Быт и нравы Российской империи

Преступление и наказание

В. Г. Перов "Отпетый" (1874)

Эволюция преступлений

Когда речь идёт о такой щекотливой теме, как дореволюционная преступность, важно учитывать изменения в общественной и политической жизни, законодательстве, быте и нравах. Преступный мир екатерининских времен отличался от злоумышленников 19 века, а уж 20-го тем более. Причин этому много. Частичное смягчение законодательства, отмена крепостного права, реформы Александра II, включая введение суда присяжных, и даже появление жёлтой прессы.

С одной стороны преступников боялись, осуждали и ненавидели. С другой стороны, им сочувствовали, ведь «от сумы и от тюрьмы не зарекайся». Пойманного злоумышленника могли линчевать на месте, и эти же люди охотно давали деньги и угощения идущим в Сибирь каторжникам. Отношение к преступникам и их деяниям можно проследить в том числе на примерах из литературы. Или их отсутствию, что характерно для 18 — начала 19 века. Это не удивительно, потому что литературной деятельностью долгое время занимались представители привилегированных сословий. Для них преступники были некими абстрактными маргиналами, с которыми они практически не пересекались, и сами тем более фигурантами уголовных дел становились в редких случаях. Казнокрадство, взяточничество, иные экономические преступления встречались, преступления по политическим мотивам тоже, но кражи, грабежи, убийства были редкостью. Да и сами они становились жертвами преступлений не так часто. «Благородий» могли обворовать, во время редких путешествий ограбить на большой дороге, но эти происшествия были не так интересны, чтобы об этом писать в литературных произведениях. Истории про злодеяния взбунтовавшихся крестьян за исключением печально известного восстания Пугачева, скорее всего, не пропустила бы цензура. Преступления в художественной литературе тех лет — похождения благородного разбойника Дубровского, отравление жены ревнивцем в «Маскараде» М. Ю. Лермонтова, убийство несчастной Бэллы в «Герое нашего времени» из-за восточных страстей и семейных конфликтов инородцев. В прессе криминальных хроник в современном понимании практически не было. В этом плане показателен эпизод из известных мемуаров Ф. Ф. Вигеля. В начале 19 века он примкнул к посольству, отправившемуся с миссией в Китай. Во время пути в Сибири ему пришлось остановиться на ночлег в избе. Увидев, что у хозяина вырваны ноздри (один из видов «маркировок» наряду с клеймением), Вигель пришёл в ужас и ночевать был готов в доме каторжника только рядом со своим слугой. Когда уже на границе оказалось, что по требованию китайской стороны делегацию сократили на несколько человек, включая и его, Вигель отправился назад. Во время остановки в одном из городов он из интереса решил встретиться с находящимися в ссылке местными «благородиями». Таковых оказалось всего три. Один попал в ссылку за экономическое преступление, один за участие в мнимом заговоре, а про третьего было известно только то, что в Сибири оказался он давно. Когда в Петербурге узнали, что нескольких отставших участников экспедиции ограбили разбойники с большой дороги, то это происшествие ещё долго обсуждалось и не раз упоминалась в дневниках и мемуарах.

Радикальные изменения начались в 1860-х с реформами Александра II. Законы частично смягчились, появился суд присяжных, мировой суд. Общественность смогла хоть и заочно, но лучше познакомится с антигероями. Ко второй половине 19 века пресса чаще стала рассказывать о громких преступлениях. Появилась и первые жёлтые издания, рассчитанные на широкий круг читателей. Газету в руки взяли небогатые горожане, которым криминальная хроника была интереснее, чем споры западников и славянофилов. Книга «Москва и москвичи» В. А. Гиляровского состоит в том числе из переработанных репортажей для горячо любимого москвичами «Московского листка». Литература подарила нам «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского, «Воскресение» Л. Н. Толстого, «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова, некогда очень популярные «Петербургские трущобы» В. В. Крестовского. Сам криминальный мир постепенно стал более организованным, выработал свою атрибутику и «понятия».

Работа полиции

Одна из особенностей работы полиции в Российской империи — то, что долгое время не было единой системы, общей для всей страны. Свои особенности были и в столичном Петербурге, и в Москве, и во многих других городах, и в сельской местности. К тому же полиция помимо борьбы с криминальными элементами выполняла и другие функции, часто, скорее, административные и с охраной правопорядка напрямую не связанные.

В допетровские времена с происшествиями местного значения боролись силами каждой конкретной общины, которая в итоге сама решала, как покарать провинившихся земляков. Для этого выбирались губные старосты и целовальники, которые также следили за финансовыми операциями и чистотой сделок. Выбранный в качестве целовальника давал торжественную клятву честно исполнять свой долг и при этом целовал крест, отсюда и название (в 19 веке целовальниками называли продавцов вина, которые целовали крест, обещая торговать только качественным товаром, и к допетровским «тёзкам» отношения не имели). За спокойствие на городских улицах отвечали объезжие головы, которые подчинялись городничим. Они же следили за соблюдение правил противопожарной безопасности. Разбойниками, убийцами и прочими злодеями занимался разбойничий приказ. Организовывать работу стражей правопорядка должны были воеводы.

При Петре I некоторое время старая система сохранялась, а с появлением губерний в зависимости от региона за закон и порядок отвечали воеводы или губернаторы. С мелкими правонарушениями разбирались местные старосты и сходы, для расследования более серьёзных происшествий часто привлекали офицеров, которых на время поиска злоумышленников называли сыщиками. Для проведения «спецопераций» традиционно привлекали солдат (членов «опг» «благородного разбойника» Дубровского в одноимённой повести в лесу атаковали именно солдаты). Армия и позднее оставалась для полиции главной кузницей кадров. С 1718 года в Петербурге работу «компетентных органов» стал контролировать генерал-полицмейстер, которому подчинялась канцелярия и полицмейстеры. В 1721 году схожую систему ввели в Москве, но во главе стоял обер-полицмейстер. Финансировали полицию плохо, людей не хватало, амуниции тоже. В некоторых городах за безопасность отвечал комендант, в некоторых полицмейстер, который подчинялся коменданту, в губернских городах полицмейстер подчинялся губернатору. В «Мёртвых душах» авантюрист Чичиков, едва приехав, поспешил завести знакомство с «первыми лицами» губернского города, и в том числе с полицмейстером. Единых для всех регионов правил долгое время не было.

В качестве предшественников уголовного розыска в 1729 году в Петербурге создали Розыскную экспедицию, а в Москве возродили существовавший ещё в 17 веке Сыскной приказ. Работа начиналась с изучения доносов и челобитных, которые разбирали чиновники-доносители. Полученная информация о преступлении называлась наказом. Дальнейшими следственными действиями — доездом — занимался подьячий и его помощники — понятые. Далее подозреваемых арестовывали и нередко пытали, чтобы они подробно рассказали, что именно они сделали (а иногда и не сделали, но «допрос с пристрастием» помогал «вспомнить»). В некоторых губернских городах с 1733 года аналогичные функции стали выполнять полицейские конторы. В середине 18 века московский Сыскной приказ был расформирован, так как его репутацию безнадежно испортила деятельность печально известного Ивана Осипова, вошедшего в историю под именем Ванька-Каин. В 1743 году разбойник Осипов пришёл в Сыскной приказ и предложил помощь в розыске преступников, многих из которых знал лично. Предложение было принято. Осипов занял должность доносителя и получил в своё распоряжение военную команду. Он действительно ловил мелких воришек, но при этом покровительствовал намного более опасным преступникам, а также занимался вымогательством денег у старообрядцев и купцов, грабежами, похищением людей. Само ведомство, благодаря его щедрым подношениям «коллегам», превратилось в настоящую «опг», терроризировавшую москвичей. Слухи о беззаконии тех, кто закон должен был охранять, дошли до столицы, откуда была прислана комиссия. Расследование длилось около четырёх лет. Факты подтвердились, и стало очевидно: доверить борьбу с преступностью бывшему разбойнику было плохой идеей, и Видока из него не вышло. Осипова сослали на каторгу, а на смену Сыскному приказу позже была создана Розыскная экспедиция.

На местах за порядком следили старосты, десятские (выбирались по одному с 10 дворов) и караульщики, обычно дежурившие по очереди, примерно как советские дружинники. Работали последние без особого энтузиазма и дружелюбием по отношению к правонарушителям не отличались. Встречу с караульщиками на ночной московской улице описал известный мемуарист А. Т. Болотов:

«Несколько улиц прошли мы с ним благополучно и без всякого помешательства; факелы наши горели изрядно, и мы ребячеству своему тем веселились. Мы играли ими, вертя кругом и отбрасывая отрывающиеся куски обгорелой факелы; но самые сии игрушки довели было нас до беды. Не успели мы несколько улиц пройтить и были уже недалече от дома генеральского, идучи без всякой опасности, как вдруг превеликий мужчина схватил обоих нас сзади и во все горло заревел:

— О! о! попалися! Что за люди? Зачем ходите с огнём? Что за игра оным?

Мы оцепенели тогда оба и не знали со страха что делать, ибо нам и в голову никакой опасности не входило и мы почитали себя уже почти дома, а того, что с голым огнём в самую полночь по улицам ходить и по-нашему огонёк расшвыривать было очень худо и неловко, того ни одному из нас и на мысль не приходило. Со всем тем товарищ мой не так оробел, как я, и имел еще столько смелости, что с важным видом спрашивал схватившего нас мужчину, что б он за человек был, и говорил ему, чтоб он шёл прочь и оставил нас с покоем, а в противном случае он факелою его в рожу съездит. Но храбрость сия недолго продолжалась; мужчина не успел сего услышать, как еще меньше учтивства употреблять с нами начал.

— А, вот я те покажу, что я за человек! — заревел он опять. — Пойдём-ка в будку-та со мной — упрыгаешься!

И в самое то время выхватил из рук у него факелу и потащил обоих нас в свою караульню. Тогда легко могли мы заключить, что это был караульщик у рогатки и что дело доходит до худого. Я трепетал тогда от страха и умолял его всячески.

— Голубчик ты мой! — говорил я ему. — Мы, право, не знали, что с огнём ходить не велено; пожалуй, отпусти!

— О, о, не знали! — ответствовал бородач. — Вот я вас проучу, у меня будете знать; а то вы очень бодры. Пойдем-ка сюда.

Товарищ мой, видя, что он начинает вправду нас тащить, забыл тогда более хоробриться и говорил ему уже посмирнее:

— Слушай, брат, не заводи шума; мы дети генеральские, и дом наш вот на этой улице; не трогай нас и покинь.

— Эк-на! Велика мне нужда, что ты сын енеральской, хошь бы фелмаршалской был! Пошёл-ка, слышь, пошел!..

А увидев, что он начал у него из рук вырываться, закричал:

— Постой! не уйдёшь-ста! — и тянул его уже непорядочным образом.

Со всем тем был он мертвецки пьян и не мог удержать господина Торопова: он вырвался у него и дал тягу. Я старался вырваться также, но, по несчастью моему, попался я ему в правую руку, а притом и не имел столько силы. А как товарищ мой вырвался, то он взбесился ещё пуще, схватил меня уже обеими руками. Я обмер тогда, испужался и считал уже себя совсем погибшим. Я умолял его всеми святыми, но ничто не помогало: филистянин мой потрясал только бородою и рыгал из себя и отдувался. Наконец, видя такую беду, начал и я напрягать все мои силы и из рук у него рваться; но не было никакой возможности из когтей его освободиться, и я не знаю, что б со мною он сделал, если б нечаянный случай мне не помог. Мужик, видя, что я и руками и ногами упираюсь и не иду к нему в караульню, рассудил, что ему одному со мною не сладить, и стал будить своего товарища и кричал во всё горло:

— Ванька, а Ванька! Вставай, брат!

