 18 веке работа стоматологов в основном сводилась к тому, чтобы различными способами снижать зубную боль, а потом окончательно испорченный зуб просто вырывать. Императрица Екатерина II в «Записках» описывала свой печальный опыт так: «Только что вышедши из саней, я поспешила в отведённые нам комнаты и послала за Боегравом, первым медиком Его Высочества <…> Я просила его вырвать мне этот зуб, который не давал мне покою уже четыре или пять месяцев. Он не соглашался, но я решительно настаивала. Наконец, он велел позвать моего лейб-хирурга Гиона. Меня посадили на пол; Боеграв держал с одной стороны, Чеглокова — с другой, и Гион выдернул мне зуб, но в ту минуту, как он дергал, изо рта у меня хлынула кровь, из носу потекла вода и из глаз — слезы <…> Вместе с зубом Гион оторвал часть десны, приросшей к зубу <…> На щеке у меня долго оставались отпечатанные все пять пальцев господина Гиона в виде синих и желтых пятен». Став императрицей, Екатерина ввела должность внештатного придворного зубного врача, а при ее внуке Александре I должность стала штатной. Первым штатным стоматологом был назначен Карл Август Сосерот, который успешно работал до 1812 года, а потом его отстранили от дел, предположительно, потому что он был французом. Но на смену ему пришёл Иван Деспин, тоже француз, хоть и обрусевший. Николаю I зубы лечил снова Сосерот, но теперь уже сын опального стоматолога. Красавец Александр I к концу своего правления носил зубной протез. А вот Николай I сумел сохранить почти все зубы до зрелых лет.

В начале 19 века из-за плохих зубов известной артистки едва не случилась курьёзная дуэль. О ней пишет в мемуарах «Записки современника. Дневник студента» С. П. Жихарев. «Вот Маджорлетти так певица! тоже немолода и нехороша: зубы хуже зубов всякой московской купчихи, уголь углем, а заслушаешься. <…> Однако ж, как ни черны зубы г-жи Маджорлетти, но они чуть не были причиною дуэли на пистолетах между двумя немолодыми уже повесами. Демидов, сидя в креслах возле Черемисинова и будучи в восторге от певицы, изъявлял его громким и беспрестанным повторением всех гласных букв русской азбуки: “а! э! и! о! у!”. Видно, это надоело Черемисинову, который, вдруг обратясь к дилетанту, сказал: “Да чем восхищаетесь вы? Посмотрите: что за рот и какие зубы!”. — “М. г., — отвечал Демидов, — это ваше дело; а мне смотреть ей в зубы незачем: она не продажная лошадь”. Слово за слово, и дуэль бы состоялась, если б умный Александр Александрович Волков не помирил противников».

Стоматология 19 века по-прежнему в основном сводилась к вырыванию больных зубов, а также протезированию (последнее могли позволить себе далеко не все). Протезы делали из слоновой кости, керамики и даже из настоящих зубов, которые врачам часто поставляли гробокопатели. Последние спросом особо не пользовались. В Англии произошёл и вовсе мрачный курьез. После сражения под Ватерлоо на английский рынок хлынула лавина предложений купить зубы не каких-нибудь подозрительных личностей, потревоженных гробокопателями, а настоящих павших героев. Продавцы подчёркивали, что «доноры» были молоды и здоровы, а носить в себе часть их тел даже патриотично. Как могли английские патриоты отличить зубы героически павших земляков от презренных французских, история умалчивает. Но, тем не менее, спрос вырос. Самыми популярными стали зубы керамические. Впервые такой протез сделали ещё в 1770 году, но на поток производство поставили только через 10 лет. В 1840-х появилась вулканизированная резина, и она тоже стала использоваться стоматологии. С ней протезы стали удобнее. Но уже во второй половине 19 века зубы всё чаще не вырывали, а пытались лечить. Внедрялись бормашины и другое привычное нам оборудование.

Из каталога стоматологических инструментов (1910)

Многим людям, увы, хорошая стоматология была недоступна. Зубы удаляли цирюльники или, в лучшем случае, лекари. Специальное образование для этого в России долгое время не требовалось вообще. Только в 1810 году был принят закон, дававший право вести зубоврачебную практику лишь лицам, имеющим диплом по специальности «зубной лекарь». В 1838 году правила ужесточились, и теперь гордое звание «дантист» могли носить только те, кто сдал экзамен в медицинской академии, а до этого нужно было учиться в специализированных школах. Но на практике будущие дантисты обычно сначала поступали к уже работающим врачам в качестве учеников, также как к обычным ремесленникам, и фактически учились на пациентах (хоть и под надзором учителя). Да и экзамены принимали не всегда строго. Такое ученичество официально запретили только в 1900 году. На действительно профессиональный уровень подготовка стоматологов в Российской империи вышла в 1880-х. Только в 1886 году И. И. Хрущев открыл в Петербурге первую отечественную мастерскую по производству оборудования для стоматологических кабинетов. До этого бормашины, кресла и все остальное привозили из-за рубежа, часто не поспевая за медицинскими новинками. К концу 19 века женщина-зубной техник уже не была редкостью.

Исправление прикуса было непростой задачей. Известно, что Марии-Антуанетте перед свадьбой в 1770-м году выровняли кривые зубы понастоянию главы французской дипломатии герцога Шуазеля. Примитивные технологии на тот момент уже были. Сводились они к использованию давящих повязок на челюсти и связыванию зубов проволокой. В 18 веке Пьер Фошар выпустил книгу по стоматологии, в которой отдельную главу посвятил приспособлениям для выравнивания прикуса. Он предложил в том числе привязывать зубы нитями и проволокой к металлической дуге, то есть способ, напоминающий современные брекеты. В 1880-м году Норман Кинзли предложил аппарат, который крепился вне ротовой полости. Выглядел он некрасиво, и пользоваться им было неудобно. В 1886 году американский ортодонт Эдвард Хартли Энгль разработал «универсальный аппарат Энгля», также работавший по принципу давящей на зубы дуги.

