Быт и нравы Российской империи

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Социальный статус, обращения, субординация и не только

Обращения

Дореволюционное общество отличалось тем, что для человека особенно важно было чётко понимать, кто именно перед тобой, какое место он занимает в социальной иерархии, а если он сам об этом забывал, ему постоянно напоминали. Проявлялось это по-разному, и чаще всего с помощью обращений.

Крестьянам и небогатым мещанам при общении друг с другом раздумывать не приходилось. Они обычно говорили друг другу «ты», включая незнакомцев. Обращение на «вы» применялось, если собеседник был значительно старше или хотелось подчеркнуть своё почтение. К вышестоящим лицам обращались на вы, по имени-отчеству. Сокращение имени наоборот звучало либо пренебрежительно, либо, как минимум, подчеркнуто фамильярно. Путь от «Ваньки» до «Ивана Ивановича» занимал годы, а иногда человек не удостаивался этой чести даже в старости. В некоторых регионах ко второй половине 19 века при встрече здоровались за руку, в некоторых могли приподнять шапку. Интересное наблюдение оставил один из новгородских корреспондентов Этнографического бюро князя Тенишева: «Если встречаются два крестьянина одной деревни, они друг другу рук не подадут, а просто приветствуют словами: “Здорово, Иван”, “Здорово, Фёдор!” Иногда шапки снимают, а больше так обходится. Также здороваются и со знакомыми из другой деревни, а с малознакомым молча снимают шапку. Некоторые шапок совсем не снимают, а только дотрагиваются до них около уха. Родственнику или крестьянину другой деревни, с которым, ходя друг другу в гости, или с которым гулевали вместе, снимают шапку и подают руку; при этом считают необходимым перекинуться несколькими словами <…> Если один знакомый нагоняет другого, то приветствует его словами: “Мир дорогой!” или “Мир по пути!” На что тот отвечает: “Здравствуй” или “Спасибо!” Приходит крестьянин на сход или на какую-нибудь беседу, где уже сидит несколько человек, раньше него пришедших, снимает шапку и говорит: “Беседе вашей” или “Мир беседе вашей”. Ответы ему бывают разные, смотря по его общественному положению». Здороваться за руку в России стали в 1820-х, переняв английскую традицию, сначала дворяне, а затем и представители других сословий.

Первым пособием по этикету в Российской империи считается «Юности честное зерцало», составленное по указу Петра I. Были в нём и советы о том, как нужно вести себя при встрече и общении с людьми. «Отрок должен быть весьма учтив и вежлив как в словах, так и в делах; на руку не драчлив, также имеет оный встретившего, на три шага не дошед и шляпу приятным образом сняв, а не мимо прошедши, назад оглядываясь, поздравлять (здороваться). Ибо вежливу быть на словах, а шляпу держать в руках неубыточно, а похвалы достойно. И лучше, когда про кого говорят: он смиренный кавалер, нежели когда скажут про которого: он есть спесивый болван». «Когда им говорить с людьми, то должно им благочинно, учтиво, вежливо, разумно, а не много говорить. Потом слушать и других речи не перебивать, но дать всё выговорить и потом мнение своё предъявить. Ежели случится дело и речь печальная, но надлежит быть печальну и иметь сожаление. В радостном случае быть радостну. А в прямом деле и в постоянном быть постоянным и других людей рассудков отнюдь не презирать и не отметать. Ежели чьё мнение достойно и годно, то похвалять и в том соглашаться. Ежели которое сумнительно, в том себя оговорить, что в том ему рассуждать не достойно. А ежели в чём оспорить можно, то учинить с учтивостью и дать своё рассуждение. А ежели кто пожелает что поверить, то поверенное дело содержать тайно».

В. Е. Маковский «В ожидании аудиенции» (1904) Саратовский художественный музей имени А. Н. Радищева

При Петре I появился один из важнейших документов — Табель о рангах. В ней (в данном случае табель — женского рода) служащих разделили на классы, а также было прописано, как, исходя из этого, следует обращаться к чиновникам и офицерам:

I Канцлер — Высокопревосходительство

II Действительный тайный советник — Высокопревосходительство

III Тайный советник — Превосходительство

IV Действительный статский советник — Превосходительство

V Статский советник — Высокородие

VI Коллежский советник — Высокоблагородие

VII Надворный советник — Высокоблагородие

VIII Коллежский асессор — Высокоблагородие

IX Титулярный советник — Благородие

X Коллежский секретарь — Благородие

XI–XII Губернский секретарь — Благородие

XIII–XIV Коллежский регистратор — Благородие

Аналогичное деление было предусмотрено для военных и придворных чинов. Время от времени в Табель о рангах вносились изменения, но общий принцип сохранялся. Тех дворян, которые никогда и нигде не служили, презрительно называли недорослями. Это слово могло быть брошено как в адрес юноши (часто ещё несовершеннолетнего), так и зрелого мужчины. Поэтому даже те, кто не планировал делать карьеру, обычно предпочитали всё же хоть на время найти себе место службы, а через пару лет выйти в отставку.

В. Е. Маковский «На парадной лестнице» (1919) Частная коллекция

Если точно определить, кем именно является собеседник, не удалось, могли ограничиться «вашим благородием». Чтобы польстить человеку, могли «случайно» перепутать обращение и «повысить» его социальный статус. Герой чеховской «Дуэли» военный врач Самойленко «был безгрешен, и водились за ним только две слабости: во-первых, он стыдился своей доброты и старался маскировать её суровым взглядом и напускною грубостью, и во-вторых, он любил, чтобы фельдшера и солдаты называли его вашим превосходительством, хотя был только статским советником». Чичиков, знакомясь с первыми лицами губернского города, «в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были ещё только статские советники, сказал даже два раза: “ваше превосходительство”, что очень им понравилось».

Императора и императрицу именовали императорским величеством, великие князья были императорскими высочествами, светлейшие князья — светлостью, просто князья, а также графы — сиятельствами. В рассказе А. П. Чехова «Анна на шее» муж героини и его коллеги обращаются к начальнику «ваше сиятельство». Исключительно «их сиятельством» они с подобострастием называют его и в беседах между собой, и даже дома. Аналогичная ситуация и со старым князем Болконским. «— Проехать трудно было, ваше сиятельство, — прибавил управляющий. — Как слышно было, ваше сиятельство, что министр пожалует к вашему сиятельству?» Для купцов было придумано неофициальное обращение «ваше степенство». Из воспоминаний А. Н. Вертинского: «В трактирах бойко подавали разбитные ярославцы-половые <…> Они низко кланялись гостю и говорили “ваше степенство” всем и каждому».

Трепетное отношение к субординации отмечает в книге «Москва в начале XX века. Записки современника» А. Я. Гуревич. «Никогда, никакого рода прислуга и служебный персонал, вплоть до трамвайных и железнодорожных кондукторов, не могли разговаривать сидя с хозяином, клиентом, заказчиком, пассажиром. Только врач мог сидя заканчивать выписку рецепта при вставшем со стула пациенте, но обязательно затем вставал его проводить. В простых купеческих семьях, у лавочников и ремесленников прислуга, подчас не уступавшая в своём развитии хозяевам, могла садиться в комнатах и даже обедать за общим столом со всей семьей. Во всех других домах она обедала на кухне и в комнатах, никогда в присутствии хозяев не садилась. Исключения могли быть только для старых нянь, давно живущих в доме, и для гувернанток, имевших образование. Ни один подчинённый на службе не разговаривал с начальником сидя, если тот стоял, или если он не получал приглашения сесть. Это воспитывалось с детства. В любой школе ученик мог разговаривать с учителем только стоя <…> При равных по виду персонажах обращение друг к другу могло быть: сударь, господин офицер, мадам, месье, “Пардон” (если хотели обратиться с вопросом или извиниться), “Послушайте” и, наконец, “Эй!” — всё в зависимости от сословия. Желая осадить или поставить на место зарвавшегося собеседника, обращались напыщенно: “Милостивый государь!” При неравных сословиях, высший обращался к низшему: “Эй! Дружок”, “служивый” (если к военному), “послушай, извозчик!” или “послушай, человек!” (к официанту) и т. п. Низший к высшему, хорошо одетому: “Барин, ваше благородие” (к офицеру или чиновнику в форме), а если чин вроде генеральского: “Ваш сиясь!” (сиятельство), “Ваше превосходительство!”, “барыня, сударыня” (к смахивающему на купца), “батюшка” (священнослужителю), “барчук” (к гимназисту). Очень был распространён заискивающий тон среди мелких служащих перед людьми, стоящими на более высокой ступени сословной лестницы, выражавшийся в окончании чуть ли не каждого слова на “с”: извольте-с, как прикажете-с и т. п., часто производимых в полусогнутой позе. Конечно, в описываемое время, особенно после 1905 года, эти черты уже были лишь пережитком прошлого века и крепостного права. У многих простых людей, особенно у заводских рабочих, не было этого добровольного самоунижения. Они не сгибались в угодливую позу. Но рабочие старшего возраста, разговаривая с хозяином фабрики или начальником-инженером, снимали шапки, особенно если обращались с какой-либо просьбой. Держать руки в карманах при разговоре со старшими по возрасту или положению считалось у всех сословий неприличным. Здоровались за руку, как правило, только с равными». В 18 веке и первой половине 19-го начальники обычно говорили подчинённым «ты», во второй половине чаще употребляли «вы».

