Быт и нравы Российской империи

О гаданиях

К. П. Брюллов "Галающая Светлана" (1836)

Святочные гадания

Суеверия и надежда на чудо жили в народе всегда. Пару столетий назад вера в приметы и гадания была совершенно естественной частью жизни. Гаданиями увлекались и малограмотные крестьяне, и люди просвещённые. Условно попытки узнать будущее и прикоснуться к непознанному можно разделить на два вида. К первому уместно отнести разного рода народные суеверия и забавы. Ко второму — деятельность гадалок, псевдоучёных и шарлатанов всех мастей, которые занимались своей сомнительной деятельностью профессионально.

Забавный пример суеверной барыни 18 века можно увидеть в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». «Бабушка Щербатова была очень богомольна, но вместе с тем была и очень суеверна и имела множество примет, которым верила. По-тогдашнему это было не так странно, а теперь и вспомнить смешно, чего она боялась, моя голубушка! Так, например, ежели она увидит нитку на полу, всегда её обойдёт, потому что “Бог весть, кем положена эта нить, и не с умыслом ли каким?” Если круг на песке где-нибудь в саду от лейки или от ведра, никогда не перешагнёт через него: “Нехорошо, лишаи будут”. Под первое число каждого месяца ходила подслушивать у дверей девичьей и по тому, какое услышит слово, заключала — благополучен ли будет месяц или нет. Впрочем, девушки знали её слабость и, когда заслышат, что княгиня шаркает ножками, перемигнутся и тотчас заведут такую речь, которую можно бы ей было истолковать к благополучию, а бабушка тотчас и войдёт в девичью, чтобы захватить на слове. Подобных суеверных барынь в 18 веке было множество в том числе потому, что образованию девочек даже в аристократических семьях уделяли мало внимания. Случалось, что представительницы известнейших семейств с трудом читали и писали. К тому же в роли нянек и воспитателей выступали свои же крепостные крестьяне, которые щедро делились своими «знаниями» об окружающем мире. Крестьянские суеверия — тема, на которую можно написать не одно исследование. Особенно часто гадали на святках.

Из воспоминаний Н. А. Дуровой: «Настали святки, начались игры, переодевания, гадания, подблюдные песни. В нашей стороне всё это сохранилось ещё во всей своей свежести; все мы, старые и молодые, очень протяжно припеваем: слава! и верим, как оракулу, что кому вынется, тому сбудется, не минуется; и я, как мои подруги, шептала на свое золотое кольцо и клала его под салфетку в блюдо; но как я моему кольцу говорила не то, что мои подруги говорили своим, то очень удивлялась, если мне, вместо саней, выходила кошурка! Если которая из подруг не была тут и спрашивала меня на другой день, что тебе вышло: “Да вот эта гадкая кошурка!!” — “Гадкая кошурка!.. Да ведь это лучшая песня из всех!.. Ну, а тебе какой бы хотелось?” Я не могла сказать, какой именно: это была глубокая тайна моя!.. Впрочем, по наружности я ни в чем не отставала от моих подруг и, увлекаемая силою примера и ветренностию моего возраста, делала всё то же, что и они.