На старинных портретах и фотографиях практически всегда люди улыбаются с сомкнутыми губами. По правилам этикета того времени «скалиться» было неприлично. Но при этом в описаниях красавцев и красавиц хорошие зубы были важным штрихом.

Не дай мне Бог сойти с ума… Дореволюционная психиатрия

С психиатрией дела в России долгое время обстояли не лучше, чем с остальной медициной. Чётких методик лечения не было, да и само понятие «сумасшедший», как тогда говорили, «сумасбродный», было весьма расплывчатым, без точной классификации заболеваний. К тому же отношение к самим больным было неоднозначным, и часто на него влияли различные суеверия. Одни могли людей с психическими отклонениями презрительно называть «дурачками», другие — «божьими людьми», а юродивые даже пользовались определённым уважением у впечатлительных и суеверных россиян. В крестьянской среде психические расстройства часто объяснялись происками нечистой силы. Словосочетание «бес вселился» понималось в буквальном смысле. К тому же хватало симулянтов, которые преследовали разные цели.

В качестве первых психиатрических лечебниц с допетровских времен использовались монастыри. В 1723 году Пётр I запретил эту практику, и вместо этого больных должны были лечить в госпиталях. Вот только госпиталей таких не было, поэтому на практике с разрешения Святейшего Синода всё оставалось по-прежнему. Примечательный эпизод приводит Ю. В. Каннабихв книге «История психиатрии». «Реформы Петра Великого почти не коснулись положения душевнобольных. Русская психиатрия начала XVIII столетия переживала ещё глубокое средневековье. Различие состояло разве лишь в том, что в России меланхолики, шизофреники и параноики могли безнаказанно приписывать себе сношение с дьяволом, почти не рискуя быть сожжёнными на костре. Понятие о психическом расстройстве, как о болезни, без сомнения, прочно установилось, если в некоторых криминальных случаях даже поднимался вопрос о вменяемости преступника. Так было, например, в одном “политическом деле”, где нашли необходимым поместить больного на испытание и поручить день за днём вести запись всем его речам и поступкам. Это обширное дело об истопнике Евтюшке Никонове, который был арестован за то, что “пришёл к солдатам на караул, говорил, будто-де великий государь проклят, потому что он в Московском государстве завёл немецкие чулки и башмаки”. Допросить Евтюшку было невозможно, он “в Приводной палате кричал и бился и говорил сумасбродные слова и плевал на образ Богородицын, и на цепи лежал на сундуке и его держали караульные солдаты три человека и с сундука сбросило его на землю, и лежал на земле, храпел многое время, и храпев уснул”. На последовавших дознаниях оказалось, что с ним “учинилось сумасбродство и падучая болезнь”. Вследствие этого, 1701 года, апреля в 28 день, состоялся царский указ: “Того истопника Евтюшку Никонова послать в Новоспасский монастырь Нового под начал, с сего числа впредь на месяц и велеть его, Ефтифейка, в том монастыре держать за караулом опасно, и того же за ним смотреть и беречь накрепко; в том месяце над ним, Ефтифейкою, какая болезнь и сумасбродство явится ль; и в том сумасбродстве какие нелепые слова будет говорить, то всё велеть по числам записывать". Через некоторое время получился ответ из монастыря, “что над ним, Ефтифеем, никакие болезни и сумасбродства и никаких нелепых слов не явилось, и в целом он своём уме и разуме”. Тогда последовала царская резолюция: “Евтюшке Никонову за его воровство и непристойные слова учинить наказание, бить кнутом и, запятнав, сослать в ссылку в Сибирь на вечное житьё с женой и детьми”».

Ещё один пример симуляции сумасшествия можно найти в «Записках» Екатерины II. «Случилось как-то, что в этом году несколько человек лишились рассудка; по мере того, как императрица об этом узнавала, она брала их ко двору, помещала возле Бургава, так что образовалась маленькая больница для умалишенных при дворе. Я припоминаю, что главными из них были: майор гвардии Семеновского полка, по фамилии Чаадаев, подполковник Лейтрум, майор Чоглоков, один монах Воскресенского монастыря, срезавший себе бритвой причинные места, и некоторые другие. Сумасшествие Чаадаева заключалось в том, что он считал Господом Богом шаха Надира, иначе Тахмаса-Кулы-хана, узурпатора Персии и ее тирана. Когда врачи не смогли излечить его от этой мании, его поручили попам; эти последние убедили императрицу, чтобы она велела изгнать из него беса. Она сама присутствовала при этом обряде; но Чаадаев остался таким же безумным, каким, казалось, он был; однако были люди, которые сомневались в его сумасшествии, потому что он здраво судил обо всём прочем, кроме шаха Надира; его прежние друзья приходили даже с ним советоваться о своих делах, и он давал им очень здравые советы; те, кто не считал его сумасшедшим, приводили как причину этой притворной мании, какую он имел, грязное дело у него на руках, от которого он отделался только этой хитростью; с начала царствования императрицы он был назначен в податную ревизию; его обвиняли во взятках, и он подлежал суду; из боязни суда он и забрал себе эту фантазию, которая его и выручила». Примечательно, что в 19 веке официально признали сумасшедшим другого Чаадаева — Петра Яковлевича, который был знаковой фигурой для современников. Его называют в числе прототипов Чацкого в «Горе от ума». П. Я. Чаадаев был известен оппозиционными взглядами и в 1836 году опубликовал «Философические письма», в которых резко критиковал и правительство, и Россию в целом. За это публициста объявили сумасшедшим, посадили под домашний арест, и в течение года к нему ежедневно приходили для освидетельствования врачи. Скандал с Чаадаевым называют одним из первых случаев применения карательной психиатрии в России.