В. Е. Маковский «Секрет» (1884) Государственная Третьяковская галерея

Для неформального разговора у дворян было много вариантов. Они чаще всего общались между собой на вы, к родителям тоже обычно обращались на вы, а иногда и к супругам. Если речь шла о хорошо знакомых людях, равных по возрасту и социальному статусу, то чаще всего по имени-отчеству. В некоторых случаях и просто по имени или даже фамилии (как Ленский и Онегин, или Печорин с Грушницким в «Герое нашего времени»), но это могло быть признаком и дружеских отношений, и лишней фамильярности, как, например, в случае с «эмансипе» Кукшиной в «Отцах и детях». «Да, да, я знаю вас, Базаров, — повторила она. (За ней водилась привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, — с первого дня знакомства звать мужчин по фамилии.) — хотите сигару?» Могли обратиться по титулу (дорогой граф/князь), если таковой имелся. В романе «Война и мир» мать и отец в разговоре называют друг друга граф и графиня, при личном общении старший Ростов обращается к жене на вы и графинюшка («Что прикажете, графинюшка?»). Наташу иногда называют графинечкой. Для близких друзей и родственников могли быть свои ласковые имена или домашние прозвища, «облагораживались» или изменялись простые русские имена на западный манер. В «Анне Карениной» Дарья превратилась в Долли, Степан в Стиву, Екатерина в Китти. Провинциальные дворяне часто общались с друзьями на «ты», что для столицы было моветоном. К незнакомцу можно было обратиться «сударь». Прибавление «с» в конце слова — как раз сокращение слова «сударь».

Но и обращение «сударь» могло восприниматься по-разному, в зависимости от контекста. Например, если сударем называют уже знакомого человека, это выглядело как ирония или попытка подчеркнуть дистанцию. Пример можно найти в «Рассказе неизвестного человека» А. П. Чехова. «И разговоров у нас по вечерам уже не было. Не знаю, почему так. После того, как я застал её в слезах, она стала относиться ко мне как-то слегка, подчас небрежно, даже с иронией, и называла меня почему-то “сударь мой”. То, что раньше казалось ей страшным, удивительным, героическим и что возбуждало в ней зависть и восторг, теперь не трогало ее вовсе, и обыкновенно, выслушав меня, она слегка потягивалась и говорила:

— Да, было дело под Полтавой, сударь мой, было».

Слово «сударь» произошло от слова «государь», имевшего два значения. С одной стороны — монарх, с дугой — просто уважаемый человек. В. И. Даль писал: «Отцы наши писали к высшему: милостивый государь, к равному — милостивый государь мой, к низшему — государь мой». Обращение «государь мой» имело покровительственный тон, поэтому собеседник мог обидеться. Со временем «милостивый государь» стало стандартным вежливым обращением с привкусом «казёнщины». Примерно как «уважаемый товарищ» в СССР. Если данное словосочетание (а также его производные) использовали по отношению к другу или хорошему знакомому, это звучало подчёркнуто холодно. Например, сцена дуэли в «Герое нашего времени»:

— Объясните ваши условия, — сказал он, — и всё, что я могу для вас сделать, то будьте уверены <…> — Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения…

— Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?..

— Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..

— Мы будем стреляться…

Встречалось такое подчёркнуто вежливое обращение и в конце 19 века, но всё же было уже редкость. Из воспоминаний В. Ф. Романова: «Первые лекции в юридическом факультете произвели очень сильное впечатление, начиная от их содержания и кончая такими отличными от гимназических уроков мелочами, как обращение к нам: “милостивые государи”, отсутствие вызовов к ответу уроков, серьёзная тишина в аудитории во время лекций и т. п».

Неоднозначно воспринималось и слово «господин». С одной стороны господин — это звучит гордо. «Дамы и господа», «господский дом» и т. д. С другой стороны — нет. Характерный эпизод есть в книге «Остров Сахалин» Чехова. По пути на остров писатель знакомится с чиновником, который всячески подчёркивает широту своих взглядов и либеральный настрой. Но когда уже на Сахалине к нему на приём пришла женщина с прошением и назвала его господином, он начал кричать, что он ей не господин. Дело в том, что со временем первоначальное значение слова начало размываться. Господами стали звать всю «чистую публику», особенно если эти люди не имели иных чинов, воинских званий, титулов, которые можно было бы поставить перед именем. Среди самих чиновников это слово могло использоваться при обращении к подчинённым. В 18 — начале 19 века, когда были популярны крепостные театры, «господин» или «госпожа» писали перед именами артистов, чтобы подчеркнуть, что они — свободные люди, а не крепостные. Господином мог именоваться разночинец, который не состоял на государственной службе. Иногда господами называли купцов. Из воспоминаний А. Вертинского: «Из окон нашего номеришки был виден двор, заставленный извозчичьими пролётками, а посреди двора стоял железный рельс, на котором укреплена огромная вывеска: “Просят господ извозчиков матерными словами не выражаться!”» В армии слово «господин» использовалось при обращении к некоторым званиям. Например, в «Герое нашего времени»: «Раз, осенью пришёл транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на нём мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно. “Вы, верно, — спросил я его, — переведены сюда из России?” — “Точно так, господин штабс-капитан”, — отвечал он. Я взял его за руку и сказал: “Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно <…> ну да мы с вами будем жить по-приятельски <…> Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, — к чему эта полная форма? приходите ко мне всегда в фуражке”».

Значительно понизить социальный статус могло и неосмотрительно выбранное место работы. Состоять на службе государевой, то есть быть чиновником или военным, считалось занятием достойным. Работать в частных компаниях даже при хорошей зарплате было менее престижным. На частное лицо — тем более чревато потерей репутации, потому что могло на барине поставить «клеймо» слуги. Пример подобного просчёта можно встретить в «Записках о моей жизни» Н. И. Греча. «Зажил он в Петербурге барином, имел большое семейство и, принадлежа к числу людей, которые, имея хороший достаток, беспрерывно боятся умереть с голоду, впал в большое недоумение. В это время богатый откупщик Перетц, жид, но человек добрый и истинно благородный, зная ум, способности и опытность Безака, предложил ему место помощника по конторе, с жалованьем по 20 тысяч в год, и, сверх того, подарил ему каменный дом. Безак решился принять эту должность, поправил своё состояние и испортил всю карьеру званием жидовского приказчика. Подумаешь, как несправедливы суждения света! Что тут дурного и предосудительного? Но это не принято, и дело конченное». Ранее Брезак работал в Сенате и был доверенным лицом известного реформатора М. М. Сперанского. Пример аналогичного отношения к частной службе можно увидеть в воспоминаниях А. М. Фадеева. «В это пребывание моё в Пензе, мне представился случай перейти на частную службу. Мне предлагали место по откупам с огромным жалованием, что заставило меня несколько призадуматься; но когда я вздумал посоветоваться о том с моим тестем, — его старая Рюриковская кровь так расходилась, что я не рад был, что сказал ему. Он мне прямо объявил: “Если ты пойдёшь служит по откупу, мне ничего более не останется, как на старости лет, пустить себе пулю в лоб. Я не перенесу такого унижения, чтобы мой зять, муж моей дочери, служил в частной службе, да ещё по кабачной части”. Это характеризирует понятия того времени о частной службе вообще и по откупам в особенности. С тех пор нравы совершенно изменились. Сколько потом я знал людей, из лучших фамилий, столбовых дворян, служивших по откупам, что нисколько не роняло их общественного положения, потому что деньги в настоящее время главный двигатель всего на свете и нет такой родовой гордости, которая бы устояла против их неотразимого влечения». Тесть автора князь Павел Васильевич Долгоруков в тот момент был если не разорён, то жил очень скромно.