В один вечер подруги мои собрались у меня. После всех возможных игр побежали все мы с зеркалом в руках наводить его на месяц; каждая кричала, что видит кого-то, и со страхом, настоящим или притворным, передавала зеркало в руки другой. Дошла очередь до меня; я навела зеркало на месяц и любовалась его ясным ликом… “Ну, что!.. Видишь ли что-нибудь?..” — спрашивали меня со всех сторон. “Постойте! ещё ничего покудова!..” Это я сказала громко и в ту же секунду услыхала, что снег захрустел от чьей-то тяжкой походки; подруги мои взвизгнули и побежали; я проворно оглянулась: это был мой Алкид! Он услыхал мой голос, оторвался и прибежал ко мне, чтоб положить свою голову на моё плечо. Ах, с каким восторгом обняла я крутую шею его!.. Подруги мои воротились, и громкий хохот их заставил доброго коня моего делать картинные прыжки, все, однако ж, вокруг меня; наконец я отвела его к дверям конюшни, и он очень послушно пошёл в своё стойло. <…> Воротясь в залу, подруги мои рассказывали молодым дамам, что мой Алкид и прыжками своими, и брыканием разогнал всех возможных суженых и что они не могли никого увидеть. <…> Решено заключить все роды гаданий бросанием башмака через ворота. <…> Все мы построились в шеренгу против ворот; я была в середине, итак, начинать было не мне; поочередно каждая снимала свой башмак, оборачивалась спиною к воротам и бросала башмак через голову и через ворота. Все мы бежали опрометью смотреть, как он лёг, в которую сторону носком; девица надевала его, и мы опять становились во фрунт. Дошла очередь до меня; я скинула свой атласный светло-голубой башмак, оборотилась спиною к воротам… В это время послышался скрып полозьев; но мимо дома нашего проезжали так же, как и мимо всякого другого, итак, этот скрып не помешал мне сказать моему башмаку, что куда я поеду, чтоб туда он упал носком. С последним словом я бросила его через голову за ворота. Башмаки моих подруг падали тотчас подле ворот; но я была сильнее их, итак, башмак мой полетел выше и далее. В то самое время, как он взвился на воздух из руки моей, какой-то экипаж быстро подкатился, остановился и восклицание: “что это!..” оледенило кровь мою; я окаменела от испуга: это была матушка!.. Она приехала, и башмак мой упал к ней в повозку».

В этом отрывке из мемуаров Дуровой перечислены самые популярные девичьигадания конца 18–19 начала века. Бросить за ворота башмачок, и ждать сватов с той стороны, куда укажет его носок. Навести зеркало на месяц, потому что якобы вместе с небесным светилом могло отразиться и лицо будущего супруга. На «кошурке», как в старину ласково называли кошку, остановимся подробнее. Речь идёт об известном гадании с подблюдными песнями. Вариантов у него было множество, но принцип один. Девушки складывали в блюдо с водой свои кольца, накрывали скатертью или полотенцем, а затем пели подблюдные песни и, не глядя, доставали первое попавшееся украшение. Содержание песни должно было указывать на дальнейшую судьбу. Самая известная песня была такой:

Уж как кличет кот кошурку в печурку спать:

Ты поди, моя кошурка, в печурку спать.

У меня, у кота, есть скляница вина,

Есть скляница вина и конец пирога;

У меня, у кота, и постеля мягка.

Или другой вариант:

Кот кошурку

Звал спать в печурку:

«У печурке спать

Тепло, хорошо».

Диво ули ляду!

Кому спели,

Тому добро

Кошурка символизировала скорое замужество. Упоминается это гадание и в «Евгении Онегине».

Татьяна любопытным взором

На воск потопленный глядит:

Он чудно вылитым узором

Ей что-то чудное гласит

Из блюда, полного водою,

Выходят кольцы чередою

И вынулось колечко ей

Под песенку старинных дней:

«Там мужички-то всё богаты,

Гребут лопатой серебро;

Кому поем, тому добро И слава!»

Но сулит утраты

Сей песни жалостный напев;

Милей кошурка сердцу дев.

Песня про богатых мужиков, гребущих золото лопатой, не сулила ничего хорошего и даже указывала на скорую смерть. «Кавалерист-девица» Надежда Дурова была не столь романтична, как Татьяна Ларина, и замуж не стремилась, а вот уехать была бы рада из-за непростых отношений с матерью. Правда, в своих мемуарах Дурова умолчала, что в 18 лет под давлением родителей все же вышла замуж, только брак продлился недолго. Вскоре она оставила нелюбимого мужа и вернулась в отчий дом, откуда затем уехала на любимом Алкиде служить Родине. Но даже если знаменитая кавалерист-девица была на деле не девица, а формально замужняя женщина, любимый конь сыграл в её жизни более важную роль, чем навязанный супруг.

В «Евгении Онегине» упомянуты и другие популярные способы узнать о будущем спутнике жизни. Самый простой — спросить на улице имя первого встречного, и жених должен быть его тёзкой. Вот только шутник, встреченный Татьяной, назвался Агафоном. Ещё один способ — гадание в бане — она опробовать так и не решилась из-за страха, навеянного балладой Жуковского. Главная героиня Светлана увидела вместо жениха покойника. Вариации у этого обряда были разные, но принцип один. В бане, которая считалась сакральным местом, в полночь накрывался стол на две персоны, и на сей романтичный ужин должен был явиться суженный, вернее, нечистая сила, принявшая образ такового. Иногда какой-нибудь деревенский шутник, зная об этой традиции, пробирался в баню либо с целью напугать девушку, либо убедить, что именно он — её судьба. Иногда лили в блюдо с водой растопленный воск и пытались найти скрытый смысл в получившихся фигурах. Если становилось страшно и хотелось закончить, говорили: «Чур меня!»