Но любезный его Ванька не лучше его был, но, знать, еще побольше накушавшись, почивал себе, как надобно, и только что-то промурчал. Тогда осердился мой враг и кричал:

— Экой чёрт! Слышишь, пошёл сюда!

Но как Ванька ему более ничего не отвечал, то, по счастию моему, вздумалось ему пойтить его разбудить; но он не успел одною рукою меня освободить, чтоб растворить двери в будку, как рванулся я у него изо всей мочи и, вырвавшись, дай Бог ноги, и он до тех пор меня и видел».

Портрет караульщика весьма непригляден, однако и сам автор совершил грубое правонарушение — гулял с факелом по улице, в то время как большинство зданий в городе были деревянными, и пожары часто оставляли людей без крыши над головой.

В 1782 году был принят «Устав благочиния, или полицейский». Согласно ему за закон и порядок в городе стала отвечать управа благочиния, а розыскные экспедиции были упразднены. В Москве в управу благочиния входил обер-полицмейстер, полицмейстеры, приставы по гражданским и по уголовным делам (аналоги современных следователей). В губернских городах управу благочиния возглавляли полицмейстеры, в уездных городах за работу полиции отвечали городничие. Все города были разделены на части, в которые входило от 200 до 700 дворов. За каждую часть отвечал свой частный пристав, который со своей канцелярией помещался в частном доме (речь об официальном названии, а не о частной собственности). При частном доме находилась съезжая, в которую помещали провинившихся или просто подозрительных граждан до выяснения обстоятельств. Съезжую также называли в народе холодной или сибиркой, потому что она не отапливалась. Недовольный трактирщик в «Ревизоре» Н. В. Гоголя грозит неплательщику Хлестакову «жалобой, чтоб на съезжую и в тюрьму». В этой же комедии в частном доме спал мертвецки пьяный, а потому «негодный к употреблению» страж правопорядка. Части делились на кварталы, и в них «благочинием» следил квартальный надзиратель, которого часто презрительно называли кварташкой. Помогал ему в этом квартальный поручик. В крупных городах кварталы делились на околотки, в которых были околоточные надзиратели. К 1800 году управы были упразднены и заменены на ратгаузы. Через пару лет полицию перевели в ведение МВД (что только ввело путаницу и усложнило работу), управы вернули, и просуществовали они до 1881 года. В 1808 году появилась новая должность — следственный пристав, который занимался разбором серьёзных уголовных преступлений. Деятельность управ благочиния проверяли ревизоры. Именно такого ревизора с ужасом ждали герои одноименной комедии Гоголя. Внизу «правоохранительной» пирамиды находились хожалые (их отправляли с различными мелкими поручениями) и будочники. Будочник был вооружен алебардой и дежурил возле полицейской будки, от которой не мог отлучаться. Будочники пользовались в народе недоброй славой, так как не отличались расторопностью, а некоторые из них даже сами помогали преступникам. Были случаи, когда они укрывали в будках воров и их «трофеи», нелегально продавали алкоголь и даже в ночное время грабили одиноких прохожих, особенно пьяных. С 1862 года вместо будочников на городских улицах появились городовые, а должность городничего упразднили. Новые стражи правопорядка были пешими и конными (позже к ним добавились городовые речной полиции). В городовые шли солдаты и унтер-офицеры. В «Преступлении и наказании» есть эпизод, в котором Раскольников вступает в конфликт с «толстым господином», преследовавшим пьяную девочку, и на помощь приходит городовой. В романе упоминается, что городовой был унтер-офицером, а Раскольников называет его служивым. В 1880-х кварталы переименовали в участки, за которые отвечали участковые приставы.

Помимо борьбы с обычными правонарушениями городская полиция следила за соблюдением горожанами правил противопожарной безопасности и санитарных норм, за чистотой улиц, разбирала мелкие споры и тяжбы, проверяла наличие паспортов у приезжих и т. д. После легализации проституции надзором за проститутками фактически тоже занималась полиция. Как не трудно догадаться, такое разнообразие полномочий вело к частым злоупотреблениям властью. «Не заметить», что владелец доходного дома «забывает» своевременно вывозить мусор, или что среди жильцов оказался человек без документов (тяжкий проступок, который мог привести к запрету на ведение этого прибыльного бизнеса), или наоборот слишком ревностно проверять магазин на предмет товаров подозрительного качества и т. д. В итоге это вело к взяткам и поборам, а полиция пользовалась недоброй славой. Ожидавший ревизора городничий и его подчинённые были не так уж далеки от некоторых реальных «стражей» правопорядка. «Беги сейчас, возьми десятских, да пусть каждый из них возьмёт… Эк шпага как исцарапалась! Проклятый купчишка Абдулин — видит, что у городничего старая шпага, не прислал новой. О, лукавый народ! А так, мошенники, я думаю, там уж просьбы из-под полы и готовят. Пусть каждый возьмёт в руки по улице… чёрт возьми, по улице — по метле! и вымели бы всю улицу, что идёт к трактиру, и вымели бы чисто… Слышишь! Да смотри: ты! ты! я знаю тебя: ты там кумаешься да крадёшь в ботфорты серебряные ложечки, — смотри, у меня ухо востро!.. Что ты сделал с купцом Черняевым — а? Он тебе на мундир дал два аршина сукна, а ты стянул всю штуку. Смотри! не по чину берёшь! Ступай!» В лавках гоголевский городничий бесплатно брал любой товар, а в случае благополучного завершения ревизии обещал поставить в церкви огромную свечу, на которую купцы-жалобщики должны были «доставить по три пуда воску». Существовало множество шуток про будочников, а также красные воротники (долгое время форма полицейских чинов имела красные воротники). Самого Николая I иногда язвительно называли главным будочником страны. Ещё больше авторитет стражей правопорядка подрывали небезосновательные слухи о применении пыток некоторым следственными приставами.

Типичный полицейский участок начала 1860-х описан в «Преступлении и наказании». Ф. М. Достоевского. «Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвёртый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; “дворник, значит; значит, тут и есть контора”, и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чём не хотел. <…> Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир во всех четырёх этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый день. Оттого была страшная духота. Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые и разный люд обоего пола — посетители. Дверь в самую контору была тоже настежь отворена. Он вошёл и остановился в прихожей. Тут всё стояли и ждали какие-то мужики. <…> Страшное нетерпение тянуло его всё дальше и дальше. Никто не замечал его. Во второй комнате сидели и писали какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный какой-то народ». Раскольников прошел в четвёртую комнату, где сначала общался с относительно вежливым письмоводителем (секретарем). «Вдруг, с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повёртывая с каждым шагом плечами, вошёл офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла. Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на неё ни малейшего внимания, а она уже не смела больше при нём садиться. Это был поручик, помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем, особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими». В итоге вспыльчивый офицер сначала обругал Раскольникова, а когда почувствовал, что тот лебезить перед ним не собирается, решил отыграться на «пышной даме» — хозяйке борделя. «Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, — затараторила она вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, — и никакой, никакой шкандаль, а они пришоль пьян, и это я все расскажит, господин капитэн, а я не виноват… у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда сама не хотель никакой шкандаль. А они совсем пришоль пьян и потом опять три путилки спросил, а потом один поднял ноги и стал ногом фортепьян играль, и это совсем нехорошо в благородный дом, и он ганц фортепьян ломаль, и совсем, совсем тут нет никакой манир, и я сказаль. А он путилку взял и стал всех сзади путилкой толкаль. И тут как я стал скоро дворник позваль и Карль пришоль, он взял Карль и глаз прибиль, и Генриет тоже глаз прибиль, а мне пять раз щеку биль. И это так неделикатно в благородный дом, господин капитэн, и я кричаль. А он на канав окно отворяль и стал в окно, как маленькая свинья, визжаль; и это срам. И как можно в окно на улиц, как маленькая свинья, визжаль? Фуй-фуй-фуй! И Карль сзади его за фрак от окна таскаль, и тут, это правда, господин капитэн, ему зейн рок изорваль. И тогда он кричаль, что ему пятнадцать целковых ман мус штраф платиль. И я сама, господин капитэн, пять целковых ему зейн рок платиль. И это неблагородный гость, господин капитэн, и всякой шкандаль делаль! Я, говориль, на вас большой сатир гедрюкт будет, потому я во всех газет могу про вас все сочиниль». Обратите внимания, как «мадам» повысила вспыльчивого поручика до капитана. Подобными происшествиями и скандалами полиция в основном и занималась. Самого героя первоначально пригласили тоже по незначительному поводу — из-за просроченного платежа. Следственный пристав Порфирий Петрович проявил к нему интерес уже позже. Если бы Раскольников повременил с убийством процентщицы, то делом его занималась бы уже другая контора.

В 1866 году в столице при канцелярии обер-полицмейстера была учреждена сыскная полиция — аналог современного уголовного розыска. Позже сыскные отделения появились в Москве, Варшаве, Киеве, Тифлисе, Баку, Риге, Одессе, Ростове-на-Дону, Лодзи, а затем и в других городах. Чаще всего работу именно этих подразделений изображают в исторических детективах. Отделение состояло из нескольких «столов»: розыскного (занимался розыском преступников), наблюдения, личного задержания (он же стол приводов, занимался установлением личности арестованных, а также выяснял, причастны ли они к другим преступлениям), справочно-регистрационного бюро (регистрировало преступления, собирала и систематизировало информацию о преступниках и т. д.). При крупных отделениях могли быть «летучие отряды» (для проведения облав) и «ломбардные отряды» (для розыска похищенных вещей). Первым и самым известным руководителем петербургской сыскной полиции стал Д. И. Путилин. Свой опыт Путилин описал в автобиографической книге «Сорок лет среди грабителей и убийц». Самый известный начальник московской сыскной полиции — А. Ф. Кошко. Своими воспоминаниями он поделился в книге «Очерки уголовного мира царской России». Самый известный Одесский сыщик — В. В. Фон Ланге, прошёл путь от околоточного надзирателя до заместителя начальника Одесской сыскной полиции. Он также написал книгу, посвящённую работе полиции — «Воспоминания одесского сыщика». Она, пожалуй, из всех трёх наиболее интересна.

В сельской местности в пореформенный период за правопорядком должен был следить волостной старшина. В некоторых местах этим вопросом занимался сельский сход, и для этого назначали десятских и сотских. Специальной формы у них не было, а в качестве знака отличия они носили на груди медную бляху. В 1903 году из-за участившихся народных волнений с сельской местности появились так называемые стражники.

В данном случае речь идёт о работе обычных органов правопорядка и борьбе с бытовой преступностью, с которой среднестатистический житель Российской империи, как правило, и сталкивался. Преступления политические — это, всё же отдельная тема.

Физические наказания

Варианты наказаний были самыми разными: тюремное заключение, каторжные работы, лишение прав состояния, кнут, шпицрутены и батоги, казни. Вырывание клещами ноздрей перестали использовать только в 1817 году, а клеймение в 1863 году. В петровские времена казни и пытки применялись часто, даже за кражу, если ущерб свыше 20 рублей. Жестокостью наказаний отличалось правление Анны Иоановны. При Елизавете казней не было, но пытки никто не отменял. Екатерина II была противницей пыток, но вернула казни. В 19 веке законы стали либеральнее, и казнили уже редко.