В 1762 году Пётр III подписал резолюцию: «Безумных не в монастыри определять, но построить на то нарочитый дом, как то обыкновенно и в иностранных государствах учреждены доллгаузы». Слово «доллгауз» — «tollhaus» — переводится с немецкого как сумасшедший дом. Однако своего опыта в России не было, и зарубежных специалистов не нашлось. Разработку концепции будущих доллгаузов доверили Академии наук. Автором проекта стал академик Ф. Миллер, который был историком, а не медиком. Были в проекте здравые идеи, например, разделение пациентов исходя из их диагнозов: «эпилептики, лунатики, меланхолики, бешеные». Бешеных предлагалось держать в комнате без мебели и с высокорасположенными зарешёченными окнами. В тяжёлых случаях могли сажать на цепь. За плохое поведение «надсмотрщик наказывает их (больных) не инако, как малых ребят, причём иногда одного наказания лозы достаточно». 1765 году Екатерина II велела организовать два госпиталя — в Новгороде, в Зеленецком монастыре, другой в Москве, в Андреевском. Однако открываться психиатрические лечебницы и специализированные отделения при обычных больницах стали только в 1770-х. В народе их окрестили жёлтыми домами.

Ю. В. Каннабих приводит такие описания этих печальных заведений начала 19 века. «В Полтавском отделении в 1801 г. содержалось двадцать человек — тринадцать “злых” и семь “смирных”. На каждого больного отпускалось в год 47 p. 57 к.; одежды и белья не полагалось, постелью служила солома на кирпичном полу, мясо давалось только смирным, и то лишь 60 дней в году. Лечебный инвентарь состоял из “капельной машины” (чтобы капать холодную воду на голову), 17 штук “ремней сыромятные” и 11 штук "цепей для приковки". Водолечение, если не считать капельницы, сводилось к обливанию в чулане холодной водой из “шелавок” (нечто вроде шаек). Штат учреждения состоял из одного лекаря с окладом 100 рублей в год, двух "приставников" с окладом в 50 рублей и двух приставниц с окладом 30 рублей; затем одна поварка и две прачки; кроме того, в помощь к приставникам назначались солдаты из инвалидной команды или бродяги из богательни, получавшие за услугу 9 рублей в год. Таковы данные, приводимые доктором Мальцевым». Доллгауз в Петербурге занимал два этажа, мужское и женское отделение имели по 30 комнат. «В каждой из сих комнат находится окно с железной решеткой, деревянная, прикрепленная к полу кровать и при оной ремень для привязывания беспокойных умалишенных. Постель их состоит из соломенного тюфяка, простыни и шерстяного одеяла с двумя полушками, набитыми волосом. Сверх того в каждой комнате находится прикрепленный к полу стол, наподобие сундука, и при оном место, где можно сидеть. Между двумя комнатами устроена изразцовая печь без всяких уступов. Над дверями находится полукруглое отверстие для сообщения с коридором. В дверях сделаны маленькие отверстия, наподобие слуховых окошек, дабы можно было по вечерам присматривать за больными, запертыми в комнатах. В нижнем этаже помещаются яростные и вообще неспокойные сумасшедшие, а в верхнем — тихие, задумчивые больные. И таким образом спокойные всегда бывают отделены от беспокойных. Сверх того, те из поступающих больных, выздоровление которых ещё сомнительно, поступают на некоторое время в особые залы оной больницы, до совершенного исцеления. В летнее время перемещают отделенных тихих сумасшедших в другие два деревянные строения, которые находятся по обеим сторонам сада, имеющего 164 шага в длину и 80 в ширину. В оном саду находится довольно дорожек и лужков. Он разделён на две части, из которых одна назначена для мужчин, другая для женщин. Пользование сих несчастных вверено особому врачу. Прислуга, состоящая из 15 человек мужчин и 20 женщин, находится в ведении надзирателей и надзирательниц <…> Средства для усмирения неспокойных состоят в ремне в 5 см шириной и 1 м 42 см длины, коим связывают им ноги, и так называемых смирительных жилетах (camsoles), к коим приделаны узкие рукава из парусины, длиной в 2,13 м для привязывания ими рук больного вокруг тела. Кроме сих средств, других не употребляют; равным образом, горизонтальные качели, на каких обращают помешанных (Drehmaschinen) и мешки, в коих опускают их с нарочитой высоты, не введены в сём заведении. Паровая баня употребляется только в летнее время». Надо заметить, что такие спартанские условия были не только в России. Название английского сумасшедшего дома «Бедлам», пользовавшегося самой мрачной славой, стало нарицательным, да и остальные лечебницы были примерно такими же.