В некоторых случаях все происходило в форме игры со многими участниками. Подобная сцена есть в «Лете господнем» Ивана Шмелева:

— На то и Святки. Вот я вам понадаю. Захватил листочек справедливый. Он уж не обманет, а скажет в самый раз. Сам царь Соломон Премудрый! Со старины так гадают. Нонче не грех гадать. И волхвы гадатели ко Христу были допущены. Так и установлено, чтобы один раз в году человеку судьба открывалась.

— Уж Михайла Панкратыч по церковному знает, что можно, — говорит Антипушка.

— Не воспрещается. Царь Саул гадал. А нонче Христос родился, и вся нечистая сила хвост поджала, крутится без, толку, повредить не может. Теперь даже которые отчаянные люди могут от его судьбу вызнать… в баню там ходят в полночь, но это грех. Он, понятно, голову потерял, ну и открывает судьбу. А мы, крещёные, на круг царя Соломона лучше пошвыряем, дело священное.

Он разглаживает на столе сероватый лист. Все его разглядывают. На листе, засиженной мухами, нарисован кружок, с лицом, как у месяца, а от кружка белые и серые лучики к краям; в конце каждого лучика стоят цифры. Горкин берет хлебца и скатывает шарик.

— А ну, чего скажет гадателю сам святой царь Соломон… загадывай кто чего?

— Погоди, Панкратыч, — говорит Антипушка, тыча в царя Соломона пальцем. — Это будет царь Соломон, чисто месяц?

— Самый он, священный. Мудрец из мудрецов.

— Православный, значит… русский будет? — А то как же… Самый православный, святой. Называется царь Соломон Премудрый. В церкви читают Соломонов чтение! Вроде как пророк. Ну, на кого швырять? На Матрёшу. Боишься? Крестись, — строго говорит Горкин, а сам поталкивает меня. — Ну-ка, чего-то нам про тебя царь Соломон выложит?.. Ну, швыряю…

Катышек прыгает по лицу царя Соломона и скатывается по лучику. Все наваливаются на стол.

— На пятерик упал. Сто-ой… Поглядим на задок, что написано.

Я вижу, как у глаза Горкина светятся лучинки-морщинки. Чувствую, как его рука дёргает меня за ногу. Зачем?

— А ну-ка, под пятым числом… ну-ка?.. — водит Горкин пальцем, и я, грамотный, вижу, как он читает… только почему-то не под 5: “Да не увлекает тебя негодница ресницами своими!” Ага-а… вот чего тебе… про ресницы, негодница. Про тебя сам Царь Соломон выложил. Не-хо-ро-шо-о…

И читает: “Благонравная жена приобретает славу!” Видишь? Замуж выйдешь, и будет тебе слава. Ну, кому ещё? Гриша желает…

Матрёша крестится и вся сияет. Должно быть, она счастлива, так и горят розы на щеках.

— А ну, рабу божию Григорию скажи, царь Соломон Премудрый…

Все взвизгивают даже, от нетерпения. Гришка посмеивается, и кажется мне, что он боится.

— Семерка показана, сто-ой… — говорит Горкин и водит по строчкам пальцем. Только я вижу, что не под семеркой напечатано: “Береги себя от жены другого, ибо стези ея… к мертвецам!” — Понял премудрость Соломонову? К мертвецам!

— В самую точку выкаталось, — говорит Гаврила. — Значит, смерть тебе скоро будет, за чужую жену!

Все смотрят на Гришку задумчиво: сам царь Соломон выкатал судьбу! Гришка притих и уже не гогочет. Просит тихо:

— Прокинь ещё, Михал Панкратыч… может, ещё чего будет, повеселей.

— Шутки с тобой царь Соломон шутит? Ну, прокину ещё… Думаешь царя Соломона обмануть? Это тебе не квартальный либо там хозяин. Ну, возьми, на… 23! Вот: “Язык глупого гибель для него!” Что я тебе говорил? Опять тебе все погибель.