Примечательно, что по статистике большинство осужденных были мещанами и солдатами, мужчины попадали под суд за самые разные преступления, а женщины преимущественно за детоубийство и поджоги. Увы, убийство незаконнорожденных детей не было редкостью. Подростков часто судили за поджоги. Насильственные преступления, происходившие в пылу семейных ссор, тоже не были редкостью. Типичный пример можно увидеть в воспоминаниях митрополита Вениамина Федченкова «На рубеже двух эпох»: «Моя нянька Арина, помогавшая нашей многодетной матери выпестывать детей, терпела смертные побои от мужа — пастуха Василия, уходившего чуть не на полгода с чужими овцами в степь. На вид симпатичный блондин, он почему-то всегда хмуро молчал, как я помню его: мы потом жили в его избе. Или Арина была виновата неверностью, или ещё что, но у неё рубцы от его побоев перекроили всё лицо <…> Потом началась великая революция, и она в ссоре зарубила его топором. Сослали на каторгу».

За не слишком тяжкие прегрешения часто били батогами — деревянными палками толщиной с палец. Батоги считались в первую очередь наказанием позорящим, а не причиняющим физические страдания. Кнут долгое время считался одним из самых эффективных способов и покарать осуждённого, и заставить пока ещё подозреваемого рассказать обо всем, что он сделал (а иногда и не делал). Официально его перестали применять только в 1845 году. Наказание шпицрутенами практиковали с 1701 до 1863 года. Под этим словом подразумевают либо длинную гибкую палку, либо шомпол. Осужденного прогоняли сквозь строй солдат, каждый из которых должен был ударить его по спине. Таких ударов могло быть и несколько сотен, и несколько тысяч, что приводило к увечьям и даже смерти. Применялась эта кара чаще к военным в том числе из-за идеи о том, что удар товарища менее позорен, чем удар палача.

Публичные наказания обставлялись почти как театральные представления. Известный публицист 19 века М. И. Пыляев так описывает это в сборнике «Старый Петербург»: «По обыкновению, преступника везли рано утром на позорной колеснице, одетого в длинный чёрный суконный кафтан и такую же шапку, на груди у него висела чёрная деревянная доска с надписью крупными белыми буквами о роде преступления; преступник сидел на скамейке спиной к лошадям, руки и ноги его были привязаны к скамейке сыромятными ремнями. Позорная колесница следовала по улицам, окруженная солдатами с барабанщиком, который бил при этом особенную глухую дробь. В отдельном фургоне за ним ехал, а иногда шёл пешком палач в красной рубашке, под конвоем солдат, выпрашивая у торговцев на косушку водки. По прибытии позорной колесницы к месту казни преступника вводили на эшафот; здесь к нему подходил священник и напутствовал его краткой речью, давал поцеловать крест. Затем чиновник читал приговор. Тюремные сторожа привязывали преступника к позорному столбу; снимали с него верхнее платье и передавали в руки палачам. Те разрывали ему как ворот рубашки, так и спереди рубашку до конца, и, обнажая по пояс, клали преступника на «кобылу", привязывали к ней руки и ноги ремнями. Потом палачи брали плети, становились в ногах преступника и ждали приказа начать. Начинал стоявший с левой стороны палач; медленно поднимая плеть и с криком: «Берегись, ожгу!» — наносил удар, за ним бил другой и т. д. По окончании казни преступника отвязывали, накидывали на спину рубашку и после наложения клейма надевали шапку, сводили под руки с эшафота, клали на выдвижную доску с матрасом в фургоне и вместе с фельдшером отвозили в тюремную больницу. При высылке на каторгу палачом клещами вырывались ноздри. Ворам ставили на щеках и на лбу знаки: «вор» и затем их затирали порохом». В 1785 году дворянству была дарована жалованная грамота, отменявшая для дворянства физические наказания. Также от физических наказаний освободили купцов первой и второй гильдий, ещё ранее представителей духовенства.

Публичные казни собирали толпы народа. «Благородиям» обычно рубили головы, людей простых вешали, особо «отличившихся» могли колесовать или четвертовать. Разбойников в 18 веке сажали на кол, богохульников или вероотступников в лучших традициях инквизиции сжигали на кострах, также как и уличённых в гомосексуализме (в то время наказание касалось, согласно Воинскому артикулу, только военных). Вот как описана одна из казней при императрице Анне Иоановне в книге «Старый Петербург» М. И. Пыляева: «Одно подозрение в поджоге тогда неминуемо влекло смерть. Так, по пожару на Морской улице Тайная канцелярия признала поджигателями, “по некоторому доказательству”, крестьянского сына Петра Петрова, называемого “водолаз”, да крестьянина Перфильева; их подвергли таким тяжким смертным пыткам, что несчастные, “желая продолжать живот свой”, вынуждены были облыжно показать, будто их подучали к поджогу другие люди, которые на самом деле не были причастны. В конце концов Петрова и Перфильева сожгли живыми на том месте, где учинился пожар. Рассказывает англичанин Дж. Кук: “Были схвачены трое поджигателей — двое мужчин и одна женщина. Через несколько дней я видел, как их казнили на руинах Морской. Каждый из мужчин был прикован цепью к вершине большой вкопанной в землю мачты; они стояли на маленьких эшафотах, а на земле вокруг каждой мачты было сложено в форме пирамиды много тысяч маленьких поленьев. Эти пирамиды были столь высоки, что не достигали лишь двух-трех саженей до маленьких помостов, на которых стояли мужчины в нижних рубашках и подштанниках. Они были осуждены на сожжение таким способом в прах. Но прежде чем поджечь пирамиды, привели и поставили между этими мачтами женщину и зачитали объявление об их злодействе и приказ о каре. Мужчины громко кричали, что хотя они и виновны, женщина ни в чем не повинна. Тем не менее ей была отрублена голова. Ибо русские никогда не казнят женщин через повешение или сожжение, каким бы ни было преступление. Возможно, если бы императрица находилась в Петербурге, женщина получила бы помилование. Однако говорили, что её вина была совершенно доказана, и о том, что злоумышленники были исполнены решимости совершить это отвратительное преступление, женщина знала ещё за несколько дней до него”». Зрителям запомнился этот день другим происшествием. Писец, спешивший занять удобное место среди зрителей, случайно провалился в выгребную яму выше пояса. Находившиеся по близости солдаты и просто зеваки начали бросать в него разный сор, чтобы летящие брызги запачкали беднягу ещё сильнее. Тогда рассерженный писец стал сам кидаться в них нечистотами, повергнув обидчиков в бегство. Затем, выбравшись из ямы, бросился на них, стараясь запачкать их самих как можно сильнее. В другой раз на том же месте сожгли капитана морской службы Александра Возницына, за то, что тот в Польше тайно принял иудаизм и сделал обрезание. Донесла на него жена.

Казнь Пугачева подробно описывает известный мемуарист А. Т. Болотов. Автор, человек просвещённый, увлечённый наукой, собирался отправиться в свое имение, но на выезде из города встретил друга, предложившего задержаться ради такого примечательного события. «Я неведомо как рад был, что случился со мною такой товарищ, которого все полицейские знали и которому всё там коротко было известно. Он, подхватя меня, не бегал, а летал со мною, совался всюду и всюду для приискивания удобнейшего места для смотрения. И мы вскоре за сим увидели молодца, везомого на превысокой колеснице в сопровождении многочисленного конвоя из конных войск. Сидел он с кем-то рядом, а против его сидел поп. Повозка была устроена каким-то особым образом и совсем открытая, дабы весь народ мог сего злодея видеть. Все смотрели на него с пожирающими глазами, и тихий шёпот и гул оттого раздавался в народе. Но нам некогда было долго смотреть на сие шествие, производимое очень медленно, а мы, посмотрев несколько минут, спешили бежать к самому эшафоту, дабы захватить для себя удобнейшее место для смотрения. Весь оный в некотором и нарочито великом отдалении окружён был сомкнутым тесно фрунтом войск, поставленных тут с заряженными ружьями, и внутрь сего обширного круга не пускаемо было никого из подлого народа. Но товарища моего, как знакомого и известного человека, а при нем и меня, пропускали без задержания, к тому ж мы были и дворяне, а дворян и господ пропускали всех без остановки <…> Не успела колесница подъехать с злодеем к эшафоту, как схватили его с ней и, взведя по лестнице на верх оного, поставили на краю восточного его бока, против самых нас. В один миг наполнился тогда весь помост множеством палачей, узников и к ним приставов, ибо все наилучшие его наперсники и друзья долженствовали жизнь свою кончить вместе с ним на эшафоте, почему и приготовлены уже были на всех углах и сторонах оного плахи с топорами. Подле самого ж Емельки Пугачева явился тотчас секретарь с сенатским определением в руках, а пред ним, внизу и подле самых нас, на лошади верхом, бывший тогда обер-полицеймейстером г. Архаров. Как скоро всё установилось, то и началось чтение сентенции <…> Со всем тем произошло при казни его нечто странное и неожидаемое, и вместо того, чтоб, в силу сентенции, наперед ого четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему прежде всего голову, и богу уже известно, каким образом это сделалось: не то палач был к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда в жизнь свою смертной казни не производившего; но как бы то ни было, но мы услышали только, что стоявший там подле самого его какой-то чиновник вдруг на палача с сердцем закричал: “Ах, сукин сын! что ты это сделал! — и потом: — Ну, скорее — руки и ноги”. В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах, и вмиг после того очутилась голова г. Пугачева, взоткнутая на железную спицу, на верху столба, а отрубленные его члены и кровавый труп, — лежащими на колесе. А в самую ту ж минуту столкнуты были с лестниц и все висельники; так что мы, оглянувшись, увидели их всех висящими, и лестницы отнятые прочь. Превеликий гул от аханья и многого восклицания раздался тогда по всему несчётному множеству народа, смотревшего на сие редкое и необыкновенное зрелище».

Реальные казни со временем уступили место гражданским. В книге «Москва торговая» И. А. Слонов пишет: «Почти каждый день утром (исключая воскресенье и двунадесятые праздники) по Красной площади провозили на позорной колеснице с барабанным боем окруженных конвоем уголовных преступников; у них на груди висела чёрная доска с надписью: “за убийство”, “за грабёж”, “за святотатство” и т. п. Арестанта, в серой шинели и круглой шапке, сажали высоко на скамейку, спиной к лошадям, и везли из Бутырской тюрьмы в Замоскворечье, на Конную площадь, где был устроен эшафот. Там осуждённого привязывали к позорному столбу и читали во всеуслышание приговор суда. Эту грустную процессию всякий раз сопровождала большая толпа любопытных зевак».