Общественный статус женщины определялся по тому, какое место в обществе занимал её муж, и стандартное обращение к ней аналогично. Когда герой «Мёртвых душ» Чичиков сбился с пути и оказался в незнакомом имении, хозяйка представилась ему: «Коробочка, коллежская секретарша», и только после вопроса об имени и отчестве прибавила: «Настасья Петровна». Слова «генеральша», «полковница», «чиновница» и т. д. были широко употребляемы. Среди дворян довольно долго держался обычай целовать даме ручку (перчатку перед этим надо было обязательно снять). В ответ дама должна была поцеловать в щёку или лоб. В качестве примера особой вежливости и такта Екатерины II часто приводят тот факт, что она всегда брала табак левой рукой, чтобы при поцелуе подданные не ощущали неприятного запаха. Когда мужчины начали на английский манер жать друг другу руки, некоторые женщины стали делать тоже самое. Но это было редкостью и признаком эмансипации.

Отдельная тема — субординация между военными. При встрече с вышестоящим офицером младший обязан был встать. По этой причине довольно часто молодые офицеры, придя в театр, во время антрактов предпочитали и вовсе не садиться, чтобы не приходилось поминутно вставать. Солдатам было ещё сложнее, особенно в столице. Из «Записок кирасира» В. С. Трубецкого: «В этом отношении в Петербурге были совсем особые строгости, каких ни в Москве, ни в других городах не было. При виде офицера мы должны были ещё за несколько шагов до него перестать махать руками и начать маршировать, как на параде — печатным шагом “печатать”, то есть не сгибая ноги крепко ударять сразу всей ступнёй по панели и одновременно особым приёмом схватываться левой рукой за ножны палаша. За два шага до всякого военного, который был старше в чине, солдат должен был отрывистым движением повернуть голову в его сторону, смело взглянуть ему в глаза, одновременно энергично выбросить в сторону правую руку в белой перчатке, резко согнуть руку в локте под углом 45° и приложить вытянутые пальцы к головному убору, после чего с силой опустить руку вниз. Генералам, членам императорской фамилии, офицерам своего полка, знамёнам, штандартам и воинским похоронным процессиям должно было отдавать честь, “становясь во фронт”, то есть останавливаясь и резко повернувшись в два приёма всем корпусом к приветствуемому лицу или знамени. Пропустив таковое мимо себя, снова сделать отчётливый обратный поворот в два приёма, брякнуть шпорами, после чего уже бравой походкой следовать дальше своей дорогой. По некоторым улицам, в особенности же по Невскому проспекту, всегда кишевшему военными, ходить было чистое наказание — тут зевать было нельзя. Надо было знать, как отдать честь, едучи на извозчике, как отдать честь, обгоняя генерала и, наконец, как это сделать, когда твои руки заняты какой-нибудь ношей. На каждый такой случай был особый приём. Это была целая наука о том, как держать себя на улицах и в общественном месте. За всем этим в Петербурге строго следили специальные чины — так называемые плац-адъютанты, очень любившие придираться. По железной дороге ездить мы могли только в 3-м или 4-м классе. На собственных экипажах вовсе ехать не могли, в трамваях могли путешествовать только стоя на площадке без права взойти в вагон, курить на улице вовсе не имели права, точно так же, как не имели права зайти не только ни в один ресторан, но даже и в вокзальный буфет I-го и II-го классов. В театре не имели права сидеть ни в ложе, ни даже в партере, руководствуясь узаконенной поговоркой “Всяк сверчок знай свой шесток”. <…> Словом, строгости были невероятные, и лишь во флоте они были несколько слабее, на матросов так не напирали».

Уважение (или не уважение) могло проявляться во многих нюансах общения. При встрече могли поклониться, а могли просто головой кивнуть, предложить вошедшему в кабинет стул или оставить стоять, прислать человеку домой свою визитную карточку или явиться с визитом самому. Характерный пример есть в романе «Отцы и дети» Тургенева: «Матвей Ильич был настоящим “героем праздника”, губернский предводитель объявлял всем и каждому, что он приехал, собственно, из уважения к нему, а губернатор даже и на бале, даже оставаясь неподвижным, продолжал “распоряжаться”. Мягкость в обращении Матвея Ильича могла равняться только с его величавостью. Он ласкал всех — одних с оттенком гадливости, других с оттенком уважения; рассыпался “en vrai chevalier français” перед дамами и беспрестанно смеялся крупным, звучным и одиноким смехом, как оно и следует сановнику. Он потрепал по спине Аркадия и громко назвал его “племянничком”, удостоил Базарова, облечённого в староватый фрак, рассеянного, но снисходительного взгляда вскользь, через щёку, и неясного, но приветливого мычанья, в котором только и можно было разобрать, что “я” да “ссьма”; подал палец Ситникову и улыбнулся ему, но уже отвернув голову». Субординация проявлялась даже в том, что, если начальник и подчинённый шли рядом, вышестоящее лицо традиционно находилось справа. Приглашая начальника, например, на обед, требовалось сообщить о других гостях, чтобы тот случайно не оказался рядом с лицами, которых не желает видеть.

Разумеется, случались споры и конфликты, значит, была и бранная лексика. Крестьяне друг с другом не церемонились, и для оппонентов у них было припасено немало доходчивых слов и выражений. Часть этой лексики благополучно дожила до наших дней, а что-то кануло в лету. Шли в ход и привычные слова с изначально нейтральным значением вроде «собака», «сука», «баран», «чёрт», «дубина». Слово «идиот» было медицинским диагнозом, но потом его стали применять и к недалёким людям. Чаще всего, желая обидеть собеседника, ему указывали на его физические недостатки, а иногда и просто вроде бы обычные особенности внешности. Хромого называли беззадым или беззадником, одноглазого кривым, со следами от оспы на лице — рябым, носатого — дубоносым или куликом, плохо ходящего — вересовыми ногами, невысоких людей — карликами или пигалицами, слишком высоких — журавлями. Пухлые губы — овечьи брыли. Если у человека широкое лицо, говорили, что «у него рожа шире масленицы». Брюнета могли назвать цыганом (это же слово применялось к любителям чем-либо меняться), блондина — котом белобрысым. Пожилой человек — Кощей Бессмертный, смерть костлявая, а тот в свою очередь мог назвать молодых молокососами и мизгирями. Высмеивали и личные качества. Неряха — слюнастик, сопляк или шершавый, любитель много есть — мамон, прорва, резиновый трябух (желудок), опекша, сплетник — непутёвый ябедник, корявое дерево, сват мороженые яйца», шатаная голова, верчёный язык, заядлый курильщик — табачная харя, жестокий — душегубец, сварливый — кобыльи зубы, бабник — оревина (бык общественного пользования), бабий подбрюшник. Пьяницу, вора и скандалиста называли зимогором (забавно, что среди горожан зимогорами называли людей, которые круглый год проживали на даче, а не снимали квартиру в городе). Если человек неаккуратен в одежде или просто плохо и бедно одет, его именовали беспортошником. К чиновникам и иным официальным лицам были применимы слова «мироед» и «хлебоед». Были и популярные пожелания: «провалиться тебе в тар-тарары», «на плаху бы тебя», «в омут тебя головой», «околеть бы тебе». Были и заготовленные грубые ответы на стандартные вопросы. На вопрос, откуда человек, тот мог ответить «из тех же ворот, что и весь народ», «из каких мест, откуда и ты лез», «из-под кур винокур». «Где ты был?» — «В воде печи бил. Тебе велели приходить, чтобы трубы наводить». На слово «всё равно», могли ответить «кабы всё равно, так ты ел бы в праздник говно, а ты пирога просишь». Разумеется, многое зависело от контекста, тона, каким было сказано, ведь одно и то же слово при разных обстоятельствах могло восприниматься и как шутка, и как оскорбление.

Интересное описание русских ласковых и бранных слов оставил А. Дюма в книге «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию». «Русский язык не имеет ни восходящей, ни нисходящей гаммы. Если не братец, то дурак; если не голубчик, то есть mon petit pigeon (фр.), то soukin sine. Отдаю другим право сделать перевод последнего определения. Григорович был неподражаем по части нежностей, которыми осыпал нашего гарсона. Эти нежности, перемежаемые упрёками, по поводу посредственного обеда, являли собой весьма забавный контраст. Он называл официанта не только “голубчиком” или “братцем”, то есть petit pigeon, но каждый раз по-новому: гарсон становился “милейшим” — cher (фр.), добрейшим. Проходила мимо неряшливая женщина, он назвал ее “душенька”. Нищий старик встал у окна, Григорович подал ему две копейки, называя его “дядюшкой” (mon oncle). Когда вышестоящий нуждается в нижестоящем, он ласкает его словами, и бросает его туда, где его вздуют. Генерал Кролов, вступая в бой, называл своих солдат “благодетели” (mes bienfaiteurs (фр.)). <…> Правда, набор оскорблений не менее богат, чем репертуар нежных слов, и никакой другой язык, кроме русского, не изъявляет такой высокой готовности поставить человека на пятьдесят ступеней ниже собаки. И в этом отношении, заметьте, воспитание не служит сдерживающим фактором. Самый образованный человек, самый вежливый дворянин допускает выражения “сукин сын” и “вашу мать” так же легко, как у нас произносят: votre humble serviteur — ваш покорнейший слуга».