— Насмех ты мне это… За что ж мне опять погибель? — уже не своим голосом просит Гришка. — Дай-ка, я сам швырну?..

— Царю Соломону не веришь? — смеется Горкин. — Швырни, швырни. Сколько выкаталось… 13? Читать-то не умеешь… прочитаем: “Не забывай етого!” Что?! Думал, перехитришь? А он тебе — “не забывай етого!”.

Гришка плюет на пол, а Горкни говорит строго:

— На святое слово плюешь?! Смотри, брат… Ага, с горя! Ну, Бог с тобой, последний разок прокину, чего тебе выйдет, ежели исправишься. Ну, десятка выкаталась: “Не уклоняйся ни направо, ни налево!” Вот дак… царь Соломон Премудрый!..

Все так и катаются со смеху, даже Гришка. И я начинаю понимать: про Гришкино пьянство это».

Гадалки и прорицатели

С. И. Грибков "Гадание" (1886)

Гадалки — явление более характерное для городов. В деревнях могли быть местные колдуны, но люди относились к ним с опаской и ходили для решения конкретных насущных проблем, часто за различными снадобьями, а узнать будущее чаще пытались самостоятельно. «Профессиональные» гадалки делились на две категории. Странствующие и «оседлые». К первым обычно относились цыгане, «божьи люди», юродивые и т. д. Цыганки чаще гадали по рукам, реже на картах. По домам ходило довольно много толкователей снов, ныне забытое ремесло. В городах было больше оседлых. В 18 веке в России самыми верными считались гадания на кофейной гуще, карты стали популярны в 19 веке. Но многие гадалки и от кофе не отказались, став «универсалками».

Самой известной гадалкой 19 века в России считается Шарлотта Кирхгоф, которая гадала по рукам. Есть легенда, что Пушкин пришёл к ней с другом, и она напророчила смерть обоим. Друг-офицер вскоре был убит пьяным солдатом. Ну а Пушкин всю оставшуюся жизнь опасался «белого человека», который якобы должен был его убить. Дантес был блондином. Оказывали подобные услуги чаще всего немолодые женщины крестьянского происхождения. К богатым клиентам могли приходить на дом. Разброс доходов в этой среде был очень большой, значительная часть зарабатывала не так уж много из-за большой конкуренции.

На суеверных россиянах обогащались всевозможные «старцы», «странницы» и прочие «божьи люди». Целую галерею подобных персонажей выводит М. И. Пыляев в книге «Стародавние старчики, пустосвяты и юродцы». Почитаемым в народе прорицателем 18 века считался некий Тимофей Архипыч. Среди его поклонниц была даже императрица Анна Иоановна. В. Н. Татищев, человек просвещённый, относился к этому старцу скептически и «должного» уважения ему не выказывал. Не удивительно, что тот его не недолюбливал. Татищев вспоминал: «Однажды перед отъездом в Сибирь, я приехал проститься с царицей; она, жалуя меня, спросила оного шалуна: скоро ли я возвращусь? Он отвечал на это: “Руды много накопает, да и самого закопают”». Поездка прошла благополучно, и закопали государственного деятеля ещё не скоро. Главной почитательницей старца была Настасья Нарышкина. Её правнучка писала: «В последние годы жизни Н.А. Нарышкина, по обыкновению своему, пребывала в своей моленной. Однажды, более чем когда-либо озабоченная будущностью своего потомства ввиду возмущавших её душу преобразований и реформ, введённых в Россию Петром I, она пала на колени и в пылу религиозного увлечения возносила к небесам молитву о том, чтобы род её неизменно оставался верен истинному православию и не прекращался никогда. Внезапно её озаряет видение: она видит перед собою, на воздусех, коленопреклоненным Тимофея Архипыча, держащего в руке свою длинную седую бороду. Обращаясь к ней, он произнес: “Настасья, ты молила Бога, чтобы род твой не пресекался и пребывал в православии; Господь определил иначе, и молитва твоя услышана быть не может. Но я замолил Всевышнего, и доколе в семье твоей будет сохраняться в целости моя борода, желание твоё будет исполнено, и род твой не прекратится на земле”. Устрашенная и взволнованная этим видением и словами, Нарышкина упала и лишилась чувств. Когда её подняли, и она пришла в себя, то в руках её оказалась длинная седая борода <…> Борода эта сохранялась в особенном ящике, на дне которого лежала шёлковая подушка с вышитым на ней крестом, и на этой подушке покоилась эта реликвия, или семейный талисман. Мне особенно памятна эта борода <…> Не могу теперь достоверно определить, в какую именно эпоху борода исчезла и, несмотря на самые тщательные розыски, не могла быть отыскана. Когда хватились бороды и не нашли её, то, после многих тщетных поисков, мы остановились на том убеждении, что мой свёкор, переезжая в новый дом, вздумал поместить в этом ящике свою коллекцию белых мышей, которых он очень любил и для которых счёл это помещение весьма удобным хранилищем при переезде. Затем остается предположить, что мыши привели эту бороду в такое состояние, что сам Нарышкин, боясь упрёков жены, выкинул её по приезде в новый дом, или прислуга, приводя в порядок шкатулку, забросила или потеряла эту бороду; при этом достойно замечания, что в год исчезновения бороды получены были известия от старшего брата мужа, проживавшего с семьею за границею, что у единственного сына его Александра появились первые признаки того тяжкого недуга, который свёл его в могилу; т. к. он наследников после себя не оставил, эта ветвь Нарышкиных, после кончины моего мужа, действительно пресеклась».