Более подробно процедуру гражданской казни описывает Владимир Крестовский в «Петербургских трущобах». Накануне скорбного дня осуждённой нужно было говеть и причаститься, как перед реальной смертью, исповедоваться священнику и покаяться в своих мнимых грехах. «Семь часов утра <…> Но вот среди этого гула послышался на перекрестке резкий грохот барабана — любопытные взоры прохожих внимательно обращаются в ту сторону… Что там такое? Толпа народа валит<…> солдаты, штыки<…> над толпою чернеется что-то<…> Из всех подъездов и подворотен, из всех дверей мелочных лавчонок навстречу выскакивает всевозможный рабочий и чёрный люд, привлечённый барабанным боем <…> Вот на статных и рослых конях, плавно покачиваясь, выступают жандармы с обнажёнными саблями, а за ними гарнизонный офицер и два барабанщика, которые на каждом перекрестке начинают выколачивать тот отвратительно действующий на нервы бой, который обыкновенно раздается, когда расстреливают или вешают человека или когда ведут его к позорному столбу на эшафоте. За барабанщиками — каре штыков, а по бокам процессии — опять-таки статные кони жандармов, и посреди этого конвоя медленно подвигается вперед, слегка покачиваясь в стороны, позорная колесница, на которой высоко утвержден дощатый чёрный помост, на помосте столб и скамейка, а на скамейке сидит человеческая фигура — затылком вперед — в чёрной шапочке и в безобразном сером армяке без воротника — для того, чтобы лицо было больше открыто, чтобы нельзя было как-нибудь спрятать хоть нижнюю часть его. Руки этой фигуры позади туловища прикручены назад, а на груди повешена чёрная доска с крупной белой надписью: “За покушение к убийству”. За позорными дрогами едут два заплечных мастера: один — приземистый и молодой, другой — рыжебородый, высокий и плечистый, — оба в надлежащем костюме, приличном этому обстоятельству, и везут они с собою, для проформы, “скрипку” — узенький чёрный ящик, в котором хранится “инструмент”, то есть казённые клейма с принадлежностью и ременные плети; за палачами едут — полицейский пристав, исполняющий казнь, и секретарь со стряпчим, а позади их — священник в епитрахили и скуфейке, с крестом в руке; и, наконец, всё это шествие замыкается толпою любопытно глазеющего народа, который валом валит вслед колеснице и порывается во что бы то ни стало заглянуть в лицо преступнице, чтобы поглядеть, “какая такая она есть из себя-то” <…> Наконец поезд остановился посредине Конной. Два палача отвязали руки Бероевой и, сведя с помоста, ввели её в каре военного конвоя, пред эшафот, окружённый с четырех сторон штыками, за которыми волновалась прихлынувшая толпа народа <…> Бероеву подвели к высокому черному столбу, продели её руки в железные кольца, прикрепленные к этому столбу цепями, и, надвинув их до самых плеч, под мышки, оставили её на позорном месте. По прошествии десятиминутного срока акт политической смерти был исполнен. Уголовную преступницу, Юлию Николаевну дочь Бероеву, сняли с эшафота». После чтения приговора, если осуждённый был дворянином, над его головой обвиняемого ломали шпагу, и это символизировало лишение прав состояния. Под лишением прав состояния подразумевалось публичное унижение, лишение всех сословных привилегий, званий и чинов, родительских прав, расторжение брачных уз, если супруг(а) не против.

Работа палача была весьма прибыльной. Жалование было не очень большим, зато большими были тайные вознаграждения за облегчение экзекуций. Обычно палачи были вольнонаемными, на каторге их функции иногда выполняли желающие из числа бывших или настоящих заключённых, поселенцев. Отношение к таким людям было неоднозначное. Их и ненавидели, и боялись, поэтому старались выказывать им уважение. С. В. Максимов в известном исследовании «Сибирь и каторга» пишет так: «На палача уделяет арестантская артель из пожертвованного и благоприобретённого всё: булки, чай, сахар, вино и проч. Сверх того, в хорошо организованных тюрьмах на палача от арестантской общины полагается по полтиннику в месяц за каждого наказуемого. Часть тех денег, которые бросает народ на одежду наказуемому, уделяется также палачу под особым именем “рогожки, полурогожки” и проч. Сердитый сердцем палач (каковыми, по опыту ссыльных, бывают солдаты и поповичи: “крошат и ломят без зазрения совести”), сверх обусловленного обычаем, старается вымогать».

Тюрьма и каторга

В. Е. Маковский "Ожидание у острога" (1875)

Тюрем, острогов, замков в Российской империи было много. В Москве до сих пор существует Бутырская тюрьма, в Петербурге был печально известный Литовский замок, Шлиссельбургская и Петропавловская крепости (но в последнюю попадали в основном «благородия» из числа политзаключенных, а не уголовники), Александровский централ в Иркутске. Сибирь была не единственным местом, где применялся труд заключённых. В первой половине 18 века каторжников отправляли также в Прибалтику, а в конце 19 века на Сахалин. В 18 веке роли тюрем иногда выполняли монастыри, особенно в случаях с женщинами благородного происхождения и политзаключёнными. Заточать неугодных жён или проигравших политических оппонентов в монастырь — старая и не добрая традиция, которая существовала ещё до появления Российской империи. Так в Соловецкий монастырь благодаря проискам Бирона был заточён В. Л. Долгорукий (позже его и других членов семьи казнили по ложному обвинению), а дочь Екатерина, несостоявшаяся невеста Петра II, в печально известном монастыре на Бело-Озере. Таких заключённых называли колодниками и колодницами, и условия их жизни были даже хуже, чем в обычных тюрьмах, потому что заключение было бессрочным и обычно одиночным.

Самое известное место заточение — Тобольская тюрьма, в которой сливались потоки осуждённых со всей страны, ожидая дальнейшего распределения (конечная точка маршрута иногда оглашалась не сразу). Мужчины и женщины сидели в одних и тех же исправительных учреждениях, только в разных корпусах. Несовершеннолетние преступники обычно помещались в те же заведения, но подростков старались держать отдельно от взрослых. В тюрьму помещали подозреваемых до суда, и в случае обвинительного приговора они возвращались туда же отбывать назначенный срок или дожидаться отправку к месту будущей ссылки.

Одна из особенностей дореволюционных мест лишения свободы — то, что значительная часть денег на содержание заключённых поступала в виде пожертвований, которых было особенно много во время религиозных праздников. Жертвовали и небогатые сердобольные люди, и состоятельные, особенно купцы, ведь «от сумы и от тюрьмы не зарекайся». Щедростью отличались староверы. Пожертвования поступали в тюрьмы в виде денег, продуктов питания, одежды. Более того, в допетровские времена было официально разрешено выпускать заключённых для сбора подаяний. В 1711 году Пётр I запретил подобную практику, но полностью искоренить её не удавалось. Попрошайничество то разрешали, то снова запрещали, но на протяжении всего 18 века одетые в рубища и скованные одной цепью арестанты не редко ходили по улицам под надзором караульных и распевали жалостливые песни. Изменилась ситуация только в 1819 году после учреждения попечительного общества, которое сумело наладить работу с благотворителями и грамотнее распределять поступающие средства. При тюрьмах были столярные, переплётные, швейные, сапожные и другие мастерские. Формально заключённый не имел права иметь при себе больше нескольких копеек в день. Остальное должно было переводиться на его счёт, с которого он мог оплачивать необходимые ему вещи или забрать деньги после освобождения. Однако на практике это часто не соблюдалось.

В 1697 году Пётр I велел построить Верхотурский острог (на территории современной Свердловской области), первую пересыльную тюрьму для отправки каторжников в Сибирь. «А для присланных вновь в сибирские городы всяких ссыльных людей на Верхотурье в пристойном месте сделать тюрьму крепкую и держать новоприсланных ссыльных людей, до отпусков в низовые сибирские городы<…> А как приспеет время отпуску их в низовые сибирские городы, отпускать их под караулом в те городы по московским росписям, кого куда сослать будет указано». Начали складываться чткие маршруты, которыми пройдут затем многие и многие люди. Приговорённых к каторге отправляли партиями, к которым по дороге присоединялись «коллеги» из других городов. На европейской части империи группы были до 50 человек, в Сибири их могло быть до пары сотен.

Начиналось печальное путешествие со сбора подаяний, которые бывали довольно щедрыми. Уныло звеня кандалами и распевая жалостливые песни, можно было собрать несколько десятков и даже сотен рублей, не считая разных гостинцев от сочувствующих. Некоторые приговорённые, чтобы подзаработать, незаметно продавали по дороге одежду, в том числе казенную. За это их наказывали, но потом все же выдавали новую. Казённую одежду арестантов известный исследователь С. В. Максимов описывает так: «две рубахи, двое портов; на плечах новый армяк — зипун из толстого серого сукна, с жёлтым либо красным тузом и двойкою на спине, и с единошерстным родичем — штанами, а на ногах — не сапоги и не калоши — обувь сибирского изобретения и вкуса, простая, но недолговечная, либо коты, т. е. мелкие башмаки, начинённые бумагою. На зимнее время движимое имущество его ещё больше возрастает в силу требований суровой страны: на плечи — душистый тулуп, на руки варежки и голицы, на ноги суконные портянки, на голову треух — ту уродливую шапку на манер башлыка, которую любят в дороге, по глухим местам России, старики-попы и торгующие крестьяне. Летняя казённая шапка из серого сукна без козырька, открывающая затылок и уши, делает из арестанта чучело. Имущество это арестант может уберечь, может и продать кому угодно — охотников много: тот же конвойный солдат, свой брат торговец-майданщик, крестьянин спопутной деревни и проч. Тулуп идёт не свыше двух рублей, но бывает и дешевле полтинника; цена бродней колеблется между трёхгривенным и двумя двугривенными, рукавицы (т. е. шерстяные варежки и кожаные голицы вместе) не свыше двугривенного. Продают больше по частям, но можно и всё разом, особенно, если подойдет дорога под большой губернский город».

Женщины и мужчины значительную часть пути шли вместе, и разделяли их в Тобольской тюрьме. Даже в таких суровых условиях иногда между заключёнными завязывались краткосрочные романы. Женщины нередко терпели домогательства конвойных. В дороге заработанные деньги быстро таяли из-за постоянных поборов конвойных. Купить продукты, чтобы хоть как-то разнообразить скудный паёк, заплатить за право добраться до очередного места ночёвки раньше других, чтобы успеть занять более удобное и тёплое место на нарах, хоть часть пути проехать на подводе, а иногда из-за обычного вымогательства. В 1822 году вес ножных кандалов ограничили пятью фунтами (2 кг), носили их мужчины, а женщины только оковы на руках. Но ещё долгое время приговорённые шли группами, скованными одной цепью. Помимо каторжан в партиях были ссыльные, которые были приговорены к поселению. Это породило другой способ заработка и злоупотреблений — обмен именами и наказаниями. Так как конвойные знали в лицо не всех, а сопроводительные документы содержали только описания, то некоторые похожие внешне люди менялись местами. Иногда подмены обнаруживали, и виновных наказывали.

В романе Л. Н. Толстого «Воскресенье» начало мрачного путешествия описано так: «Сначала шли каторжные мужчины, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах<…> Звеня кандалами, пройдя шагов десять, останавливались и покорно размещались, по четыре в ряд, друг за другом. Вслед за этими, без остановки, потекли из ворот такие же бритые, без ножных кандалов, но скованные рука с рукой наручнями, люди в таких же одеждах. Это были ссыльные<…> Они так же бойко выходили, останавливались и размещались также по четыре в ряд. Потом шли женщины, тоже по порядку, сначала — каторжные, в острожных серых кафтанах и косынках, потом — женщины ссыльные и добровольно следующие, в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые из женщин несли грудных детей за полами серых кафтанов. С женщинами шли на своих ногах дети, мальчики и девочки. Дети эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками. Мужчины становились молча, только изредка покашливая или делая отрывистые замечания. Среди женщин же слышен был несмолкаемый говор<…> Несмотря на то, что всех арестантов считали в стенах тюрьмы, конвойные стали опять считать, сверяя с прежним счётом. Когда всех вновь перечли, конвойный офицер скомандовал что-то, и в толпе произошло смятение. Слабые мужчины, женщины и дети, перегоняя друг друга, направились к подводам и стали размещать на них мешки и потом сами влезать на них». В «Москве и москвичах» В. А. Гиляровский тоже коснулся этой темы: «Арестантские партии шли из московской пересыльной тюрьмы, Бутырской, через Малую Дмитровку по Садовой до Рогожской. По всей Садовой в день прохода партии — иногда в тысячу человек и больше — выставлялись по тротуару цепью солдаты с ружьями. В голове партии, звеня ручными и ножными кандалами, идут каторжане в серых бушлатах с бубновым жёлтого сукна тузом на спине, в серых суконных бескозырках, из-под которых светится половина обритой головы. За ними движутся ссыльные в ножных кандалах, прикованные к одному железному пруту: падает один на рытвине улицы и увлекает соседа. А дальше толпа бродяг, а за ними вереница колымаг, заваленных скудными пожитками, на которых гнездятся женщины и дети; с детьми — и заболевшие арестанты. Особенно ужасно положение партии во время ливня, когда размывает улицу, и часами стоит партия, пока вправят вымытые брёвна. — Десятки лет мы смотрели эти ужасы, — рассказывал старик Молодцов. — Слушали под звон кандалов песни о несчастной доле, песни о подаянии. А тут дети плачут в колымагах, матери в арестантских халатах заливаются, утешая их, и публика кругом плачет, передавая несчастным булки, калачи <…> Кто что может». Только с 1897 года, согласно указу Николая II, приговорённых отправляли в Сибирь только по железной дороге. Часть пути могли преодолевать с помощью водного транспорта.