Иногда в ход шли нелицеприятные клички. Когда герой «Мёртвых душ» Чичиков спрашивает у крестьянина, как проехать в имение помещика Плюшкина, тот ответил, что не знает, кто это. Когда уточнил, что ищет Плюшкина, «того, что плохо кормит людей», тот сразу встрепенулся: «А! заплатанной!». И «было им прибавлено и существительное к слову “заплатанной” очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре».

Дворяне обычно до подобной лексики не опускались с равными себе, а выказывали недовольство подчёркнуто холодным тоном или иными способами, не переходящими в явную грубость. Не предложить визитёру сесть, не ответить визитом на визит или не принимать гостя вовсе и т. д.

Девушка? Женщина? Старушка? Отношение к возрасту

На то, как именно обращались к человеку, влиял в том числе его возраст. Представления о том, в каком возрасте человек юн, а в каком уже не очень, год от года менялись. К тому же современного читателя могут сбить с толку цитаты из литературных произведений вроде «в комнате сидела старушка лет сорока», или «старик лет пятидесяти», упоминания о совсем юных невестах. Можно сделать вывод, что и взрослели, и старели раньше, но всё не так однозначно.

С церковной точки зрения возраст человека делился на 3 этапа: до 7 лет — младенец, от 7 до 14 — отрок, с 14 — раб Божий, то есть вроде бы взрослый человек. Крестьянские дети лет с 10 считались практически полноценными работниками. Однако можно поспорить, является подобный возрастной ценз реальным отношением к детям как взрослым, или это продиктовано самими условиями жизни. Совершеннолетие наступало в 21 год.

В крестьянской среде девушек в качестве потенциальных невест рассматривали после появления менструации, а на половую зрелость часто указывало использование красного цвета в одежде. В 1774 году брачный возраст составил для невесты 13 лет, для жениха 15, с 1830-го 16 и 18 соответственно. Однако иметь права не значит ими пользоваться. Аристократы часто с браком не спешили. Характерный пример можно увидеть в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». Рассказчица в начале 19 века «своих девочек не любила таскать по театрам и не хотела их везти до 15 лет, года за два перед тем, как их вывезут в свет. В моё время прежде 18 лет на балы не езжали, потому что вывези рано — сочтут невестой, а это девушек старит». Сама она вышла в замуж в 1793 году в возрасте 25 лет, жениху было 34. В рассказе А. П. Чехова «Человек в футляре» тридцатилетняя красавица готова выйти замуж даже за плюгавого некрасивого склочника и зануду, который не любит ничего кроме древнегреческого языка. Героиня «уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет». «Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни <…> Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались <…> Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти».

Перейдём к разговору о самих девах. В наши дни иногда бывает сложно сразу решить, как вежливее обратиться к незнакомке. Слово «женщина» многим режет ухо и раздражает, а называть девушкой уже давно не юную даму может показаться странным. Хотя бы в этом нашим предкам было проще. Долгое время слово «девушка» соотносилось с целомудрием, а не с возрастом. Так как патриархальное общество осуждало интимные отношения до брака, их обычно не афишировали, поэтому по умолчанию девушками называли незамужних, если не было достоверно известно про их внебрачные связи. Брак считался важнейшим событием в жизни и мог серьёзно поднять социальный статус. Поэтому за «гордое звание» девушки, исходя из возраста, никто не цеплялся. Наоборот такое обращение к замужней даме было сомнительным комплиментом. Называя уже давно не юную женщину девушкой, собеседник мог тем самым подчеркнуть (умышленно или нет), что она так и не вышла замуж. В некоторых случаях это выглядело бестактностью. В пьесе «Горе от ума» Чацкий язвительно спрашивает Софью: «А тётушка? всё девушкой, Минервой? Всё фрейлиной Екатерины Первой?» Чопорной даме Хлёстовой, которую он также причисляет к «сердитым старушкам», было 65 лет. Семейное положение могли определить по одежде, украшениям и многим другим нюансам во внешности и поведении.

Если хотели подчеркнуть юность, говорили «молодая девушка» (а могла быть и не молодая). «Для такой молодой девушки и такой такт», — восхищались Элен Курагиной в начале романа «Война и мир». Обычно молодой девушкой считали барышню лет с 16 до 20. Этот период было принято называть «первой молодостью» для лиц обоего пола. О своем взрослении в «Воспоминаниях» Е. А. Андреева-Бальмонт писала так: «Мне казалось, что годы моего отрочества до желанных шестнадцати лет тянутся бесконечно долго. В шестнадцать лет в нашей жизни девочек происходил как бы перелом: с этого возраста мы считались девушками. В этот день рождения нам дарили часы, которые мы носили на шее на золотой цепочке. Нам позволяли поднимать косы и делать причёску, и платья нам шили длиннее. Мы получали в месяц уже не три, как раньше, а пять рублей на мелкие расходы. И могли выходить из дома, конечно, в сопровождении старшего брата или сестры, но не только на обязательную общую прогулку». Три незамужние дочери генерала Епанчина считались девушками. Старшей было уже 25, и это небезосновательно тревожило её родителей. Настасью Филипповну, состоявшую в известной окружающим интимной связи, девушкой никто не называл, только женщиной, хотя ей тоже было 25. Когда говорили, что человек уже не первой молодости, это означало только то, что он старше лет 20. Понятие засидевшаяся или «старая дева» постепенно стало размываться. Чёткого возраста, по достижении которого дама считалась зрелой, тоже не было. Для замужних неким «рубиконом» часто становилось наличие взрослых детей, особенно дочерей. Если дама наряжалась в те же наряды, что и её взрослые дочери и сильно молодилась, это могло забавлять окружающих. С другой стороны наличие у зрелой дамы молодых любовников никого не удивляло.

Ещё интереснее отношение к старости, потому что для неё четкого возраста тоже не было. Характерный пример можно увидеть в мемуарах Ф. Ф. Вигеля. Когда вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, жена Павла I, приехала в Тверь, её карету сразу обступили горожане. «В первый раз ещё видел я мужиков, ямщиков, млеющих, трепещущих от восторга. Бабы приговаривали: “Матушка, государыня, старушка”. Не знаю, доходили ли слова сии до неё; по крайней мере не казалась ими оскорблённою эта старушка, красивая и которой пятьдесят лет едва ли тогда исполнилось. Напротив того, по достижении тридцати лет, крестьяне и крестьянки спешили выдавать себя за стариков и старух, чтобы скорее пользоваться правами на уважение молодых. Названия: дядя, тётка, говоря с пожилыми людьми, хотя посторонними, всегда произносились с нежностью; старичок и старушка ещё более». Главному герою пушкинского «Выстрела» Сильвио «было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы». Однако слово «старик» в данном контексте показывает, скорее, уважение к опыту, а не реальной старости. Или, например, обратная ситуация в «Герое нашего времени»:

«— О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты дадут мне право надеяться <…> Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я обязан вашим вниманием…

— В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу…

В это время я подошёл и поклонился княжне; она немножко покраснела и быстро проговорила:

— Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идёт к мсье Грушницкому?

— Я с вами не согласен, — отвечал я, — в мундире он ещё моложавее.

Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошёл прочь». Грушницкому «на вид можно дать двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один год».

О визитёрах и субординации

Важную роль играло то, где и как хозяин принимали человека. В рабочий кабинет могли попасть многие, ведь он и нужен был не только для работы с бумагами, но и для общения со всеми визитёрами, от друзей до просителей. В 18 веке была мода принимать посетителей утром, и для этого даже создавались парадные спальни, в которых в реальности никогда не спали. Ф. Ф. Вигель в своих мемуарах описывает вельможу, который встречал визитёров утром, когда слуга водружал на его голову парик и пудрил. В мемуарах А. Т. Болотова есть другой примечательный эпизод. Когда автору понадобилось подать прошение Шувалову, ему посоветовали сделать это через фаворита Яковлева. Когда Болотов пришёл в дом этого чиновника, оказалось, что у дверей его спальни ждёт целая толпа просителей. Оказалось, что отец Болотова был с данным фаворитом хорошо знаком и даже оказал ему некую услугу, поэтому чиновник прошение взял и, к недоумению автора, велел ему приходить к обедне. Позже остальные ожидающие пояснили, что Яковлев очень набожен, или пытается казаться таковым, поэтому регулярно посещает обедню, и просители должны делать тоже самое, чтобы напоминать о себе.