В первой половине 19 века одним из самых известных в Москве старцев был некий Семён Митрич, предположительно разорившийся купец. Он стоял на паперти и пел в церкви, ненадолго попал в сумасшедший дом, а затем жил в домах своих почитателей. «Чтобы попасть к нему, надо было, выйдя в ворота, пройти через грязный переулок на заднем дворе, спуститься в подземелье, и тут направо была кухня, где он жил. Кухня — вроде подвала со сводом, прямо — русская печь, направо — окно и стена, уставленная образами с горящими лампадами; налево, в углу, лежал на кровати Семен Митрич; возле него стояла лохань; в подвале мрак, сырость, грязь, вонь. Прежде Семён Митрич лежал на печи, потом лёг на постель, с которой ни разу не вставал в продолжении нескольких лет. Представлял он из себя какую-то массу живой грязи, в которой даже трудно было различить, что это — человеческий ли образ или животное, лёжа на постели, Семён Митрич совершал все свои отправления. Прислуживавшая ему женщина одевала и раздевала его, иногда по два и по три раза обтирала, мыла и переменяла на нём белье. “Если же не доглядишь, — рассказывала она, — он и лежит… А то, — прибавляла, — и ручку, бывало, замарает: ты подойдёшь к нему, а он тебя и перекрестит”. Такую жизнь Семёна Митрича почитали за великий подвиг. Церкви он не знал, Богу тоже не молился; не любил, чтобы его спрашивали о чём-нибудь; прямых ответов он не давал, а о себе говорил в третьем лице. Понимать его надо было со сноровкою. Спроси, например его кто-нибудь о женихе или о пропаже, или, как одна барыня спросила, куда её муж убежал, он или обольёт помоями, или обдаст глаза какою-нибудь нечистью». Иногда туманные предсказания, по мнению почитателей, сбывались. Ещё более известный «святой» 19 века — Иван Яковлевич Корейша, который много лет принимал почитателей прямо в палате психиатрической лечебницы.

Иногда за предсказаниями обращались к ведьмам и колдунам, отношение к которым на территории России было не таким, как на территории Западной Европы. В Западной Европе быть ведьмой или колдуном было преступлением само по себе, и такого человека могли казнить за сам факт предполагаемого контакта с дьяволом. В России судили преимущественно за использование магии во вред другим людям. Другое дело, что на злонамеренные действия колдунов могли списать любые катаклизмы или житейские неурядицы, поэтому результат для подозреваемых в колдовстве часто все равно был плачевным. Были и свои способы проверки. Например, если человека подозревали в провоцировании засухи, могли заставить целый день таскать вёдрами воду из речки и поливать ей крест, установленный на перекрестке близ села. Если человек справился — повезло. Если женщину подозревали во вредительстве, то ее могли раздеть и связать крестообразно, привязав левую руку к правой ноге, а правую руку к левой ноге. Затем несчастную бросали в воду. Утонула — не ведьма, не утонула — дьявольская сила помогла. Считалось, что ведьмы весят меньше, чем обычная женщина. По другой версии сама вода выталкивала ведьму наружу.