Одно из первых документальных описаний каторжного быта можно увидеть в мемуарах А. Т. Болотова. В начале своей службы ему довелось охранять каторжников в Рогервике (сейчас этот город на территории Эстонии). «Работа каторжных состояла в ломании в тутошнем каменистом береге камней, в ношении их на море и кидании в воду, дабы сделать от берега до острова каменную широкую плотину, которую они назвали «мулею» <…> Не успеет подняться большая буря, как в один час разрушит и снесёт всё то, что лет в пять накидано было. Уже были опускаемы тарасы и деланы разные другие выдумки, но ничто не помогало, но всё остановилось в одной поре. Совсем тем сделано было уже тогда сей “мули” более двухсот сажен. Каторжных водили на работу окружённых со всех сторон беспрерывным рядом солдат с заряженными ружьями. А чтоб они во время работы не ушли, то из того же камня сделана при начале мули маленькая, но не отделанная ещё крепостца, в которую впустив расстанавливаются кругом по валу очень часто часовые, а в нужных местах бекеты и команды. И сии то бедные люди мучатся ещё более нежели каторжные. Те по крайней мере работая во время стужи тем греются, а сии должны стоять на ветре, дожде, снеге и морозе, без всякой защиты и одним своим плащом прикрыту быть, а сверх того ежеминутно опасаться, чтоб не ушёл кто из злодеев. Собственное жилище их построено в самом местечке и состоит в превеликом и толстом остроге, посреди которого построена превеликая и огромная связь, разделённая внутри на разные казармы или светлицы. Сии набиты были полны сими злодеями, которых в мою бытность было около тысячи; некоторые жили внизу на нарах нижних или верхних, но большая часть спала на привешенных к потолку койках. Честное или злодейское сие собрание состоит из людей всякого рода, звания и чина. Были тут знатные, были дворяне, были купцы, мастеровые, духовные и всякого рода подлость, почему нет такого художества и рукомесла, которого бы тут наилучших мастеров не было и которое бы не отправлялось. Большая часть из них рукоделиями своими питаются и наживают великие деньги, а не менее того наживались и богатились определённые к ним командиры. Впрочем, кроме русских были тут люди и других народов, быль французы, немцы, татары, черемисы и тому подобные. Те, которые имел более достатка, пользовались и тут некоторыми множайшими пред другими выгодами: они имели на нарах собственные свои отгородки и изрядные каморочки, и по благосклонности командиров не хаживали никогда на работу. Видел я тут также и славного Андреюшку, который некогда под именем “Христа” играл в Москве странную ролю и вскружил у многих господ совершенно их голову; мужичонка пакостной и ни к чему годный и ему вместе с апостолами его доставались всего чаще от солдат толчки и побои. Все без изъятия они закованы в кандалах, по примеру прочих, и многие имеют двойные и тройные железа, для безопасности чтоб не могли уйтить с работы. Смотрение и караул за ними бывает наистрожайшими, но инако с сими злодеями и обойтится не можно. Выдумки, хитрости и пронырства их так велики, что на все строгости несмотря находят они средства уходить как из острога, так и во время работы и чрез то приводить караульных в несчастье. Почему стояние тут на карауле соединено с чрезвычайною опасностию, И редкий месяц проходит без проказы. Однако мы свой месяц отстояли благополучно и ничего худого не воспоследовало». За время недолгого знакомства с каторжниками с их проказами Болотов столкнулся лично: «Сии злодеи стравили было меня вшами. Не успело несколько дней пройтить, как проявилось на мне такое множество вшей, что всё платье мое наполнено было ими, так что они мне покоя уже не давали. “Господи помилуй! говорю я, откуда такая пропасть взялась? никогда со мною этакой беды не бывало?” — Терплю я день, терплю другой, терплю и третий, но наконец не стало уже мочи более, количество вшей на мне не только не уменьшалось, но со всяким днём увеличивалось ещё более <…> Сим образом не знали б мы долго что с ними делать, если б не избавил нас от сего зла один тутошний житель, пришедший по случаю к нам в караульню. Он, увидев нас суетящихся о сём деле и недоумевающихся, захохотал и сказал мне: “Э, барин! вы конечно ещё не знаете, откуда эти вши берутся? Это, сударь, вам каторжные подрадели”! — “Как каторжные?” спросил я, удивившись, сего человека. — “Вы конечно, ответствовал он, от них не остерегаетесь в то время, как вы их перекликаете и стоите под их койками?”— Ну! что ж? спросил я её большие удивившись, — я конечно стою под их койками, ибо весь потолок ими в казармах увешан. — “Ну, сударь! так оттуда-то они их на вас и спускают”. — Что ты говоришь? не правду ли? “Конечно так, и это у них давнишнее обыкновение”, сказал он. — Ах, проклятые, закричал я: дам же им за это хорошую баню! — “Нет, сударь, ответствовал мне он, а извольте ходить перекликать лучше в епанче и с шляпою с распущенными полями, а то всё вы от них не избавитесь; в шляпе же и синей епанче скорее можно выбрать”. Обрадовался я чрезвычайно, узнав сие бездельничество и поблагодарив сего человека за совет: в тот же день, употребив более осторожности, поймал одного бездельника, мечущего на меня вши, и велел дать ему за то слишком более ста ударов, ибо бить их состояло в моей власти».

Условия в местах лишения свободы были спартанскими, а жизнь монотонной. Находящимся в тюрьмах и на каторге было запрещено иметь бумагу и письменные принадлежности, получать и отправлять письма. В «Преступлении и наказании» Раскольников узнает о жизни родственников через Соню Мармеладову, и она же пишет им о нём вовсе не потому, что он сам не желает вести переписку. «Сидельцы» в свободное от работы время развлекали друг друга байками о похождениях знакомых удальцов, злыми проделками, например, прилепляли к ноге спящего сокамерника бумажку и поджигали, учились у старших товарищей сомнительным наукам, играли в азартные игры. Среди заключённых путем прямого голосования официально выбирали старосту, и администрация не имела права отклонить выбранного кандидата. С. В. Максимов в «Сибири и каторге» пишет о тюремной иерархии так: «Каждая тюрьма имеет при себе непосредственного начальника, должностное лицо государственной службы, смотрителя. Каждому смотрителю даётся помощник, известный под именем тюремного надзирателя. Кроме того, каждая тюремная артель выбирает из своей среды старосту (на 40 человек арестантов полагается один такой выборный). Староста получает отдельный нумер от прочих, и он же вместе с тем и артельный эконом, обязанный заботиться о пище, и помощник надзирателя (субинспектор), обязанный быть комнатным соглядатаем и фискалом. Старост этих, таким образом, в каждой тюрьме, смотря по числу заключенных, находится 3, 4 и 5 человек. Над ними полагается ещё один наибольший, старший староста, который на тюремном языке называется общим. Такова должностная иерархия и тюремная бюрократия. А вот какова и вся процедура их обязанностей, в кратких и общих чертах, набросанных одним из смотрителей карийских тюрем. “Смотритель, — говорит он, — заведует как хозяйственною, так и письменною частью. Надзиратель заботится о пище и об одежде арестантов и, кроме всего этого, ведёт отчетность. Поутру, в назначенные часы для работ, он идёт на раскомандировку в тюрьму. По приходе с караульным урядником строит арестантов в строй, делает перекличку по имеющейся у него табели, чтобы узнать, все ли арестанты налицо (точь-в-точь, как делалось это на этапах); кончив такую, сдаёт партии военному караулу, наряжённому в конвой. По уходе арестантов на работу он выдаёт старостам провизию на день”. А вот какие данные Максимов приводит о питании сибирских заключенных: «Каждому арестанту полагается по фунту мяса летом и по 3 /4 ф. в прочее время, 1 /4 ф. крупы и 10 золота, соли. Правда, что они едят и щи, и картофель, и лук, но зато всё это покупается на собственные арестантские деньги, зарабатываемые в праздничные дни. На это же идут и те деньги, которые получаются артелями за перевозку тяжестей на артельном рогатом скоте, и те проценты, которые накопляются с разных ссуд, выдаваемых частным лицам из артельной экономической суммы (в 1860 г. остатки её простирались до 2781 р. 26 3 /4 к.). Весь доход тюрьмы состоит из платы, зарабатываемой арестантами в праздничные дни. Каждый из них получает в месяц из окладов: рабочие по 75 к. и мастеровые третьей статьи — 1 р., второй — 1 р. 50 к., первой — 2 р. Казна дает от себя только кормовые деньги 5 к. в сутки и 4 ф. печёного хлеба. Летом во время промыслов идёт 5 ф. хлеба и по 1 ф. мяса. Больным выдается половинный оклад платы без кормовых и провианта; остальная часть удерживается в уплату лазаретной пищи. По выпуске из тюрьмы, следующая из артельных сумма выдается каждому на руки. Точно так же и тем, которые хорошим поведением заслужили доверие, покупаются одёжные вещи и припасы смотрителем. Одежда приготовляется при промысловом цехе и выдается на сроки. На два с половиною месяца; холщовая рубаха, суконные порты, три пары юфтевых чирков (вм. сапог) и пара рукавиц. На год поступают арестанту: шинель сермяжного сукна и поддёвка сукменная. Рассчитано примерно, что содержание всякого арестанта на артельные деньги обходится в год в 33 р. 22 к.»

Была и своя «теневая экономика», с регулярными выборами «откупщиков», и они происходили на условиях аукциона. Деньги шли в уже тогда существовавшие «общаки». Предложивший наибольшую цену получал монопольное право на продажу алкоголя, табака или проведение азартных игр. Как откупщики получали данные товары — уже их забота, но обычно они за деньги договаривались с сотрудниками исправительных учреждений. Встречались и свои «службы безопасности банков», только в те времена их сотрудники деньги не выманивали, а делали сами, также как и разные липовые документы. Крупная группа фальшивомонетчиков была выявлена в Бутырской тюрьме в 1873 году.