Иногда утренние визиты в неформальной обстановке были признаком доверительного отношения, но чаще наоборот показывали, что визитёр ниже по социальному статусу, поэтому внимание ему могут уделить только мимоходом, между более важными делами. Другое дело, если человека принимали в гостиной, во время званого обеда или, тем более, вечером в обществе других уважаемых гостей. Возможно, отголоски подобного отношения можно увидеть в романе «Война и мир», в сцене, где семья Ростовых пришла в дом старого князя Болконского, а тот вышел к ним в подчёркнуто затрапезном виде. Когда в его дом явился князь Курагин с сыном Анатолем, он вёл себя иначе даже при том, что Курагина не любил и даже презирал. «Вечером приехал князь Василий. Его встретили на прешпекте (так назывался проспект) кучерá и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по нарочно засыпанной снегом дороге». Он не стал расчищать дорогу, но был вежлив и встречал гостей в гостиной. «Он подошёл к князю Василью.

— Ну, здравствуй, здравствуй; рад видеть.

— Для мила дружка семь вёрст не околица, — заговорил князь Василий, как всегда, быстро, самоуверенно и фамильярно. — Вот мой второй, прошу любить и жаловать.

Князь Николай Андреевич оглядел Анатоля.

— Молодец, молодец! — сказал он, — ну, поди поцелуй, — и он подставил ему щёку.

Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдёт от него обещанное отцом чудацкое.

Князь Николай Андреевич сел на своё обычное место в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василья, указал на него и стал расспрашивать о политических делах и новостях». Князь Курагин был министром, а граф Ростов — просто очередным разорившимся аристократом.

Встретить высокопоставленного гостя в неподобающем виде тем более было крайне невежливо. Характерный пример последствий нарушения субординации описан в «Старой записной книжке» П. А. Вяземского: «Великий князь Константин Павлович, до переселения своего в Варшаву, живал обыкновенно по летам в Стрельне своей. Там квартировали и некоторые гвардейские полки. Одним из них, кажется конногвардейским, начальствовал Раевский (не из фамилии, известной по 1812 году). <…> Великий князь забавлялся шутками его. Часто, во время пребывания в Стрельне, заходил он к нему в прогулках своих. Однажды застал он его в халате. Разумеется, Раевский бросился бежать, чтобы одеться. Великий князь остановил его, усадил и разговаривал с ним с полчаса. В продолжение лета несколько раз заставал он его в халате, и мало-помалу попытки облечь себя в мундирную форму и извинения, что он застигнут врасплох, выражались всё слабее и слабее. Наконец стал он в халате принимать великого князя, уже запросто, без всяких оговорок и околичностей. Однажды, когда он сидел с великим князем в своём утреннем наряде, Константин Павлович сказал: “Давно не видал я лошадей. Отправимся в конюшни!” — “Сейчас, — отвечал Раевский, — позвольте мне одеться!” — “Какой вздор! Лошади не взыщут, можешь и так явиться к ним. Поедем! Коляска моя у подъезда”. Раевский просил еще позволения одеться, но великий князь так твёрдо стоял на своём, что делать было нечего. Только что уселись они в коляске, как великий князь закричал кучеру: “В Петербург!” Коляска помчалась. Доехав до Невского проспекта, Константин Павлович приказал кучеру остановиться, а Раевскому сказал: “Теперь милости просим, изволь выходить!” Можно представить себе картину: Раевский в халате, пробирающийся пешком сквозь толпу многолюдного Невского проспекта. Какую мораль вывести из этого рассказа? А вот какую: не должно никогда забываться пред высшими и следует строго держаться этого правила вовсе не из порабощения и низкопоклонства, а, напротив, из уважения к себе и из личного достоинства». Прийти в неподобающем виде самому также считалось неприличным. Неприятный случай описал Н. И. Греч в книге «Записки о моей жизни». Произошёл он с К. Ф. Клодтом, отцом известного скульптора. «На беду свою, он стал обходиться с давнишним товарищем своим, К. Ф. Толем, по-старинному, а Толь был в то время генерал-адъютантом и генерал-квартирмейстером Главного штаба. Разгневавшись за то, что Клодт пришёл к нему в сюртуке и в фуражке, он выдумал для него место начальника штаба Сибирского корпуса, и Клодт отправился туда со всем своим семейством в начале 1817 года, служил там честно и верно, забыл старинное приволье и работал безустанно. По его старанию, снята на карту значительная часть южной Сибири».

Важным элементом при общении господ были визитные билеты, которые попросту называли карточками. На них, как на современных визитках, указывались ФИО и должность, вернее, чин. В начале 19 века карточки часто украшались узорами, тиснением, а к концу века дизайн стал лаконичнее. Их оставляли при посещении хозяевам, а если тех не было дома, могли передать через швейцара. Иногда для них мог быть приготовлен особый ящик, или даже два: один для карточек, привезённых лично, второй для переданных через прислугу (первый способ считался предпочтительнее). Если визитёра не приняли, он мог оставить карточку, загнув один угол. В этом случае приезжать повторно было не принято, по крайней мере, без приглашения. Если муж и жена отправлялись с визитами вместе, они могли заказать общие карточки. На них сначала указывалось имя мужа, затем жены, а затем общая фамилия. Если в доме проживалонесколько взрослых, то оставляли соответствующее число карточек.

Карточками могли обмениваться только равные по положению, в противном случае это выглядело дерзостью или излишней фамильярностью. Для этих целей у высокопоставленных хозяев могла быть заведена особая визитная книга, которая часто хранилась у швейцара. В ней посетитель и указывал свои данные. Из книги С. Н. Трубецкого «Минувшее»: «Очень редко, где в приёмный день присутствовал сам хозяин дома. Обыкновенно ему при отъезде оставлялась визитная карточка. (Кстати, эта последняя должна была быть у светского человека обязательно гравированная, а не напечатанная. Визитную карточку со своим адресом оставлять даме было нельзя и тому подобное). Принимала — хозяйка, одна или с дочерьми. После того как я ей целовал ручку, она представляла меня тем дамам и мужчинам старшего поколения, которым я ещё не был представлен. <…> Иногда во время визитов мне приходилось сидеть и разговаривать исключительно с представителями старшего поколения. При этом число дам всегда намного превышало число мужчин: последние всячески уклонялись от посещения приёмных дней, предоставляя делать это своим жёнам. Часто хозяйка, непринуждённо приняв молодого человека, направляла его в другую гостиную, или в другой угол, где собирался вокруг выезжающей дочери дома кружок молодёжи. Тут мужская и женская молодёжь бывали обычно равночисленны. Такое отделение молодежи было новшеством: в семьях более консервативных светских традиций выезжающая дочь сидела недалеко от матери. Несмотря на мой консерватизм, я предпочитал новый порядок <…> Надо было вести лёгкий и непринужденный разговор и уметь уйти не слишком рано и не слишком поздно. Мало кто впадал в первую крайность, но многие не умели уходить. Всего лучше это было делать, когда приезжали новые “визитёры”. Очень скоро — почти немедленно — визиты мне надоели, но известный минимум их был необходим: визиты праздничные, поздравительные, благодарственные (за приглашение) и т. п. Особо стояли благодарственные визиты на следующий день после балов, вечеров или обедов (“visites de digestion”). В этих случаях можно было наверное рассчитывать, что принят не будешь, и дело ограничивалось передачей швейцару загнутых карточек. Поэтому на такие визиты часто ездили даже не надев сюртука. Помню однако, как однажды с моим бальным сотоварищем, Мишей Голицыным (“Симским”), случилась маленькая неприятность. Он подкатил к подъезду дома Клейнмихелей, чтобы загнуть там карточки, но, как нарочно, вслед за ним подъехали и сами хозяева. Обе стороны были смущены: Миша не мог загнуть своих карточек, а хозяева не могли сказаться отсутствующими, или сказать в лицо, что они “не принимают”. Визит состоялся… и был сделан без сюртука! В те времена это было почти скандалом <…> Но изо всего бывают выходы и мы обычно оставляли, уезжая с вечера, загнутые заблаговременно карточки швейцару (при рубле), или один из нас, по очереди, возил карточки нескольких друзей: обычая рассылать или оставлять незагнутые карточки в Москве тогда не было».