Приговорённых колдунов чаще сжигали, а женщин в допетровской России чаще заживо закапывали по грудь, обрекая на мучительную смерть в течение нескольких дней. Но речь шла о случаях, когда колдунов обвиняли во вредительстве. Если претензий к ним не было, то и причин для расправы тоже не было. Более того, местные жители сами часто обращались к колдунам и ведьмам за различными услугами.

В Российской империи старые суеверия были частично закреплены законом. В «артикулах» воинского устава Петра Великого 1716 года значилось: «Ежели кто из воинских людей найдётся идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохульный чародей: оный по состоянию дела в “жестоком” заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжён имеет быть». Были случаи, когда и в 18 веке жестоко расправлялись с лицами, якобы пытавшимися навредить царским особам. Сохранились упоминания и судебных тяжб, когда обычные люди обвиняли соседей или знакомых во вредительстве, но обычно такие тяжбы заканчивались ничем. В 19 веке подобные разбирательства были уже редкостью, однако случаи самосуда встречались.

Народные поверья делили колдунов на три категории: прирождённые, то есть наделённые мистической силой при рождении, учёные, то есть те, кто захотел стать колдуном сам и учился у «старших товарищей» или, как Фауст, заключили сделку с дьяволом. Были также колдуны поневоле, то есть те, кому «ведовское знание» обманом передал умирающий колдун. Колдун поневоле, согласно поверьям, мог покаяться и встать на путь исправления. Колдунов учёных считали самыми зловредными.

«Канонический» колдун, согласно народным поверьям — мужчина холостой, однако имеющий любовниц, с которыми дурно обращается. Он живёт в плохенькой избе, смотрит на окружающих недобрым взглядом. Нередко колдунами считали мельников. Каноническая ведьма чаще замужняя женщина, скорее, пожилая, некрасивая (хотя встречались в рассказах и красавицы, коварно соблазнявшие мужчин). У типичной ведьмы, созданной народным воображением, могли быть глаза разного цвета или в одном глазу два зрачка, тёмная полоса вдоль спины и даже хвост.

Суеверия гласили, что ведьмы могут оборачиваться в животных, чаще всего в сову, ворону, филина, сороку, иногда неодушевлённые предметы. Ведьма якобы превращать людей в животных либо при помощи зелёного прутика, палки или плети («кнута-самобоя»), либо накинув на него звериную шкуру, либо подпоясав поясом из мочала. Когда мочало истлеет, человек якобы вернёт свой первонач альный вид. Ведьма могла запрыгнуть на человека и кататься на нём, как герой рассказа Гоголя на чёрте. Крестьяне верили, что ведьмы могут тайно доить чужих коров, устроить мор скотины, наслать болезнь.

На происки тёмных сил списывали любые проблемы, коих из-за несовершенной медицины и проблем с антисанитарией было предостаточно. Также считалось, что если заломить на поле колоски особым образом, то это погубит урожай. Просто выкорчевать и выкинуть заломы считалось смертельно опасным. Чтобы снять угрозу, нужно было непременно позвать колдуна. Как не трудно догадаться, люди, выдававшие себя за таковых, нередко оставляли в полях такие «подарки», чтобы позже за деньги устранять проблему. Также ведьмы и колдуны предлагали и иные услуги, например, вычислить вора или приготовить приворотное зелье. Суеверные люди охотно платили за подобные вещи.

Считалось, что колдун может спокойно умереть, только если передаст свою силу преемнику. Чаще всего им был кто-то из близких родственников, но иногда выбор мог пасть и на постороннего человека.

Спиритические сеансы и столоверчения

К середине 19 века в моду вошли столоверчение, вызовы духов и иные занятия на стыке мистики и псевдонауки. Как пишет в своих воспоминаниях А. Ф. Кони, «под влиянием пришедших с Запада учений о спиритизме многие страстно увлеклись этим занятием, ставя на лист бумаги миниатюрный, нарочито изготовленный столик, с отверстием для карандаша, и клали на него руки тех, через кого невидимые духи любили письменно вещать “о тайнах счастия и гроба”. Иногда такими посредниками при этом выбирались дети, приучившиеся таким образом ко лжи и обману, в чём многие из них впоследствии трагически раскаивались».