В тюрьмах царила антисанитария, плодившая многочисленные болезни. Некоторые заключенные и сами могли наносить себе травмы или симулировать недуги. «Московская медицинская газета» (1860 год) приводит такой рассказ о тюремных хитростях: «К притворным болезням арестантов и ссыльных <…> относятся также слепота, сведение конечностей и падучая болезнь; но во всём этом легко удостовериться при некотором внимании и ловкости. При слепоте я подносил к глазу свечу или иглу, сказав, что хочу делать операцию, и обман открывался скоро. В притворных сведениях стоит только сделать значительный удар ладонью по верхнему плечу или по ляжке — и больной от боли выпрямляет конечности. Отсутствие пены и сведение большого пальца внутрь ладони служит верным распознавателем притворной падучей болезни; также внезапные впрыскиванья холодною водою и чувствительность при уколе иглою какой-нибудь части тела. Но зато чесотка (Scabies) — непременная принадлежность тюрем; язвы от скорбутного худосочия и ревматической боли от трения кандалами, также сифилис в страшных формах и часто первичные язвы не на тех местах, где показано, a circaanum или же in recto, как следствия педерастии. Называют эту болезнь хомутом (насадили хомут — заболел). Скорбут, дизентерии и тиф — болезни очень обыкновенные. Ознобления и отморожения от недостатка обуви и вследствие побегов и бродяжества — явления столь частые, что их можно считать обыкновенными не только на этапах, но и в тюрьмах. Вытяжкою сонной одури они делают искусственную слепоту: пуская жидкость в глаз, увеличивают (расширяют) зрачки и, выставляя глаз кверху при осмотре, кажутся как бы действительно слепыми». Сифилис, который в антисанитарных условиях легко передавался бытовым путем, был одной из самых распространённых причин смерти.

На европейской части империи тюрьмы часто помещались в замки и крепости, которые перестали использоваться по назначению. В Сибири места лишения свободы выглядели обычно так: территория огорожена высоким частоколом, а за ней помещение, напоминающую казарму, в которой на нарах спят заключённые, и рядом административное здание, лазарет. Из письма Сони Мармеладовой о жизни каторжанина Раскольникова: «Помещение его в остроге общее со всеми; внутренности их казарм она не видала, но заключает, что там тесно, безобразно и нездорово; что он спит на нарах, подстилая под себя войлок, и другого ничего не хочет себе устроить<…> Видится же она с ним по праздникам у острожных ворот или в кордегардии, куда его вызывают к ней на несколько минут; по будням же на работах, куда она заходит к нему, или в мастерских, или на кирпичных заводах, или в сараях на берегу Иртыша». В остроге помимо него было несколько поляков, один бывший офицер, пара семинаристов, а остальные — из «простых», подтрунивавшие над ним, потому что он «барин», а пускать в ход топор — дело не барское.

Осуждённые валили лес, работали в шахтах и на рудниках, на винокурнях, заводах. С конца 1860-х силами каторжников началось освоение Сахалина, и попасть на него считалось ещё большей бедой. Самих заключённых делили на «воздержанных», то есть благонадёжных, вставших на путь исправления и достойных поощрения в виде выходных, послаблений режима, небольших премий, «невоздержанных», то есть склонных к нарушению дисциплины, и «неисправимых». Последних в качестве наказания могли приковать цепью к тачке или даже стене в одиночной камере. Склонным к побегу брили половину головы (обычно так брили при этапировании, а по прибытии на место уже нет). По дороге к местам заключения побеги случались редко. Бежали обычно уже с самой каторги. Для этого каторжанин старался скопить денег, которые пригодились бы ему в дороге. Большую часть беглецов в итоге всё равно ловили.

Какая часть побегов оказалась действительно удачной, доподлинно неизвестно. Суровая природа и трудная дорога часто не оставляли беглецам шансов. Ещё один бич — «охотники за головами», которых было особенно много среди местных народов. Самыми опасными из них читались буряты. Кого-то ловили с целью вернуть и получить вознаграждение. Но некоторые «аборигены» считали, что выгоднее просто убить и ограбить. Интересный рассказ беглого каторжника о трудностях пути в родные края приводит в книге «Преступный мир: мои воспоминания об Одессе и Харькове» блестящий сыщик В. В. Фон Ланге. Пойманный им преступник за совершенное ранее в Одессе убийство отбывал наказание на Сахалине.

«Бежать с острова можно только зимою и то не во всякую зиму, а только когда замерзает пролив. Нас 12 человек каторжников сговорились бежать. Портового часового ночью мы убили и, взяв ружье и одежду его, отправились по льду к стороне материка. Провизией запаслись на трое суток. Одежда наша была лёгкая: казённый арестантский тулуп, суконные куртка и брюки и валенки. Мороз доходил до 45°, дыхание захватывало. Пробежим бывало версты 3–4, согреемся немного и опять скорым шагом. Насилу доплелись до материка. Местности никто из нас не знает, идём на произвол судьбы. Начались непроходимые леса — тайга. На четвёртый день потеряли одного товарища, умершего от холода. Осталось нас 11 человек. По пути ни одного селения и ни одной живой души, лес бесконечный, провизия вся истощилась и нет возможности выбраться на дорогу. Остановились мы и стали рассуждать, что нам делать и как поступить; некоторые советовали возвратиться обратно на Сахалин, а другие решили продолжать путь дальше, говоря, что на возвращении обратно так же придется голодать, как и сейчас.

Так как все мы двое суток ничего не ели и сильно истощились, то решили принести одного из наших товарищей в жертву, указав на одного, как по мнению большинства, он, по своей слабости, не сможет дотащиться до ближайшего селения и перенести такого жестокого путешествия. Смертный приговор привели в исполнение: ударом ножа в сердце свалился несчастный наш коллега. Очистив от снега местечко (с нами были два топора и лопата) и разложив сучья деревьев, подожгли их. Мне предложили очистить покойника (распотрошить его), но, откровенно говоря, я не мог этого исполнить: либо из жалости к товарищу, либо из брезгливости. Операцию над ним произвёл другой, который был сослан в каторгу за убийство целой семьи — шести душ. Воды у нас не было, пришлось пользоваться снегом. Сжарили друга, как хорошего поросенка и, вернее сказать, как шашлык и, подкрепившись им, отправились дальше в дорогу. <…> Наконец, вышли мы на опушку леса и, пройдя версты две, увидели огонёк. Общий восторг; ускоренным шагом направляемся туда. Вблизи видны несколько избушек; заходим в ближайшую к нам. Хозяин избушки, старик, оказался очень любезным, предложил поужинать и переночевать. Мы хорошо обогрелись и плотно поели. Старик оказался сосланным поселенцем и сочувствовал нам. Положились мы спать на полу; проснулись мы ночью около 4 часов на другие сутки; спали более суток, т. е. почти 30 часов. <…> На четвёртый день мы добрались до селения; там была церковь. Зашли мы в первую хатку, называемую по-сибирски фанзою и принадлежащую китайцу. Хозяин её оказался не менее любезный, чем старик. Он нас накормил, нагрел, да ещё в дорогу приодел в хорошую тёплую одежду; арестантскую одежду мы оставили китайцу, он торговал в городе одеждою. Пробыв у него двое суток и запасшись провизией, мы отправились дальше по указанию китайца. Пройдя двое суток, мы заметили вдали экипаж, окружённый тремя верховыми всадниками. Здесь мы решили задержать экипаж и воспользоваться деньгами и имуществом. У нас была всего одна винтовка, отобранная у убитого нами часового. Когда экипаж приблизился на расстояние не более 40–50 шагов, мы приказали остановиться. В экипаже сидел господин. В ответ на наше требование всадники начали стрелять в нас, причём двух убили наповал и трёх тяжело ранили. Я произвёл из винтовки два выстрела, но неудачно, а поэтому решил бежать. Спаслось нас 5 человек, один был легко ранен в левую руку. <…> До Иркутска мы шли пешком или нас подвозили на подводах. С Иркутска мы выехали железною дорогою. Деньги у нас были, мы достали их под Иркутском у одного помещика, у которого оказалось 6500 рублей. Помещик ехал со своего имения в Иркутск. Мы его и кучера сбросили с экипажа, не нанося никому никакого оскорбления и насилия. Он по первому нашему требованию вручил бумажник с деньгами. Лошадей его бросили в одной версте от города. Заехали по дороге к одному мужику, предложили ему купить их, но он, зная, кому принадлежат они, отказался. Деньгами поделились по 1080 рублей, я получил 1100 рублей, как старший команды. Подложный паспорт и все документы я приобрел в Оренбурге за 16 руб. у одного еврея. Будучи хорошо грамотным, я вызубрил свой документ. <…> С товарищами я расстался в Челябинске. Пешком в сильнейший мороз прошлялся около двух месяцев, бывали дни, что по трое суток крошки хлеба во рту не было, а теперь обратно на Сахалин. Прощай, дорогая Одесса, моя родина». В родном городе преступник смог погулять всего несколько дней, потом был задержан в ресторане для установления личности, и в итоге согласно новому приговору получил 40 ударов плетью и отправлен назад на Сахалин. В середине 19 века за побеги секли кнутом. После отбытия срока на каторге многие должны были какое-то время остаться на поселении. В итоге очень часто отправка в Сибирь была путешествием в один конец.

К. А. Савицкий "В ожидании приговора" (1895)

Немного о женской преступности

По статистике большая часть женщин была осуждена за преступления на бытовой почве. Среди крестьянок и мещанок встречалось довольно много мужеубийц, и на это были очевидные причины. Расторгнуть брак на практике было очень сложно, так как для этого официально было лишь несколько поводов: доказанная измена, долгое безвестное отсутствие, сумасшествие супруга, а также если муж так и не вступил с женой в интимные отношения. При этом жена по закону была обязана проживать вместе с мужем и не могла уехать без его разрешения. Если жена сбежала, то муж мог подать заявление в полицию, и при установлении её местонахождения, женщину возвращали назад. К тому же в крестьянской среде домашнее насилие осуждалось меньше, чем в наши дни. Примечательно, что к мужеубийцам отношение в обществе было хуже, чем к женоубийцам. Из других преступлений часто встречались случаи краж и поджогов.

Режим содержания в местах лишения свободы мог сильно отличатся в зависимости от каждого конкретного учреждения и позиции руководства. В некоторых местах заключённым разрешали в дневное время покидать камеры, и они могли друг с другом общаться. Так было, например, в Литовском замке, который называли петербургской Бастилией. Политические жили по тюремным меркам с комфортом и свободно передвигались по всем помещениям и даже иногда покидать место заключения, чтобы прогуляться или сходить в ближайшую деревню. После 1907 года правила ужесточили. Из книги Ф. Радзиловской и Л. Орестовой «Мальцевская женская каторга 1907–1911 гг»: «Наш тюремный день начинался часов в 8 утра. Проверяли нас утром в 6 часов в то время, как мы спали. Надзиратель входил в камеру и считал издали количество тел на кроватях. Мы так к этому привыкли, что шум отпираемой двери не будил нас, и мы продолжали спать. Если бы вместо кого-либо из нас положили чучело, то утренняя поверка не могла бы этого выяснить. Обслуживала каждую камеру своя дежурная, причем дежурили по очереди. От дежурства освобождались только больные и слабые, к числу которых принадлежали Письменова, Езерская, Маруся Беневская, Окушко и др. На обязанности дежурных было — встать раньше других, убрать камеру, вынести парашу, разделить белый хлеб и поставить самовар. В тюрьме было два больших самовара; один “Борис”, названный по имени Моисеенко, другой “дядя”, присланный дядей Нади Терентьевой. Кроме того, было несколько сибирских “бродяжек”, напоминающих собой приплюснутый жестяный чайник, с ручкой и двумя отделениями — для воды и углей. Разжигается “бродяжка” так же, как самовар. Пользуются им, обычно, во время этапа в виду его портативности и большого удобства. Утренний чай пили по своим камерам. После чая дежурная мыла чайную посуду, и в камере водворялась тишина. Конституция, т. е. часы молчания, по взаимному соглашению устанавливались в камерах в утренние часы до обеда и в вечерние после того, как камеры запирались. В первое время камеры в Мальцевской были открыты целый день, и благодаря этому прогулка не была ограниченной. Летом даже почти всё время до вечерней поверки проводили на дворе. Однако, постепенно эти льготы отменялись. В течение длительного периода, наиболее характерного для Мальцевской 1908–1910 гг., мы гуляли в определённые часы 2 раза в день по 2 часа, перед обедом и перед ужином. В остальное время дверь, отделявшая нас от коридора уголовных, запиралась, и мы проводили большую часть нашего времени в камерах или в коридоре, куда выходили наши общие камеры. Обед и ужин был у нас по звонку. Обедали мы в час дня, причём обед представлял собой очень интересную картину. Дежурные приносили обед, и все сходились в одну камеру. Ели, большей частью, стоя, наспех, так как не хватало сидячих мест. Позже этот порядок изменился, и обед стали разносить по камерам. Посуды также не хватало и мы, обыкновенно, объединялись по двое для еды супа. Объединение происходило не по дружбе, а по любви к соли. Были пары “солёные”, любившие здорово посолить суп, и “несолёные”, объединявшиеся на почве нелюбви к соли. И это вошло в такую привычку, что когда прибавилось посуды, еще долго оставались “солёные” и “несолёные” пары. После обеда дежурные мыли посуду, подметали камеры и освобождались до ужина. Ужинали мы зимой в 6 часов, а летом в 7, так как летом камеры закрывались на час позже. После ужина в наш коридор, где в углу висела большая икона Николая чудотворца, приходили уголовные и пели молитвы. Для уголовных это было обязательным. Пропев свои молитвы, они расходились по своим камерам, а мы высыпали в коридор и устраивали здесь прогулку. Было очень людно, шумно и оживлённо в эти последние минуты и особенно летом нам хотелось отдалить время закрытия камер. После поверки, производившейся по камерам, нас запирали, и вечерний чай мы пили уже в запертых камерах. Мытьем чайной посуды кончался день дежурной».