Московский доллгауз тоже поначалу ничем не отличался от остальных «жёлтых домов». Сохранилось описание применяемых в нём методов лечения, оставленное доктором Кибальтицем. «Если нужно неистовому сумасшедшему бросить кровь, в таком случае пробивается жила сильнее обыкновенного. За скорым и сильным истечением крови вдруг следует обморок и больной падает на землю. Таковое бросание крови имеет целью уменьшить сверхъестественные силы и произвести в человеке тишину. Сверх того прикладываются к вискам пиявицы, и если он в состоянии принимать внутрь лекарства, то после необходимых очищений подбрюшья, дается больному багровая наперстяночная трава с селитрой и камфорою, большое количество холодной воды с уксусом; также мочат ему водой голову и прикладывают к ногам крепкое горячительное средство. Все усыпительные лекарства почитаются весьма вредными в таком положении. По уменьшении той степени ярости, прикладывают на затылок и на руки пластыри, оттягивающие влажности. Если больной подвержен чрезмерно неистовым припадкам бешенства, то ему бросают кровь не только во время припадка, но и несколько раз повторяют, дабы предупредить возвращение бешенства, что обыкновенно случается при перемене времени года. Что касается до беснующихся и задумчивых сумасшедших (maniaques et hypochondriaques), подверженных душевному унынию или мучимых страхом, отчаянием, привидениями и проч., то, как причина сих болезней существует, кажется, в подбрюшьи и действует на умственные способности, то для пользования их употребляется следующее: рвотный винный камень, сернокислый поташ, ялаппа (рвотный камень), сладкая ртуть, дикий авран, сабур, слабительное по методе Кемпфика, камфорный раствор в винной кислоте, коего давать большими приёмами, с приличными побочными составами. Белена, наружное натирание головы у подвздошной части рвотным винным камнем, приложение пиявиц к заднему проходу, нарывные пластыри или другого рода оттягивающие лекарства производят в сем случае гораздо ощутительнейшее облегчение, нежели во время бешенства. Теплые ванны предписываются зимой, а холодные летом. Мы часто прикладываем моксы к голове и к обоим плечам и делаем прожоги на руках (cauteres). В больнице сей употребляется хина в том только случае, когда догадываются, что слабость была причиной болезни, например, после продолжительных нервных горячек и проч. Что касается до онании, сей постыдной и чудовищной страсти, от которой много молодых людей теряют рассудок, то против оной следовало бы предписывать употребление хины и купание в холодной воде; привычка столь сильно вкореняется в сих несчастных, что они никак не могут отстать от неё, и хотя им связывают руки, они все ещё находят средство удовлетворять разгорячённое своё воображение. Лица, лишённые ума, долго противятся прочим болезням; но, наконец, изнемогают от гнилой горячки, сухотки или паралича». Да, пристрастие к рукоблудию тоже считалось психическим отклонением, правда, с причинно-следственной связью в этом вопросе врачиошибались, поэтому считали, что люди могут сойти с ума от самого онанизма, а не наоборот, постоянно ему предаются в столь навязчивой форме из-за уже имеющихся отклонений. Буйных пациентов также сажали на цепь.

В 1828 году с приходом нового главврача В. Ф. Саблера в отделении всё же произошли позитивные изменения. Отменили цепи, появились ординаторы, для больных закупили музыкальные инструменты, бильярд и многое другое. В 1838 году московский доллгауз был переименован в Преображенскую больницу. Примечательно, что в середине 19 века значительную часть доходов больницы составили пожертвования, полученные благодаря самому известному пациенту — «прозорливцу» Ивану Яковлевичу Корейше. История «святого» Ивана Яковлевича сама по себе примечательна. Он родился в Смоленской губернии в семье священника, обучался в Духовной академии, а позже оказался замешанным в некой тёмной истории. После этого он ушёл в лес, построил избушку и жил уединённо, пока о нём не узнали местные крестьяне. К суеверным жителям окрестных деревень добавились и другие почитатели. А далее произошёл скандал. Некая знатная дама планировала выдать дочь замуж, но та перед свадьбой решила побеседовать с данным «провидцем». На вопрос, стоит ли выходить замуж, тот вместо вразумительного ответа начал кричать: «Разбойники! воры! бей! бей!» В итоге девушка не только бросила жениха прямо накануне свадьбы, но и ушла в монастырь. Несостоявшийся жених обидчика поколотил и потребовал отправить в сумасшедший дом. Так как в Смоленске такового не имелось, «пророка» привезли в Москву, и поток почитателей перенаправился в Обуховскую больницу. О пребывании «святого» в Москве писал в книге «Стародавние старчики, пустосвяты и юродцы» М. И. Пыляев: «В его палате стены уставлены множеством икон, словно часовня какая. На полу, пред образами, стоит большой высеребренный подсвечник с массой свечек; в подсвечник ставят свечи <…> Направо, в углу, на полулежит Иван Яковлевич, закрытый до половины одеялом. Он может ходить, но несколько лет предпочитает лежать; на всех больных надето бельё из полотна, а у Ивана Яковлевича и рубашка, и одеяло, и наволочка из темноватого цвета. И этот тёмный цвет белья, и обычай Ивана Яковлевича совершать все пищевые потребы, как то обеды и ужины (он все ел руками — будь это щи или каша — и о себя обтирался) — все это делает из его постели какую-то тёмногрязную массу, к которой трудно и подойти. <…> Вообще же мешанье кушаньев имело в глазах почитателей его какое-то мистическое значение. Принесут ему кочанной капусты с луком и вареного гороху, оторвет он капустный лист, обмакнет его в сок и положит к себе на плешь, и сок течёт с его головы; остальную же капусту смешает с горохом, ест и других кормит: скверное кушанье, а все едят. Впрочем, поклонники его и не это делали. Князь Алек. Долгорукий рассказывал, что он любил одну госпожу А. А. А., которая, следуя в то время общей московской доверчивости к Ивану Яковлевичу, ездила к нему, целовала его руки и пила грязную воду, которую он мешал пальцами. Князь добавляет, что «я на неё крепко рассердился за это и объявил ей, что если она ещё раз напьётся этой гадости, то я до неё дотрагиваться не буду. Между тем, спустя три недели, она отправилась вторично к нему — и когда он по очереди стал опять поить этой водой, то, дойдя до неё, отскочил и три раза прокричал: “Алексей не велел!”». В отличие от многих «святых старцев» Иван Яковлевич пожертвования не присваивал и даже пускал на богоугодное дело.