В качестве одного из предвестников спиритизма называют теорию животного магнетизма немецкого врача и астролога Ф. А. Месмера. Сей учёный муж в 18 веке утверждал, что «все тела в той или иной мере способны проводить магнетический флюид так, как это делает природный магнит. Этот флюид наполняет всю материю. Этот флюид может быть аккумулирован и усилен так же, как электричество. Этот флюид можно передавать на расстоянии. В природе есть два вида тел: одни усиливают этот флюид, а другие его ослабляют». Благодаря данным невидимым флюидам якобы можно воздействовать на людей, передавать мысли телепатически и даже лечить. В медицинских целях Месмер проводил сеансы, названные «бакэ» (от фр. baquet — чан). Чан с водой на них действительно присутствовал, а из его крышки торчали металлические штыри. Во время группового «лечения» участники одновременно держались за штыри и друг за друга и пытались испускать целебные флюиды. Некоторым помогало, ведь чего только не сотворит воображение. Сначала немец пытался «лечить» в Вене, но из-за недовольства так и не исцелённых и скандальной связи с придворной певицей Парадиз уехал в Париж. При французском дворе он стал кем-то вроде нашего Распутина, и жена французского монарха Мария-Антуанетта к нему также благоволила. Скептики боролись с лженаучными идеями Месмера, но тот, не смотря на все гонения, только богател. После французской революции, лишившись заработанного трудами неправедными, «учёный» умер в нищете, однако дело его было живо. Помимо экспериментов с водой Месмер и его последователи занимались изучением техник ясновидения и вхождения в состояние транса. Поклонники у Месмера были в Российской империи, и Екатерина II вынуждена была ввести прямой запрет на проведения подобных сеансов. Но до конца искоренить это явление не удалось, и упоминания о магнетизме встречаются в литературе первой половины 19 века: «Магнетизёр» А. Погорельского (1830), «Чёрная женщина», Н.И. Греча (1834), В.Ф. Одоевского «Косморама» (1840). Некоторые верили в него даже в 20 веке.

Считается, что спиритизм зародился в 1848 году в Нью-Йорке. Семья Фоксов стала слышать в своём доме подозрительные шумы и решила, что таким образом с ними общается дух давно почившего торговца. Сёстры Фокс из не примечательных ни чем девушек превратились в первых официальных медиумов. Почти безобидная история, ведь за полтора столетия до этого нескольким американским юным девам тоже что-то не то привиделось, а в итоге — процесс над салемскими ведьмами и несколько повешенных несчастных. Число медиумов росло, и новая мода из США пришла в Европу. Во Франции Алан Кардек (настоящее имя — Ипполит Ривай) в 1857 году написал псевдонаучную «Книгу духов», а затем «Книгу медиумов», в которой были разработаны ставшие классическими ритуалы. Довольно быстро данное сомнительное занятие стало популярно и в России.

Л.Н. Павлищев, сын сестры «солнца русской поэзии», в своих мемуарах вспоминал о матери: «Она (О.С. Павлищева) занималась одно время столоверчением, полагая что беседует с тенью брата Александра, который будто бы приказал сестре сжечь её “Семейную хронику”. <…> Случилось это при начале Восточной войны, когда многие были заражены идеями нового крестового похода против неверных, страхом о кончине мира и ужасами разного рода, предаваясь сомнамбулизму, столоверчениям, гаданиям в зеркалах. В это же время, осенью 1853 года <…> собрались в Москве у господ Нащокиных любители столокружения, чающие проникнуть в тайны духовного мира, друзья покойного Александра Сергеевича». Дух Пушкина (между прочим, верившего в идеи магнетизма) медиумы любили вызывать особенно часто.

Однако по-настоящему победное шествие спиритизма по России началось в 1870-х благодаря кружку энтузиастов во главе с А. Н. Аксаковым, и, как ни странно, профессорами Петербургского университета зоологом Н. П. Вагнером и химиком А. Н. Бутлеровым. Они приглашали на «гастроли» по петербургским гостиным известных европейских медиумов, вели дискуссии в прессе. Главным оппонентом их стал знаменитый химик Д.И. Менделеев, и по его инициативе в 1875 году Физическое общество при Санкт-Петербургском университете образовало «Комиссию для рассмотрения медиумических явлений». Комиссия изучала вопрос 10 месяцев и в 1876 году признала медиумов шарлатанами, однако критика в прессе только подстегнула интерес.