В бесконечную череду визитов превращался любой крупный праздник, и явиться ко всем родственникам и коллегам было обязательным ритуалом, а посещение непосредственного руководителя или покровителя — тем более. Характерный пример можно найти в книге «Детство. Юность. Мысли о будущем» В. И. Танеева. «Несколько раз в год чиновники хозяйственного отделения являлись к нам в дом поздравить отца с новым годом, со светлым праздником, со днём именин. Они приезжали на нескольких извозчиках с делопроизводителем во главе. Их было много. Извозчики занимали значительную часть площади, на которой стоял наш дом. (Кроме делопроизводителя никто не позволял себе въезжать во двор.) Чиновники наполняли у нас всю небольшую залу. Они были в мундирах и с треугольными шляпами в руках. Они не смели садиться. Делопроизводитель выстраивал их в ряд, и они ждали, когда отец выйдет из кабинета. Он выходил одетый, красивый, величественный. Руки он им не подавал. Всем говорил “ты”, кроме делопроизводителя, да и за делопроизводителя я не могу ручаться. Делопроизводитель представлял чиновников и поздравлял от имени всех. Чиновники вторили ему, мычали несколько слов хором. Представление и поздравление продолжалось две-три минуты. Иногда отец говорил чиновникам краткую речь, из содержания которой они могли усмотреть, что они должны “стараться”. Отец удалял их торжественным поклоном и жестом правой руки и скрывался в кабинете. Они кланялись, теснились в передней и уезжали опять попарно на своих извозчиках».

Особых приглашений для того, чтобы прийти и поздравить с праздником, не требовалось. Например, если на определённый день выпадали именины знакомого человека, то было абсолютно естественно навестить его хотя бы на несколько минут, а затем отправиться поздравлять остальных именинников. В оставленных С. П. Жихаревым записках не раз упоминается эта хлопотная обязанность. «Вчера изъездил пол-Москвы с поздравлениями именинниц и насилу сегодня отдохнул. Будь это не по обязанности, изъездил бы всю Москву и, конечно бы, вовсе не устал». «Целый день таскался с поздравлениями по именинникам. Я, право, не думал, чтоб у меня столько было знакомых Дмитриев; и все они, на беду мою, живут в противоположные частях города: одни в Лефортове, другие на Пречистенке, третьи у Серпуховских ворот, а Цицианов на Поварской. Околесил, конечно, пол-Москвы, покамест добрался до Газетного переулка к чудаку Митро Хотяйнцеву». В другой заметке автор также сетует на обилие знакомых Екатерин. Наносить визиты начальнику обычно допустимо было с 9 часов утра, родственникам с полудня, просто знакомым с часу дня (но надо учитывать, с какого времени в данном доме начинали принимать).

Если непосредственный руководитель сам изволил пригласить в гости, явка была строго обязательна. Также как и в случае с высокопоставленными родственниками и покровителями. Сейчас многие из этих правил и ритуалов могут показаться странными и нелепыми, но тогда они были нормой. Разумеется, не все им следовали, но «саботаж» в лучшем случае создавал репутацию большого оригинала, в худшем — неприятного и невоспитанного человека. Чем выше находился человек на социальной лестнице, тем лояльнее относились к «чудачествам». Царедворец Болконский мог позволить себе пренебрегать вежливостью, а начинающему службу чиновнику это могло загубить всю дальнейшую карьеру.

Подобная субординация была характерна не только для дворян. По словам новгородского корреспондента Этнографического бюро князя Тенишева, разбогатевший крестьянин «носит платье из более ценного материала и сшитое по моде, покупает дорогую лошадь и хорошие экипажи. Если его богатство ещё больше увеличивается, он улучшает свой стол, пьёт чай по несколько раз в день, старается приобрести внешний лоск. Своего брата, заурядного мужика, он сторониться. При встрече с ним ОН уже не снимает первым шапку, а ждёт, чтобы ему прежде поклонились. Величать его надо по имени и отчеству. Уже очень доволен такой крестьянин, если ему удастся быть “в хорошем доме в горнице” и пить чай. Зато он и сам сияет от удовольствия, когда случится принимать у себя “хорошего” человека. Под именем хороших у нас разумеют людей, стоящих выше по положению обыкновенного крестьянина. Его радушию тогда нет конца. Настоящий богач купец, особенно у которого и предки были богатыми, с обыкновенными крестьянами никаких отношений, кроме деловых, не имеет, хлеба, соли с ним не водит, а разбогатевший мужик, если и позволяет себе быть в гостях у простого мужика, например, в праздник, на свадьбе, в именины, то непременно в качестве почётного гостя, чтобы сидеть в переднем углу и пить и есть лучшее; иначе быть ему гордость не позволяет. Если случиться ему принимать у себя простого крестьянина, то он потчует его в кухне, в прихожей, которую часто называют конторою; а позовёт в горницу, непременно даст почувствовать, что он делает большую честь своему бедному гостю. Случись в это время к хозяину явиться человеку “хорошему”, и все прежние гости, которые “сортом пониже”, “из горницы” уходят вон. Он хочет показать этим, что он вёл с ними компанию только из снисхождения. “Смотрите, как наш сосед-то бахвалит”, — говорят про такого человека, все с богачами хочет знаться, а на нашего брата и внимания не обращает. А давно ли ещё опоркам хлебал. Напитерился, видно, в конопле сидючи”».

Добро пожаловать в гости

Дореволюционное общество уделяло большое внимание социальным связям. Для современного человека многие литературные произведения, не говоря уже о дневниках и мемуарах, переполнены лишними деталями. Описывая своё жильё, автор непременно расскажет обо всех соседях по дому, улице или имению. Упомянув же соседа, непременно припомнит и откуда тот родом, и что известно про его семейство, и даже девичью фамилию жены или тёщи, если они хоть чем-то примечательны. Едва приехав и обустроившись на новом месте, люди сразу старались заводить знакомства, наносили визиты тем, с кем встречались ранее, а если с этим не спешили, то нежелание общаться трактовалось либо какчудачество, либо как снобизм и пренебрежение. Новомодного слова «интроверт» тогда не было и в помине, да и ближайший к нему синоним — бирюк — использовалось, скорее, в негативном контексте. Даже Чеховский «человек в футляре» вынужден был, скрепя сердце, наведываться в гости к коллегам. На Рождество, Пасху и некоторые другие праздники поочерёдное посещение всех знакомых было правилом хорошего тона и знаком уважения, и пусть даже визит продлится полчаса, но ритуал нужно было исполнить. Не удивительно, что многие несколько раз в неделю выступали либо в роли гостей, либо радушных хозяев.

В деревнях и на городских окраинах часто находились люди, регулярно устраивавшие в своих домах так называемые вечёрки, на которые собиралась молодёжь. На вечёрках пели, иногда танцевали, устраивали игры, делились новостями и, конечно, знакомились и флиртовали друг с другом. Бывало, что подобный флирт приводил к конфликтам и даже потасовкам среди сельских Ромео. Обычно за предоставление помещения хозяева получали порцию дров или иную плату. Некоторые женщины собирались, чтобы заниматься вместе рукоделием. Посиделки сельских жителей и городской бедноты, быт которой не слишком отличался от деревенского, с годами почти не менялись. Постепенно к народным песням добавились «жестокие романсы» — жанр, зародившийся на городских окраинах и считающийся одним из предшественников романсов в более классическом понимании. Тексты были незатейливы, тематика — преимущественно любовные драмы, подлые соблазнители невинных дев и самоубийства из-за коварных изменщиков. К привычным народным танцам добавились более современные, например, кадриль. Ценилось умение ловко плясать вприсядку или ходить колосом.

Зайти на чашечку чая или кофе, могли без особого приглашения. Некоторые семьи были рады визитёрам всегда, в столице часто устанавливали день недели, в который к ним могли заглянуть на огонёк все знакомые, некоторые предпочитали сами приглашать, например, на обед или ужин. Если по какой-либо причине приглашённые не могли прийти, они обязательно оповещали об этом хозяев. Не нанести ответный визит было тем более невежливо.

Некоторые состоятельные люди, особенно часто высокопоставленные чиновники и офицеры, в 18 — первой половине 19 века держали так называемые открытые столы, и к ним на обед мог без приглашения пожаловать любой подчинённый, а иногда и незнакомец из «чистой публики». Сильвио, герой повести «Выстрел», «ходил вечно пешком, в изношенном чёрном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трёх блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою». Это считалось благородным жестом, а также подчёркивало благосостояние и повышало социальный статус щедрого хозяина. Одна из причин появления таких обедов — то, что заведения общепита среди дворян были ещё не так популярны. Солидных ресторанов было мало даже в столице, а обедать в обычном трактире для дворянина было дурным тоном. Он должен был либо делать это дома, либо в гостях в обществе таких же «благородий». Если человек не мог позволить себе кухарку, то подобный открытый стол был для него очень кстати. Во второй половине 19 века такие обеды были уже редкостью.