По повелению императрицы Марии Федоровны, дом умалишённых в 1828 году был отделен от Обуховской больницы, и в сентябре 1832 года была открыта больница Всех Скорбящих Радости. Мария Фёдоровна не дожила до открытия, скончавшись в день празднования иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радости», и в честь этого грустного события больница получила свое название. В 1832 году главврачом стал Ф. И. Герцог, и благодаря ему тоже произошло немало позитивных изменений. В 1827 году вышел устав Герцога, в котором рекомендовалось относиться к пациентам гуманно и стараться делать так, чтобы интерьер больниц не походил на тюрьму. И действительно, в лечебнице не применяли многие сомнительные методы, которые были в ходу, например, в Викторианской Англии. Самым известным пациентом стал художник П. А. Федотов. В 1852 году у Федотова проявились признаки психического расстройства. Друзья и руководство Академии художеств поместили его в одну из частных петербургских лечебниц для душевнобольных. Но лечение не помогло, и художника перевели в больницу Всех Скорбящих Радости, где он вскоре скончался.

«В больничном дворе стоит небольшой флигель, окружённый целым лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от штукатурки остались одни только следы. Передним фасадом обращён он к больнице, задним — глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор с гвоздями. Эти гвозди, обращённые остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек. Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдёмте по узкой тропинке, ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. Отворив первую дверь, мы входим в сени. Здесь у стен и около печки навалены целые горы больничного хлама. Матрацы, старые изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда негодная, истасканная обувь, — вся эта рвань свалена в кучи, перемята, спуталась, гниет и издает удушливый запах. На хламе всегда с трубкой в зубах лежит сторож Никита, старый отставной солдат с порыжелыми нашивками. <…> Далее вы входите в большую, просторную комнату, занимающую весь флигель, если не считать сеней. Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчён, как в курной избе, — ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец. В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в синих больничных халатах и по-старинному в колпаках. Это — сумасшедшие». Так описывает жёлтый дом А. П. Чехов в рассказе «Плата № 6». Провинциальные лечебницы действительно часто выглядели мрачно. Больных обычно не истязали, но лечение часто сводилось просто к изоляции от общества. Увы, по-настоящему эффективных методов лечения психических заболеваний тогда не знали.

Была в дореволюционной России ещё одна интересная особенность. Помимо настоящих больных было немало тех, кто болезни симулировал. Этому способствовали несколько факторов. Отношение ко всякого рода юродивым было если не уважительное, то сочувственное. К тому же вера во всевозможные суеверия и любовь к мистицизму подталкивало некоторых людей «чудить» и даже изображать бесноватых. В жёлтые дома попадали в основном либо буйные, либо те, о ком некому было позаботиться, да и количество мест было ограничено, а инквизиция «бесноватыми» не интересовалась. В итоге кто-то симулировал отклонения ради денег, потому что «божьим людям» хорошо подавали, а кто-то, возможно, просто хотел внимания и ощущения того, что он «не такой как все». Были просто экзальтированные особы, которые сами себя могли убедить в чём угодно, включая собственную одержимость. В итоге ещё в 18 веке вышел официальный запрет на непристойное поведение в церквях. Кого-то из «одержимых» просто выгоняли на улицу, к кому-то могли применить силу. Некоторые святые отцы проводили обряды экзорцизма.

В деревнях это явление получило название «кликушество». О борьбе с подобными персонажами рассказывал А. И. Розанов в «Записках сельского священника». «В первую же обедню, по приезд моем в приходе, во время пения "херувимской", открылось много “порченных”, “кликуш”. Как только запели “херувимскую”, я слышу: “и! и! а! а!” И — то там хлопнется на пол женщина, то в другом месте, — местах в десяти. Народ засуетился, зашумел. После обедни, когда я вышел с крестом, я велел подойти ко мне всем “кликушам”. Все они стояли до сих пор смирно, но как только я велел подойти, — и пошли ломаться и визжать. Ведут какую-нибудь человек пять, а она-то мечется, падает, плачет, визжит! Я приказываю бросить, не держать, — не слушают: “она убьётся, — отвечают мне, — упадет, а пол-то ведь каменный!” — Не убьётся, оставьте, — говорю. Отойдут. Баба помотается-помотается во все стороны, да и подойдет одна. Так все и подошли. Я строго стал говорить им, чтобы они вперёд кричать и безчинничать в храме Божием не смели, и наговорил им целые кучи всяких страхов: что я и в острог посажу и в Сибирь сошлю, словом — столько, что не мог сделать и сотой доли того, что наговорил я им. Потом велел им раз по пяти перекреститься и дал приложиться ко кресту. Велел народу расступиться на две стороны и всем кликушам, на глазах всех, идти домой. Я имел в виду настращать и пристыдить. В следующий праздник закричали две-три только. Я потолковал и с ними. Таким образом к Пасхе у меня перестали кричать совсем». То, что старый священник не смог победить путем экзорцизма, его молодой приемник быстро одолел более приземлёнными методами: игнорировать подобные спектакли, относиться к кликушам как к симулянтам, не поднимать упавших и катающихся по земле и идти дальше своей дорогой, если «приступ» случился вне церкви, а за безобразия в храме Божьем грозить тюрьмой и каторгой.

Немного об алкоголизме и наркомании

В. Е. Маковский "Не пущу" (1892)

Проблема злоупотребления алкоголем возникла задолго до появления Российской империи, и борьба с пьянством шла с переменным успехом. Долгое время само понятие алкоголизма было расплывчатым. Обильные возлияния считались проблемой, только если они приводили к тяжёлым последствиям, например, в виде потери работы, как в случае со спившемся чиновником Мармеладовым, отцом Сонечки из «Преступления и наказания». О мастеровых, пропивающих инструменты и одежду, писал Г. И. Успенский и многие другие. Но часто пьяные похождения наоборот воспринимались как признак молодецкой удали. Пьяный и буянящий купец стал практически клише в литературных произведениях и газетных фельетонах того времени.