О подобных дискуссиях Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» в том же 1876 году оставил заметку «Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти». «Есть одна такая смешная тема, и, главное, она в моде: это — черти, тема о чертях, о спиритизме. В самом деле, что-то происходит удивительное: пишут мне, например, что молодой человек садится на кресло, поджав ноги, и кресло начинает скакать по комнате, — и это в Петербурге, в столице! Да почему же прежде никто не скакал, поджав ноги, в креслах, а все служили и скромно получали чины свои? Уверяют, что у одной дамы, где-то в губернии, в её доме столько чертей, что и половины их нет столько даже в хижине дядей Эдди. Да у нас ли не найдется чертей! Гоголь пишет в Москву с того света утвердительно, что это черти. Я читал письмо, слог его. Убеждает не вызывать чертей, не вертеть столов, не связываться: “Не дразните чертей, не якшайтесь, грех дразнить чертей… Если ночью тебя начнет мучить нервическая бессонница, не злись, а молись, это черти; крести рубашку, твори молитву”. Подымаются голоса пастырей, и те даже самой науке советуют не связываться с волшебством, не исследовать “волшебство сие”. Коли заговорили даже пастыри, значит, дело разрастается не на шутку. Но вся беда в том: черти ли это? Вот бы составившейся в Петербурге ревизионной над спиритизмом комиссии решить этот вопрос! Потому что если решат окончательно, что это не черти, а так какое-нибудь там электричество, какой-нибудь новый вид мировой силы, — то мигом наступит полное разочарование: “Вот, скажут, невидальщина, какая скука!” — и тотчас же все забросят и забудут спиритизм, а займутся по-прежнему делом. Но чтобы исследовать: черти ли это? нужно чтобы хоть кто-нибудь из учёных составившейся комиссии был в силах и имел возможность допустить существование чертей, хотя бы только в предположении. Но вряд ли между ними найдется хоть один, в чёрта верующий, несмотря даже на то, что ужасно много людей, не верующих в Бога, верят, однако же, чёрту с удовольствием и готовностью. А потому комиссия в этом вопросе некомпетентна». Хижина дядей Эдди — каламбур, основанный на названии книги писательницы Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» и фамилии известных американских медиумов братьев Эдди. Рассуждает на эту тему и сам чёрт в романе «Братья Карамазовы»: «Вот уже сколько у нас обидели людей, из поверивших спиритизму. На них кричат и над ними смеются за то, что они верят столам, как будто они сделали или замыслили что-либо бесчестное, но те продолжают упорно исследовать своё дело, несмотря на раздор. <…> Ну что, например, если у нас произойдет такое событие: только что учёная комиссия, кончив дело и обличив жалкие фокусы, отвернётся, как черти схватят кого-либо из упорнейших членов её, ну хоть самого г-на Менделеева, обличавшего спиритизм…, и вдруг разом уловят его в свои сети… — отведут его в сторонку, подымут его на пять минут на воздух, оматерьялизуют ему знакомых покойников, и всё в таком виде, что уже нельзя усумниться, — ну, что тогда произойдёт?»

Из столичных салонов спиритические сеансы шагнули в народ и стали проводиться даже в деревнях, попав на благодатную почву местных суеверий и традиционных гаданий. Атрибутика деревенского столоверчения была схожей с городской, только вызывали чаще не дух Пушкина, а местных самоубийц, особенно висельников, чьё имя во время обряда часто выкрикивали в дымоход. В качестве кандидатов выбирали тех, чей дух по народным представлений должен остаться не упокоенным, а самоубийцы и закоренелые грешники идеально подходили на эту роль. Медиумов не приглашали, справлялись самостоятельно. В качестве главного инструмента использовали припасённый для этих целей стол, сделанный без использования гвоздей (считалось, что железо отпугивает нечисть). Во время обряда либо катали блюдце, которое двигалось к буквам и цифрам, либо стол должен был отвечать на вопросы стуком. В итоге подобные спиритические сеансы стали ещё одним популярным святочным гаданием.