В дореволюционной России места лишения свободы не делились на мужские и женские. Мужчины и женщины находились в одних и тех же заведениях, но на разных этажах или в разных корпусах. При этом заключённые могли пересекаться во время служб в тюремных церквях или прогулок (тут зависело от правил каждого конкретного заведения). Иногда это приводило к «богомерзкому» флирту и даже «романам» по переписке. «Ромео» и «Джульетты» передавали друг другу романтические послания, скрашивавшие унылый досуг. Вместе шли и по этапу на каторгу. Подобную ситуацию можно увидеть в произведении Н. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». До того, как Россию опоясали железные дороги, осуждённые добирались на каторгу своим ходом. При этом мужчины шли пешком (некоторые, заплатив, ехали на подводах), а женщины ехали.

В отличие от мужчин, к женщинам официально не применяли физических наказаний. За плохое поведение их могли отправить в карцер, не давать свиданий или лишить иных немногочисленных радостей. Однако на практике случаи насилия встречались, в том числе сексуального. Знаменитая террористка Мария Спиридонова утверждала, что ее изнасиловали в тюрьме. Чаще всего случаи насилия и домогательств происходили во время движения по этапу. В тюремных замках за женщинами следили надзирательницы, а на каторгу сопровождали конвойные, которые были исключительно мужчинами. Из воспоминаний террористки М. М. Школьник: «Но каково бы ни было наше положение, положение уголовных каторжанок было еще хуже. Сибирская администрация боялась до некоторой степени делать с политическими то, что она делала с несчастными уголовными женщинами. Напротив тюремной стены стоял барак, где жили уголовные вольно-командки, отбывшие тюремный срок. Одна половина этого барака была занята солдатами, которые, следуя примеру своего начальства, совершали всяческие насилия над беззащитными женщинами. В течение последнего года моего пребывания там две женщины умерли почти одновременно вследствие такого обращения с ними. Бывали случаи, когда женщин убивали, если они сопротивлялись. Одна татарка, имевшая двухлетнего ребенка, была задушена в первую же ночь по её выходе из тюрьмы. Я не знаю ни одного случая, когда администрация или солдаты были бы наказаны за эти преступления. Мы доносили о таких случаях губернатору, но он ни разу не назначил следствия, и я уверена, что наши жалобы не шли дальше тюремной канцелярии. Эти ужасы страшно мучили нас, и мы всегда жили под их впечатлением».

При тюрьмах традиционно были мастерские, где был добровольно-принудительный труд за минимальную плату. Женщины чаще всего работали в швейных мастерских, в которых довольно размещали в том числе заказы на пошив военной формы. Помимо мастерских в тюрьмах обычно была школа, где по желанию могли учиться заключённые. Программа была примитивной, но, с учётом того, что большинство арестанток были неграмотными, это было полезно. Женщины, имевшие маленьких детей, могли брать их с собой в места заключения. Обычно для матерей выделялись отдельные камеры. Но чаще детей передавали либо родственникам, либо в воспитательные дома.

В 18 веке политзаключённых среди женщин было мало. Самая известная из них — несостоявшаяся невеста Петра II княжна Долгорукова. Девушку сослали в монастырь, где были отдельные камеры для так называемых колодниц. Как видно из названия, их действительно могли помещать в колодки. Они были лишены возможности вести переписку. Условия жизни колодниц были хуже, чем в современной тюрьме строгого режима. В 19 веке число политзаключённых женского пола неуклонно росло, и общество относилось к ним с сочувствием. Политические обычно сидели в отдельных камерах и имели послабления. Им разрешалось не носить тюремную одежду, они могли не работать, в то время как уголовные заключенные должны были участвовать в уборке помещений и выполняли другие хозяйственные поручения. Абсолютное большинство уголовниц были крестьянками и мещанками, в то время как политические — дворянками. Таким образом, сословное неравенство проявлялось и тут.

В качестве наказания политических отправляли в камеры к уголовницам. Отношения между ними складывались по-разному. Иногда уголовницы могли задирать барышень, иногда относились уважительно, а иногда политические использовали такое соседство для продвижения своих взглядов. Из воспоминаний революционерки и террористки П. С. Ивановской: «Ближайшее начальство проявляло какую-то внешнюю суетливую суровость. Вскоре оно, однако, нашло некоторое удовлетворение, компенсацию за понесённый престижем власти ущерб, настроивши против нас уголовных женщин, сорганизовав в тюрьме чёрную сотню, тогда уже по всей России проявившую себя весьма недвумысленно… Для оборудования этой организации была достаточная почва, созданная нашим привилегированным положением, — не нами, конечно, созданным, — и несколько небрежным отношением, свойственным вообще культурному человеку по отношению к „чёрному брату“. А если принять в соображение слишком молодой тогдашний состав арестованных, их неопытность, то ошибки и промахи в отношениях к уголовным станут весьма понятны. Мы пользовались их услугами, их работой в силу созданных правительством для нас условий, которые большинство сидевших охотно бы изменило, от которых отказалось бы при возможности самим выполнять работу. Но и при созданной не нами обстановке необходимо было помнить, что около нас, тут же рядом, живут чувствующие, равно страдающие люди. Натруженные, усталые, они часто нами, — неумышленно, разумеется, — игнорировались, их самочувствие вовсе не принималось в расчет. Им рано нужно было вставать на работу, а у нас затягивалось пение, разговоры, ночные вызовы привозимых. Чрезвычайная перегруженность уголовных общих камер по мере умножившихся политических арестов едва ли не послужила главным стимулом для образования „чёрной сотни“. После примирения одна из уголовных коноводок, в оправдание своих гнусностей, приводила это переполнение, как главный мотив. К скученности в камере еще присоединились противоестественные отношения двух уголовных женщин, предававшихся своему пороку тут же, на глазах у всех, даже днём. Камерницы много раз призывали начальство, прося убрать этих двух куда-нибудь и разредить камеру. Начальство указывало, что виновницы скученности — политические, занявшие все камеры, а впереди, быть-может, ждет еще горшее от всё возрастающих привозов арестуемых. При таком положении достаточно было бросить в среду уголовных искру, чтобы вспыхнуло пламя. Все теперь принятые нами меры предосторожности, всё внимание уже не могли затушить поднятого черносотенного движения. Стоило начать петь в те часы, когда они сами раньше просили и охотно слушали, как поднимался ураган самой отвратительной ругани, самых скверных угроз. Даже дневное пение, разговор с гуляющими заглушались криками и свистом. А тут еще ближайшее начальство подливало горючего материала в огонь по мере своих сил. Происходивший в какой-то осенний праздник крестный ход ходил и по всем нашим галереям. Предуведомленные раньше об этом торжестве, политические галереи хранили полное молчание, ничем ненарушаемую тишину при шествии духовенства. Но изобретательное начальство не посовестилось шепнуть уголовным женщинам о нашем будто бы богохульстве во время хода с „хоругвями и крестами“. Вдруг всё женское отделение воспылало жгучими монархическими чувствами и фанатической набожностью. Упрекаемые в эксплуатации труда арестанток, мы прекратили отдавать в стирку бельё, требовали назначить нам день в прачечной, чтобы самим мыть бельё. Понятно, начальство отказало в этом, не стесняясь в то же время указывать уголовным на наше барское положение, всею тяжестью ложившееся на их плечи, на скудно оплачиваемый нами их труд. Помимо всей этой лжи, оно сулило в ближайший праздник накормить их пирогами и наградить каждую по 50 коп. Поход против нас дошёл до крайнего напряжения. Однажды в гулявших и певших марсельезу уголовные покушались бросать бутылки с кипятком. Было похоже на то, что им, как казакам, идущим в бой, выдавали по чарке водки. Ничем другим нельзя было объяснить их лютости». Позже, по воспоминаниям Ивановской, политические и уголовные всё же примирились.

На каторге принудительный труд был тяжёл и для мужчин, и для женщин. После нескольких лет заключения при хорошем поведении уголовные каторжане и каторжанки могли получить право выходить за периметр и навещать близких, если таковые имелись. Им могли разрешить жить за стенами места заключения. Позже они становились поселянками и вели крестьянский быт. Если наказание было не бессрочным, они по истечении срока могли вернуться в родные края.

Примечательно, что в Сибири и на Сахалине по очевидным причинам женщин было намного меньше, чем мужчин, поэтому они становились объектом повышенного внимания и легко находили себе мужей, даже если овдовели при криминальных обстоятельствах. На Сахалине, который считался самым неприятным местом отбывания наказания, мужеубийц и просто убийц было особенно много, так как туда посылали за самые тяжкие преступления. Политических на Сахалине практически не было. Нехватка женского общества вдали в этом суровом крае ощущалась особенно остро, и отношение к каторжницам было лояльнее. Женщин часто не сажали под замок, а находили им сожителей из числа местных сидельцев, которым уже разрешили жить в своих домах. Нередко женщинам предлагали идти в прислугу, а по факту стать еще и любовницами местных чиновников или полицейских. Интерес вызывали даже те, кого «на большой земле» мужчины обходили бы за версту.

В конце 19 века известный публицист Влас Дорошевич совершил поездку на Сахалин, изучив быт его вынужденных обитателей: «Женская тюрьма. Всего один “номер”, человек на десять. Женщины ведь отбывают на Сахалине особую каторгу: их отдают в сожительницы поселенцам. В тюрьме сидят только состоящие под следствием. При нашем появлении с нар встают две. Одна — старуха-черкешенка, убийца-рецидивистка, ни звука не понимающая по-русски. Другая — молодая женщина. Крестьянка Вятской губернии. Попала в каторгу за то, что подговорила кума убить мужа.

— Почему же?

— Неволей меня за него отдали. А кума-то я любила. Думала, вместе в каторгу пойдём. Ан его в одно место, а меня в другое.