За столом сохранялась субординация, проявлявшаяся в распределении мест. Во главе него восседал сам хозяин, справа самый уважаемый из гостей, место слева было чуть менее почётно, и далее по убывающей. Ориентировались, как правило, на чины и титулы. Если среди гостей были дамы, обычно они размещались отдельно от мужчин, но сам принцип был тот же. Если стол стоял буквой П, то слева могла сидеть хозяйка, а далее гостьи. Если был один длинный стол, хозяин и хозяйка часто садились друг напротив друга, но иерархия гостей сохранялась. Даже у небогатого провинциального семейства Лариных на именинах было деление, «и за столом у них гостям носили блюда по чинам», то есть сначала самым уважаемым гостям. До конца стола при таком подходе многое не доносили, а в некоторых случаях для гостей было изначально предусмотрено разное меню. В дружеском кругу такой сегрегации не было. «Хозяин или хозяйка едут сами звать гостей, за два или три дня. Если в доме, куда приезжают приглашать к себе, есть родственники хозяина того дома: приличия требуют, чтобы и их не обошли приглашением. Но когда там находится много посторонних людей, то приглашение хозяина с семейством делается негласно. Приглашённые в свою очередь должны тотчас же ответить, будут они или нет; и если приглашение делается письменно, то отвечать также письмом: если ответа не было, значит, приглашение принято. Гости съезжаются к назначенному часу и даже раньше, чтобы не заставить ждать себя: приехать во время обеда невежливо. Иногда за невозможностью поместить всех гостей за один стол, хозяин дома вынужденным находиться прибавить другой маленький стол, в таком случае он должен стараться помещать за ним людей, которых благоразумие ему известно; ибо случается нередко, что иные считают себя обиженными подобным помещением, что однако вовсе неосновательно. Самых избранных и почтенных людей хозяин помещает на первые места, т. е. подле себя; прочим же отдает полную свободу выбора мест». Такие советы давало одно из самых популярных пособий по этикету середины 19 века «Светский человек или Руководство к познанию светских приличий и правил общежития, принятых хорошим обществом» Д. И. Соколова.

Развлечения зависели и от моды, и от вкусов хозяев. Дворянский быт со временем сильно изменился. Если Пётр I был противником карт, то уже во второй половине 18 века они стали любимым досугом многих дворян. В 19 веке играли уже почти все, и разница была лишь в размере ставок. В первой половине 18 века в провинции на праздниках далеко не всегда устраивались танцы, а музыканты были либо артистами, приглашёнными на конкретное мероприятие, либо специально обученными крепостными. Пётр III, любивший играть на скрипке, ввёл моду на обучение музыке дворянских детей, и тогда перед гостями всё чаще демонстрировали мастерство уже сами хозяева и особенно хозяйки. Из воспоминаний А. Т. Болотова: «Всё, что хорошею жизнью ныне называется, тогда только что заводилось, равно как входил в народ и тонкий вкус во всем. Самая нежная любовь, толико подкрепляемая нежными и любовными и в порядочных стихах сочинёнными песенками, тогда получала первое только над молодыми людьми своё господствие, и помянутых песенок было не только ещё очень мало, но они были в превеликую ещё диковинку, и буде где какая проявится, то молодыми боярынями и девушками с языка была не спускаема. Со всем тем карточная игра не была ещё в таком ужасном употреблении, как ныне, и не сиживали за картами и до обеда, и после обеда, и во всю почти ночь не вставаючи. Нынешних вистов тогда ещё не было, а ломбер и тресет— в настоящее время забытая карточная игра между тремя игроками; двое играют против третьего. Тресет — тоже забытая карточная игра — были тогда наилучшие игры, да и в те игрывали только по вечерам; в прочее ж время упражнялись в разных и важных разговорах. В сих разговорах обыкновение тогда было упражняться в особливости за ужинами и за обедами». Играли в шахматы, шашки, в 19 веке популярным стало лото. Некоторые дома организовывали салоны или просто кружки по интересам.

Темы разговоров со временем менялись. Одно из важных отличий «посиделок» 18 и 19 веков заключалось в том, что в 18 веке на них было не принято обсуждать серьёзные темы. Ценилось остроумие и умение «быть приятным» и развлечь собеседников, но не более того. Интеллектуальные беседы велись тет-а-тет или в максимально узком кругу друзей. К «маленькому злословию», обсуждению сплетен, модных новинок со временем прибавились разговоры о литературе и искусстве, иногда политике. Мода на чтение именно художественной литературы пришла в Россию только к концу 18 века. До этого дворяне читали редко, преимущественно книги духовного или научного содержания. Популярными печатными изданиями были различные календари, которые выглядели как книги. В них были помимо прочего полезные советы, познавательные материалы, иногда описывалась текущая политическая и экономическая ситуация в мире на момент публикации. По этой причине книголюбу найти товарища по интересам было сложно. В 19 веке обсуждение литературных новинок стало хорошим тоном. Темой, актуальной во все времена, была охота, которой увлекались и мужчины, и женщины. И, конечно, по-прежнему любили обсуждать родственников и знакомых, ведь о новостях и событиях из их жизни часто могли узнать лишь благодаря «сарафанному радио».

Как писали письма

В 18 веке написание писем было преимущественно «барским» занятием. Во-первых, в то время далеко не все мещане и тем более крестьяне были грамотными. Особенно велик был процент неграмотных среди женщин. Во-вторых, поездка в другой регион была делом дорогим и хлопотным, поэтому многие люди за всю жизнь могли ни разу не покинуть родную губернию, а значит, и писать было многим некому, все близкие рядом. Писем крестьян или небогатых мещан 18 — начала 20 века до наших дней практически не дошло. Если требовалось передать сообщение, старались передать его на словах через общих знакомых, или обращались к тем, кто мог бы написать или прочитать письмо за них. Такую сцену изобразил, например, И. М. Прянишников на картине «Чтение письма в мелочной лавке». Со временем количество грамотных медленно, но росло, и такие сцены бывали всё реже.

По вышеуказанным причинам остановимся на письмах, которые писали друг другу представители привилегированных сословий. В 18 веке, да и в начале 19 века тоже одним из стандартных нейтральных обращений было «милостивый государь». Но был нюанс. Обращение «милостивый государь», дополненное словом «мой», подчеркивало, что пишущий выше адресата по социальному статусу или, как минимум, явно старше и рассчитывает на большее уважение хотя бы в силу почтенного возраста. Однажды это привело к курьезу. Сенатор приехал в провинцию с ревизией и написал письмо местному губернатору, обращаясь к нему «милостивый государь мой». Губернатор — чопорный граф Мамонов — обиделся и в ответном письме обратился к нему «милостивый государь мой мой мой». С другой стороны уже в Пушкинскую эпоху обращение «милостивый государь» выглядело несколько архаично и попахивало «казёнщиной» и официозом, примерно как «дорогой/ уважаемый товарищ» в СССР. Пример можно встретить в «Повестях Белкина», которые начинаются с того, что издатель ищет информацию о самом Белкине и получает письмо от его пожилого соседа. Обращение и архаичные формулировки подчёркивают, что сосед — человек пожилой: «Милостивый Государь мой ****! Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне своё желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, милостивый государь мой, всё, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу». Еще один пример — письмо отца Дубровского Троекурову: «Государь мой примилостивый, Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете Вы мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать его или помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не намерен, да и от Вас их не стерплю — потому что я не шут, а старинный дворянин. — За сим остаюсь покорным ко услугам Андрей Дубровский». Тон довольно дерзкий и примирению явно не способствующий. При этом вышестоящее лицо ставило дату сверху и в качестве подписи указывало лишь свою фамилию. Подчиненные ставили дату внизу страницы, а в подписи указывали не только ФИО, но и свой чин.