Бороться с алкоголизмом начинали тогда, когда он был уже в запущенной форме. Обычно все ограничивалось мольбами родственников, религиозным покаянием и т. д. К концу 19 века, когда вошли в моду различные практики по изучению подсознания, добавился гипноз. Но без силы воли пациента всё это мало помогало. При Петре I ввели позорную медаль за пьянство весом почти в 7 кг, которую носили на шее в качестве наказания, но само наказание применялось редко. Во времена Александра II одной из мер борьбы за трезвость стало открытие чайных, которые особенно полюбились извозчикам. Изначально чайные продвигались именно как безалкогольная альтернатива питейным заведениям. Они работали с 5 утра, когда трактиры должны были ещё закрыты. Однако во времена сухого закона в чайных иногда подпольно предлагали так называемый белый чай, который был настоян на спирту. Получалось сочетание кофеина и алкоголя, которое сейчас бы назвали энергетиком. Для того, чтобы получить право на продажу алкоголя в заведениях общепита, нужно было получить официальное разрешение. Так ресторан мог предлагать посетителям алкогольные напитки, а кафе, которое по меню и интерьеру могло не уступать ресторану, нет. Рейнские погреба имели право продавать только вино навынос.

Государство интересовала в первую очередь экономическая сторона вопроса. Несколько раз вводили государственную монополию на продажу алкоголя (1694–1716, 1734–1765, 1894–1914). Альтернативой госмонополии стала система откупов, которые при Екатерине II появились повсеместно (кроме Сибири), и получали их по результатам открытых торгов на 4 года. С 1775 года этим вопросом ведала казённая палата. Откупщики приобретали как казённый алкоголь, так и произведенный частниками. В 1914 году был издан указ о запрещении производства и продажи всех видов алкогольной продукции на всей территории России. Результаты были неоднозначными. Количество страдающих алкоголизмом снизилось, а вместе с этим и количество бытовых преступлений., однако стало больше отравлений разными суррогатами. В ход пошли самые странные коктейли на основе технических жидкостей, например, политуры. Были даже частушки вроде «Веселись моя натура, — Мне полезна политура: Мама рада, папа рад, Коль я пью денатурат!» Резко выросла продажа спиртосодержащих лекарств. Особенно популярны были капли Гофмана, и это породило массу шуток о гофманистах (по аналогии с поклонниками известного писателя-однофамильца). Ещё одним результатом исчезновения из оборота легального алкоголя стал рост наркомании.

Наркомания в конце 19 века была явлением весьма распространённым. Сначала потребителями были в основном люди состоятельные, а также представители богемы. Крестьяне, мещане, купцы могли злоупотреблять алкоголем, но иные вызывающие зависимость вещества были мало кому из них знакомы до 20 века, по крайней мере, на европейской части страны. В южных регионах встречался гашиш и его производные, на Дальнем Востоке опиум. Конопля была повсеместно выращиваемой сельскохозяйственной культурой, но об иных её свойствах россияне не ведали. Однако три фактора изменили ситуацию. Во-первых, развитие фармакологии и появление сомнительных «новинок» в открытом доступе. Во-вторых, постепенное закручивание алкогольных гаек и окончательное введение сухого закона. В-третьих, строительство железных дорог, что заметно упростило доставку грузов из Азии.

О вреде многих веществ долгое время было известно мало, они продавались легально, часто в качестве лекарств, поэтому наркомания была преимущественно аптечной. Так ещё в середине 19 века в аптеках можно было легко купить препараты, содержащие опиаты. В Викторианской Англии одним из часто назначаемых врачами лекарств был лауданум — спиртовая настойка опиума. Опиаты прописывали как обезболивающие, средства от бессонницы, повышенной тревожности, и даже давали младенцам, если те плохо спали или часто плакали. Средства, аналогичные лаудануму, продавались и в России. В 1874 году англичанин Алдер Райт синтезировал героин, ставший позже, пожалуй, самым известным и опасным из опиатов. В 1898 году немецкая компания «Bayer» стала продавать его в качестве лекарства от кашля. Также его применяли для анестезии и в производстве косметической продукции.

Но главной в прямом смысле убийственной новинкой стал кокаин. Листья коки впервые были завезены в Европу в 1505 году, но тогда они не вызвали интереса, а со временем о них забыли. Но в 1859 году немецкий химик Альберт Ниманн выделил из злополучных листьев кокаин, который стали использовать для анестезии и не только. В 1863 году в продажу поступил алкогольный напиток «Mariani Wine», настоянный на листьях коки. И это не говоря уже о «Кока-коле», получившей благодаря им своё название. Зигмунд Фрейд советовал кокаин в качестве антидепрессанта, для лечения сексуальных расстройств, алкоголизма и многого другого. В 1885 году кокаин стали продавать в виде раствора для внутривенного применения. Но самым популярным стал порошок.

О своей кокаиновой зависимости известный артист Вертинский подробно рассказал в книге «Дорогой длинною…». «Продавался он сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму. Самый лучший, немецкой фирмы “Марк”, стоил полтинник грамм. Потом его запретили продавать без рецепта, и доставать его становилось все труднее и труднее. Его уже продавали “с рук” — нечистый, пополам с зубным порошком, и стоил он в десять раз дороже. На гусиное пёрышко зубочистки набирали щепотку его и засовывали глубоко в ноздрю, втягивая весь порошок, как нюхательный табак… Постепенно яд все меньше и меньше возбуждал вас и под конец совсем переставал действовать, превращая вас в какого-то кретина. Вы ничего не могли есть, и организм истощался до предела. Пить кое-что вы могли: коньяк, водку. Только очень крепкие напитки. Они как бы отрезвляли вас, останавливали действие кокаина на некоторое время, то есть действовали как противоядие. Тут нужно было ловить момент, чтобы бросить нюхать и лечь спать. Не всегда это удавалось. Потом, приблизительно через год, появлялись тяжёлые последствия в виде мании преследования, боязни пространства и пр. Короче говоря, кокаин был проклятием нашей молодости. Им увлекались многие. Актёры носили в жилетном кармане пузырьки и “заряжались” перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах. Поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин чаще всего не было денег <…> Не помню уже, кто дал мне первый раз понюхать кокаин, но пристрастился я к нему довольно быстро. Сперва нюхал понемножку, потом все больше и чаще.

— Одолжайтесь!.. — по-старинному говорили обычно угощавшие. И я угощался. Сперва чужим, а потом своим. Надо было где-то добывать <…> Вернулась из поездки моя сестра. Мы поселились вместе, сняв большую комнату где-то на Кисловке. К моему великому огорчению, она тоже не избежала ужасного поветрия и тоже “кокаинилась”. Часто целыми ночами напролёт мы сидели с ней на диване и нюхали этот проклятый белый порошок». Добившись успеха, Вертинский продолжал спускать деньги на наркотики и кутить в сомнительных компаниях. Отрезвление пришло внезапно. «Помню, однажды я выглянул из окна мансарды, где мы жили (окно выходило на крышу), и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под марковского кокаина. Сколько их было? Я начал в ужасе считать. Сколько же я вынюхал за этот год!» После этого актер отправился к знакомому психиатру Баженову. Прием был короткий. Тот достал из кармана Вертинского очередную коричневую склянку и пригрозил ему психиатрической лечебницей, если он не изменит свой образ жизни. Вертинский смог побороть свою зависимость, а горячо любимая сестра вскоре умерла от передозировки. Вертинскому приписывали авторство песни «Кокаинеточка» (на самом деле Вертинский был самым известным её исполнителем).

Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?

Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.

Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы…

Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная

И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.

И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная

Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…

Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка.

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.

Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой

И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.

Упоминание наркотиков, в том числе кокаина, довольно часто встречалось в стихотворениях поэтов Серебряного века. Кокаин был популярен среди преступников и особенно проституток. Печально известен стал «балтийский чай» — смесь водки и кокаина, которую употребляли моряки. В криминальной среде его называли марафетом и кошкой. Особенно много кокаинистов стало во время Первой мировой войны, потому что кокаин наряду с морфием часто использовали в госпиталях. Страданиям врача, ставшего наркозависимым, посвятил рассказ М. А. Булгаков. «Морфий» написан со знанием дела, потому что сам автор был и медиком, и морфинистом. Некоторые недобросовестные врачи продавали украденные препараты на чёрном рынке. В мае 1917 года была арестована банда А. Вольмана, который ввозил контрабандой немецкий кокаин и продавал его в Петрограде и в Москве, а также устраивал «вечеринки секты сатаны» с употреблением оного.

В 1903 году в качестве успокоительного и снотворного начали продавать барбитал, также известный как веронал. Средство стало востребованным, а о том, что оно вызывает зависимость, никто не думал. Сейчас веронал имеет ограниченное хождение, и купить его можно только по рецепту, а 100 лет назад у него было немало поклонников. В качестве «веселящего газа» вдыхали эфир, который первоначально использовался для анестезии.

Чётких методик лечения наркозависимости в России не было. О вреде многих запрещенных сейчас веществ в то время было известно мало. Сами потребители часто себя больными не считали, относились к своей зависимости не слишком серьёзно и лечиться не стремились. Иногда все ограничивалось беседами с психиатром и уговорами отказаться от употребления добровольно. Иногда по желанию пациента или семьи его могли поместить в психиатрическую лечебницу. Иногда наркозависимых пытались переключить с одного наркотика на другой, менее опасный по мнению врачей. Например, зависимость от морфия пытались лечить употреблением кокаина. Что касается антинаркотического законодательства, то долгое время никаких запретов не было вообще. Затем опасные вещества стали продавать только по рецептам, и тогда расцвел чёрный рынок. В некоторых регионах действовали местные запреты, которые то вводились, то отменялись. Так на Дальнем Востоке то запрещали посевы мака, то наоборот разрешали, потому что во время Первой мировой войны начались перебои с импортом опиатов для анестезии. В первые послереволюционные годы наркотики по-прежнему были востребованы, а количество наркозависимых только росло. Переломить ситуацию смогли изменения в законодательстве и возвращение легального алкоголя.

Курить НЕ воспрещается. Про дореволюционных курильщиков

Отношение к табаку в России год от года менялось. То его считали безобидным, то вредным, употреблять его то было запрещено, то наоборот модно. В России было две характерных особенности. Первая — то, что любители табака не ограничивали себя сословными рамками. В Британской империи была сегрегация. Аристократы и толстосумы обычно предпочитали сигары. Средний класс и пытающиеся примкнуть к нему — трубку. Трубки тоже были разных материалов, указывающих на социальное положение. Беднота курила папиросы. Шерлок Хомс не мог бы курить на публике папиросы, потому что это было неприлично. А если бы портовый грузчик закурил сигару, на него бы смотрели как на сумасшедшего. В России таких условностей не было. Люди ориентировались на личные вкусы и финансовые возможности. Ещё одна особенность, правда, не только российская — отсутствие чёткого возрастного ценза. Курить могли и подростки, а иногда даже дети.

Вначале табак был развесной, и его чаще всего нюхали. «Грешили» этим не только мужчины, но и многие женщины, включая саму Екатерину II. Вредную привычку и осуждали, и романтизировали. А. С. Пушкин увековечил её в стихотворении «Красавице, которая нюхала табак».

А ты, прелестная!.. но если уж табак

Так нравится тебе — о пыл воображенья! —

Ах! если, превращённый в прах,

И в табакерке, в заточенье,

Я в персты нежные твои попасться мог,

Тогда б я в сладком восхищенье

Рассыпался на грудь под шелковый платок

И даже… может быть… Но что! мечта пустая.

Не будет этого никак.

Судьба завистливая, злая!