Письма близким друзьям и родственникам были более душевные. Обращаться могли по-разному, в зависимости от устоя каждой конкретной семьи. Вот пример письма художника И. Шишкина, на тот момент ученика Академии художеств. Письмо отправлено родителям в 1850 году: «Любезные Родители Тятинька и Маминька,

Письмо это, быть может, предпоследнее из Москвы, пробуду разве еще недели полторы. В настоящее время я на квартире занимаюсь. Классы у нас закрылись по случаю выставки, которая начнется с 15 числа, ехать совсем уже готов, — если и остаюсь ненадолго, то товарищи наши не все отделались, а я, пользуясь этим временем свободным, начал писать вид Елабуги Капитану Ивановичу, который очень желает этого. Писавши Елабугу, я мысленно переносился туда — сколько впечатлений всяких и воспоминаний. А все-таки очень приятно было писать, в особенности дом и сад наш. Это мне рисовалось ясно и отчётливо, так вот и кажется, что у окна большой спальни сидит маминька, тогда как, бывало, идешь вечерком понизу из гор, за пей видишь кого-то, это верно Катенька или кто-нибудь из сестрин. Да что и говорить; много-много воспоминаний сладких. Потом окна залы напоминают, как, бывало, мы с вами, тятинька, рассуждали о башне Чёртого городища и читали записки отца Петра или вы, тятинька, разговариваете о политике с Ознобишиным, который и теперь с удовольствием вспоминает это. Эти же окна напоминают, брат Николай Иванович, и тебя с твоей комнатой и ружьями, и напоминают твою охоту по временам безуспешную, напомнило также и литьё дроби и проч. и проч. Одним словом, вся Елабуга и обитатели её у меня перед глазами. На прошлой неделе был у меня маститый профессор Капитон Иванович, удостоил посещением своим жилище ученика — художника, за что его благодарю и радуюсь чести, которую он мне сделал. Любезному братцу Дмитрию Ивановичу передайте от меня почтение и попросите извинить, что я ему не пишу особо. Желаю ему доброго здоровья и благополучия и в делах успеха, деткам его желаю быть здоровым и заочно посылаю на каждого поцелуй. Братец Николай Иванович, желаю тебе здоровья и соревнования к делу и безукоризненного поведения. Сестрицы любезные, и вам также желаю здоровья и усердия к делу или труду, помните слова закона нравственности: от трудов польза. Прощайте, любезные родители, прошу от вас родительского благословения и желаю вам здоровья, спокоя жизни и быть твёрдыми в неблагоприятных обстоятельствах — с божиею помощью все это минёт. Остаюсь ваш, любезные родители, покорный слуга и сын

Иван Шишкин»

Если на секунду отбросить тот факт, что Шишкин — известный художник, примерно так и могло выглядеть типичное письмо домой купеческого сына, который уехал на учёбу в столицу, коим он и являлся.

Обращение по имени и отчеству считалось более уважительным. Из воспоминаний А. Д. Блудовой о слуге, который много лет прослужил в семье Блудовых и пользовался большим уважением хозяев: «Он верно и любовно заботился о молодом барине своём, и хотя состоял слугою, однако, был так уважаем им, что нас, детей, приучили вставать перед Гаврилой, когда он приходил к нам в детскую, а бабушка писала к нему: “Гаврила Никитич”, по имени и отчеству. И что за почтенный, добрый был он старик». Такое обращение в устной или письменной речи — редкий случай, поэтому и графине он запомнился.

С 18 века довольно часто дворяне писали письма на французском языке. Считается, что это было из-за того, что многие светские понятия в тот момент не имели необходимых названий в русском языке, да и сам русский язык в 18 веке еще до конца не оформился в своем литературном варианте. К тому же, вероятно, таким образом дворяне чувствовали свою обособленность от остальных слоёв общества. Со временем это вошло в привычку, которая укоренилась надолго. Татьяна Ларина писала Онегину по-французски. Во второй половине 19 века (особенно в его конце) на это смотрели проще, и использование французского было, скорее, признаком чопорности и старомодности.

В конце 18 — первой трети 19 века появилась ещё одна интересная особенность. Если раньше чтение художественной литературы не было таким уж популярным занятием, то к тому времени наоборот модно было читать и следить за литературными новинками. Довольно часто в письмах использовали цитаты из романов или подражали по стилю известным авторам. Особенно это было характерно для любовной переписки. Так, например, Пушкинская Татьяна увлекалась сентиментальными романами, поэтому и тон её письма весьма сентиментален. Если отбросить тот факт, что написать мужчине первой, да ещё и любовное письмо — шаг сам по себе дерзкий, сама манера изложения мысли в духе популярных среди девушек романов. Герман в «Пиковой даме» первое письмо девушке просто позаимствовал из немецкого романа. В некоторых случаях речь шла о банальной лени, но иногда люди умышлено указывали таким образом на свои книжные предпочтения. Со временем эта мода отошла. Использование цитат встречалось, но воспринималось уже иначе.

Яркий контраст лиричному письму Татьяны — пошлое посланье вульгарной Раиса Петерсон из романа Куприна «Поединок». «“Милый, дорогой, усатенький Жоржик, — читал Ромашов хорошо знакомые ему, катящиеся вниз, неряшливые строки. — Ты не был у нас вот уже целую неделю, и я так за тобой скучилась, что всю прошлую ночь проплакала. Помни одно, что если ты хочешь с меня смеяться, то я этой измены не перенесу. Один глоток с пузырька с морфием, и я перестану навек страдать, а тебя сгрызёт совесть. Приходи непременно сегодня в 71/2 часов вечера. Его не будет дома, он будет на тактических занятиях, и я тебя крепко, крепко, крепко расцелую, как только смогу. Приходи же. Целую тебя 1 000 000 000… раз. Вся твоя Раиса.

P. S. Помнишь ли, милая, ветки могучие

Ивы над этой рекой,

Ты мне дарила лобзания жгучие,

Их разделял я с тобой.

P. P. S. Вы непременно, непременно должны быть в собрании на вечере в следующую субботу. Я вас заранее приглашаю на 3-ю кадриль. По значению!!!!!!

R. P.”

И наконец в самом низу четвертой страницы было изображено следующее:

“Я

здесь

поцеловала”»

Также стоит учитывать, что состоять с кем-либо в личной переписке долгое время считалось делом почти интимным, особенно между лицами противоположного пола, не связанными родством. Обычно барышни переписывались с мужчинами с разрешения родителей и тщательно подбирали слова. В противном случае подобные письма могли бы стать компроматом и для юной девы, и для замужней дамы. В том числе поэтому, став светской дамой, Татьяна благоразумно не стала отвечать на письмо Онегина. К концу 19 века на переписки смотрели более лояльно.

В. Ф. Романов в книге «Старорежимный чиновник. Из личных воспоминаний от школы до эмиграции» описывает деловой этикет начала 20 века и субординацию, увиденную им на первом году службы: «Смешного “канцелярского стиля” я не застал, но слышал о нём от одного дореформенного чиновника: его юмористическая сторона заключалась в крайне почтительном отношении подчинённых к начальству и начальников во взаимных отношениях между собою; например, докладчик писал, должен был писать, всегда сомневаясь в своих силах разобраться в деле, даже правильно изложив его сущность, в таком роде: “сущность дела едва ли не сводится к следующему», но, Боже упаси, сказать просто, что «дело заключается в следующем”, это было бы нескромно, невежливо по отношению к более осведомлённой высшей власти. Начальство к начальству никогда не обращалось с возражениями; надо было всегда похвалить предложенную меру, указать на её положительные стороны, а затем уже высказать соображения о совершенной её негодности. В таком духе в моё время писало только министерство финансов, весьма одобряя предложенные меры и кончая отказом в деньгах на их осуществление. Кроме того, некоторые архаичные приёмы переписки сохранялись ещё в канцеляриях самого затхлого министерства, если не считать его юрисконсульской части, а именно юстиции: там в каждом отделении имелся какой-то редактор, который исправлял и без того бесконечно в многочисленных инстанциях вылизанные бумажки». Если переписка велась с подчинённым, дату ставили вверху страницы, и в качестве подписи можно было указать только лишь фамилию. Если адресат — вышестоящее лицо, тем более руководитель, то дату ставили внизу, а также полностью прописывали ФИО и должность. Письма традиционно начинали писать не в верхней части листа, а отступив примерно четверть. Сначала в любом случае следовало обращение, в случае с официальными бумагами из числа стандартных, в дружеской переписке — по ситуации. Далее отступ ещё на четверть листа, и уже в нижней половине сам текст посланья.

Написанной письмо клали в конверт и запечатывали с помощью облатки, небольшого кружка, реже квадрата или треугольника, который использовался вместо клейкой ленты.

Татьяна то вздохнёт, то охнет;

Письмо дрожит в ее руке;

Облатка розовая сохнет

На воспалённом языке.

Облатки появились в конце 17 века, а популярны стали с середины 18 века. Они продавались уже готовые. У некоторых казённых учреждений и организаций были свои собственные облатки.

Что же дальше? Если письмо в другой город, отправляли почтой. Если адресат поблизости, могли поручить доставку слуге или рассыльному. Рассыльный — такой же непременный атрибут городских улиц, как извозчик или торговец. Они имели свою униформу и соответствующую бляху на груди, где был указан в том числе их личный номер. Часто они дежурили на улице, и к ним за фиксированную плату мог обратиться любой желающий. Письма и записки часто бережно хранили годами.