Ах, отчего я не табак!..

Увы, иногда это пристрастие с годами приводило к весьма неприятным последствиям. Из воспоминаний В. И. Штейнгеиля: «Я на всю жизнь получил отвращение от нюхания табаку, ибо дядя мой до того нюхал, что носовые нервы у него расслабли, и он не чувствовал, когда под носом скоплялись у него табачные капли. Однажды случилось за обедом, что пар из тарелки с супом выгнал из носа его подобную каплю скорее обыкновенного и она канула в суп… Это сделало такое на меня впечатление, что я не мог есть без омерзения». Чёрная слизь, капавшая из носа, была не такой уж редкостью.

Табакерки — важный аксессуар ещё с 18 века. Более того, первым фарфоровым изделием, выпущенном в России, была именно табакерка. Были и роскошные ювелирные изделия, и более доступные. Подарить табакерку было неоднозначным жестом. Обменяться ей с товарищем было дружеским жестом, а прислать в виде подарка без личной встречи — наоборот вежливый способ продемонстрировать нежелание общаться. Ходили слухи, что такую «чёрную метку» Дантес получил от императора после печально известной дуэли с Пушкиным. Некоторые хранили свои никотиновые радости в простых кисетах. Кто-то делал самокрутки, кто-то дымил трубкой. Популярны были в начале века чубуки, которые уже к середине века воспринимались как пафосный и архаичный предмет. Способ курения и курительные принадлежности — важный штрих к портретам литературных героев. Гоголевский Ноздрев с гордостью показывал «трубки — деревянные, глиняные, пенковые, обкуренные и необкуренные, обтянутые замшею и необтянутые, чубук с янтарным мундштуком, недавно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею». У Манилова в комнате был «стол, на котором лежала книжка с заложенною закладкою, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и, наконец, насыпан был просто кучею на столе <…> На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками».

Отношение к табаку в 18 и начале 19 века хорошо показано в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». «В наше время редкий не нюхал, а курить считалось весьма предосудительным, а чтобы женщины курили, этого и не слыхивали; и мужчины курили у себя в кабинетах или на воздухе, и ежели при дамах, то всегда не иначе, как спросят сперва: “Позвольте”. В гостиной и в зале никто не куривал даже и без гостей в своей семье, чтобы, сохрани Бог, как-нибудь не осталось этого запаху и чтобы мебель не провоняла. Курение стало распространяться заметным образом после 1812 года, а в особенности в 1820-х годах: стали привозить сигарки, о которых мы не имели и понятия, и первые, которые привезли нам, показывали за диковинку». Под сигарками подразумевались именно большие классические сигары, а не сигареты. В Пушкинскую эпоху в моду вошли пахитосы — тонкие сигары, завернутые в лист кукурузы. Их курили и дамы. Во многих богатых домах появились курительные комнаты, которые часто использовались для неформального общения.

В 1840-х появились папиросы, правда, спросом они поначалу не пользовались. Сигаретная бумага была импортная и дорогая, а дешёвая отечественная только портила конечный продукт. Соответственно, хорошие папиросы стоили для многих слишком дорого, а бюджетные были некачественными. В 1860-х, наконец, наладили производство русской бумаги, что снизило цену. К концу 19 века папиросы стали самой востребованной табачной продукцией. При этом на дизайн и рекламу производители не скупились, поэтому даже дешёвые товары были красиво оформлены. Цена варьировалась от 5 копеек за 20 папирос до 12 рублей за фунт элитного табака. Табакерки вытеснялись портсигарами. Именно портсигары составляли значительную долю продукции дома Фаберже.

Продавались сигары, сигареты, папиросы, гильзы (бумага с фильтром, куда табак набивали самостоятельно), развесной табак. Вот что пишет бытописательница русского крестьянства Ольга Тянь-Шанская: «Курят “цигарки” из обрывков бумаги. Курить начинают иногда чуть ли не с восьми лет. Табак для таких цигарок покупают в мелочной лавочке или кабаке на сворованные у матери яйца лет с шестнадцати, семнадцати. Прежде (лет двадцать пять тому назад) курили трубки, а теперь курят “цигарки”. Курят табак махорку, покупаемую в лавочке, в селе по три копейки за осьмушку. Там же покупают и бумагу (разную, старую, большею частью печатную). Бумагу и так иногда добывают “округ барских дворов”. Средний мужик употребит на курение рубля три-три с половиной в год». На территории России самые лучшие сигары производила фабрика «Гаванера». Их отмечали и на зарубежных выставках. Основные табачные фабрики были в Петербурге, многое экспортировалось за границу. Как сетовала в 1910 году «Петербургская газета», «100 млн папирос в день — до таких размеров дошло потребление табака курящим Петербургом». Может, и преувеличено, но все равно много. Дамы благородные предпочитали тонкие сигареты, которые называли египетскими. Не благородные дамы дымили обычными папиросами, как и мужчины.

«Дымило» и подрастающее поколение. Последнее порицалось, но при этом дети в рекламе табака никого не смущали. Знаменитая реклама «гильз Катыка» не вызывала недоумения: «Если дети курят, вы не можете их отучить ни просьбами, ни наказаниями, то посоветуйте им, по крайней мере, курить только гильзы Катыка. Помните, что гильзы Катыка фабрикуются без прикосновения рук и что гильзы Катыка самые гигиеничные». Дискуссии о вреде табака к концу 19 века уже велись, а в продаже в качестве средства борьбы с никотиновой зависимостью появились специальные леденцы. Многих раздражал неприятный запах. Им, например, славились «Жуков табак» и дешевые папиросы «Трезвон». В вагонах поездов были места для курящих и не курящих. Курить на улице долгое время было строго запрещено. Но в целом к вопросу борьбы с курением относились с иронией. Тем более что людям тогда отравляло жизнь множество других проблем.