Здесь она совершила редкое на Сахалине преступление. С оружием в руках защищала своего сожителя. Он поссорился с поселенцами. На него кинулось девять человек, начали бить. Тогда она бросилась в хату, схватила ружьё и выстрелила в первого попавшегося из нападавших.

— Что ж ты полюбила его, что ли, сожителя?

— Известно, полюбила. Ежели бы не полюбила, разве стала бы его собой защищать, — чай, меня могли убить… Хороший человек; думала, век с ним проживем, а теперь на-тко…

Она утирает набежавшие слезы и принимается тихо, беззвучно рыдать.

— Ничего ей не будет, — успокаивает меня смотритель. — Осудят, отдадут на дальнее поселение опять к какому-нибудь поселенцу в сожительницы… Женщины у нас на Сахалине безнаказанны.

Действительно, с одной стороны — как будто безнаказанность. Но какое наказание можно придумать тяжелее этой “отдачи” другому, отдачи женщины, полюбившей сильно, горячо, готовой жертвовать своей жизнью. Не пахнуло ли чем-то затхлым, тяжёлым на вас? Отжитым временем». Но нехватка женщин имела еще одно последствие. Так как способов хоть немного заработать на Сахалине было мало, а условия жизни были суровы, то некоторые женщины были вынуждены заниматься оказанием интимных услуг. Иногда их «котами» становились новые сожители.

Воры и мошенники

Воровство — наравне с подделкой документов и отсутствием паспорта, пожалуй, самая частая причина попадания в дореволюционные места лишения свободы, также как и мошенничество. Иногда схемы были примитивными, иногда сложными и интересными. Некоторые из них даже вошли в историю.

Долгое время не было юридического термина «мошенничество». Ещё в допетровские времена было слово «татьба», которое подразумевало любое неправомерное завладение чужим имуществом, при котором к жертве не применялась физическая сила. Если вор срезал у человека мешочек с деньгами, который называли мошной, то он и был мошенником. Впервые слово мошенничество в законодательстве появилось при Екатерине II. Но и тогда по факту это всё равно считалось кражей. При Петре I наказание для воров и мошенников было серьёзным, за ущерб свыше 20 рублей могли казнить, также применялось клеймение, вырывание ноздрей и иные физические наказания. Когда в 1710 году в столице сгорел только недавно построенный Гостиный двор, некоторые несознательные горожане попытались в суматохе что-нибудь прихватить. Из 12 пойманных мародеров 4 были повешены на виселицах, поставленных по углам сгоревшего здания. В 19 веке за кражи не казнили, но вырывание ноздрей официально перестало практиковаться только в 1817 году, а клеймение отменили только в 1863 году, поэтому ещё в начале 20 века встречались старики, на лицах которых можно было различить, слово «вор». Вероятно, выражение «на лбу написано» порождено именно клеймением. Ко второй половине 19 века наказание за воровство смягчилось. В конце 19 века за бытовую кражу злоумышленника обычно отправляли в тюрьму всего на несколько месяцев. За крупную кражу можно было попасть в мёста лишения свободы на несколько лет. Но при оценке ущерба нужно учитывать, что курс рубля сильно изменился, и 20 рублей в 18 веке были приличной суммой.

У воров была специализация. Торбовщики воровали мешки у приехавших в город крестьян, капорщики срывали головные уборы, рыболовы выуживали сумки и чемоданы из экипажей, городушники воровали в магазинах. Понтщики провоцировали скандалы или происшествия и привлекали внимание зевак, которых в это время обворовывали подельники. Подкидчики ещё в 19 веке разыгрывали спектакли с якобы утерянным кошельком, который на свою беду мог поднять наивный прохожий. Были и злоумышленники, которые подсовывали попутчикам или собутыльникам дурманящие вещества в напитки. Это часто называли «напоить малинкой». Появился и такой жанр как «хипес». Название свое он получил от слова «хипе», как в Одессе называли балдахин, под которым стояли жених с невестой во время традиционной брачной церемонии у евреев. Вор работал в паре с проституткой, и криминальных сценариев могло быть два. Проститутка приводила к себе гостя, где помимо кровати обычно был только стул, стоящий у шкафа или двери. Пока гость был увлечён эротическими утехами или уснул, из шкафа или из-за двери мог выглянуть подельник и обыскать его одежду. Обычно брали лишь часть денег, чтобы гость не заметил пропажу сразу. Второй вариант, который дошёл до наших дней — когда в самый неподходящий для визитёра момент в комнату вламывается «муж» незнакомки и затевает скандал, требуя от любовника сатисфакции. Эти способы сначала практиковали польские евреи, но потом они стали популярны по всей стране. Есть версия, что слово «кипиш» произошло именно от слова «хипис». Вероятно, отсюда же пошло использование слова «фраер». Дословно оно переводилось с немецкого языка как жених, а одесские жрицы любви называли так между собой клиентов.

Оригинальный способ воровства описан И. А. Слоновым в книге «Москва торговая»: «Высоко в воздухе над головами многотысячной толпы летают большие связки цветных воздушных шаров, при помощи которых московские жулики очищают карманы у почтеннейшей публики. Для этого они устраивают следующий манёвр: покупают у разносчика 5–6 больших воздушных шаров, связанных вместе, и пускают их на свободу. Шары быстро поднимаются вверх. Публика, наблюдая за полётом, поднимает головы кверху, при этом, по обыкновению, многие широко разевают рот <…> этим моментом ловко пользуются воры, вытаскивая из карманов зевак кошельки, часы и всё, что попадётся».

Но были и те, кто работал с размахом. В 1870-х действовала известная банда «Клуб червонных валетов». Примечательна она была и тем, что состояла преимущественно из аристократов и «золотой молодежи». Лидером группы был сын артиллерийского генерала по фамилии Шпейер, его правой рукой стал сын тайного советника Давидовский. Начинали они с различных подлогов, а также подпаивали купцов и уговаривали их разными способами подписывать векселя. Они отправляли и страховали на крупные суммы заведомо не существующие грузы, а потом требовали плату за якобы похищенные товары. Эта же банда организовала производство фальшивых денег в Бутырской тюрьме. В деле фигурировало 48 участников, из которых 19 были оправданы. Шпейер сбежал, и больше о нём не слышали. Остальные мошенники получили от несколько месяцев до нескольких лет тюрьмы. Некоторые часть срока уже отсидели, пока тянулся сам процесс, с 1875 до 1877 года. Среди отпущенных была и знаменитая «Сонька-Золотая ручка». Её и позже неоднократно пытались привлекать к суду. Один раз она отделалась ссылкой, в другой при большой сумме похищенного всего тремя годами каторги, откуда благополучно сбежала.

Крупной аферой прославился А. Г. Политковский. Он в 1830-х был назначен директором Канцелярии «Комитета раненых» Военного министерства и на своём посту сумел с помощью подложных документов выписать фиктивные пенсии и пособия для ветеранов войны 1812 года. Ещё лучше дела у чиновника Политковского пошли, когда его покровитель А. И. Чернышев стал главой военного министерства. Ещё одним покровителем мошенника считался глава политического сыска генерал Л. В. Дубельт. После отставки Чернышева возникли вопросы и к Политковскому. Перед началом широкомасштабной проверки проворовавшийся чиновник неожиданно умер.

И. Г. Рыков прославился созданием крупнейшей финансовой пирамиды. В 1868 году банковский служащий Рыков из города Скопин обнаружил недостачу в 54 000 рублей. Чтобы скрыть её, были подделаны документы. Когда подлог удался, банк затеял новую аферу и предложил вкладчикам 7 % годовых, тогда как другие банки предлагали всего 3 %. Деньги потекли рекой и выводились руководством банка и самим Рыковым с помощью мошеннических схем, фальшивых векселей. Тревогу забили бывшие гласные (депутаты) скопинской городской думы Леонов, Попов и Ряузов. Но внимание на их претензии обратили только тогда, когда удалось поднять этот вопрос в прессе. Вкладчики попытались забрать свои деньги, но все счета уже были пусты. Крах банка спровоцировал волнения среди вкладчиков других финансовых организаций, которые понесли большие убытки. Параллельно Рыков провернул и другую аферу. В районе Скопина неожиданно нашли залежи угля, естественно, существовавшие только на бумаге. Для разработки месторождения создали «Акционерное Общество Скопинских угольных копей Московского бассейна», а акции пустили в продажу. Обман раскрылся, но дело удалось спустить на тормоза. На суде Рыков возмущался: «Мне говорят, что я чудовище, что я украл шесть миллионов. Но это грубая клевета. Клянусь вам, господа присяжные, я украл всего только один миллион, только один миллион!» Остальное из украденного лично им он потратил в том числе на взятки и подкупы. Большую часть оставшихся денег Рыков по официальной версии промотал. Общий ущерб составил по разным оценкам около 11 млн. рублей. По делу проходило 26 человек. Среди них городские головы, гласные думы, члены городской управы, члены правления банка. Рыкова осудили, а через несколько лет он тоже таинственно умер. А вот одесские купцы Гохманы прославились тем, что «всего лишь» продавали сокровища, якобы найденные на раскопках древнегреческого города Оливия под Очаковом. Они даже смогли продать в Лувр корону скифов, на самом деле изготовленную их земляком ювелиром Израилем Рухомовским. Привлечь к суду их так и не удалось. Одесса вообще славилась авантюристами.

Были и иные оригинальные схемы мошенничеств. Например, втершийся в доверие аферист мог предложить потенциальной жертве купить по выгодной цене золотой песок, якобы тайно вывезенный с сибирских приисков. При этом сам он напрямую предложение не делал, а как бы случайно рассказывал о своем знакомом. Тот, по легенде, контрабандой привез нелегально добытый золотой песок и хочет его сбыть как можно скорее, а потому готов уступить по минимальной цене, но зато сразу большой партией. Если жертва заглотила наживку, ей предлагали сделать небольшую контрольную закупку, чтобы можно было оценить качество товара, например, показав знакомому ювелиру. После этогожертва покупала остальное, но в итоге вместо золота в мешках оказывалась медь. Подобная схема мошенничества показана в романе «Петербургские трущобы» В. В. Крестовского, и она — отнюдь не выдумка автора. Другой вариант — предложение купить высококачественные фальшивые купюры или кредитные билеты, не отличимые от настоящих. Для начала покупатель приобретал на пробу, например, несколько купюр, чтобы попытаться расплатиться ими. На самом деле под видом фальшивых он получал настоящие деньги. Когда он убеждался, что их берут в магазинах, то покупал целую партию и в итоге оказывался обладателем чемоданчика со стопками нарезанной бумаги. Сценарии подобных сделок могли отличаться, то суть одна — ловкая подмена товара. Расчёт был на то, что жертва не станет обращаться в полицию. Маловероятно, что кто-то стал бы жаловаться на обман при покупке ворованного золота или фальшивых денег. Уже тогда существовали жулики, которые под видом наивных крестьян или рабочих предлагали купить у них якобы случайно найденные клады с редкими золотыми монетами или ценными артефактами.

Убийства. Легко ли отделался Раскольников?

Убийство во все времена считалось тяжким преступлением, и наказание было серьёзным, в том числе в Российской империи. Правда, не всегда и не для всех. Так что же ждало «убивцев»?

Соборное уложение 1649 года за умышленные убийства предусматривало смертную казнь. В начале 18 века был принят Воинский артикул, Морской устав и некоторые другие документы. Исходя из них, убийц обычно также должны были казнить. Убийства разделялись на умышленные, неосторожные, случайные. Случайные были уголовно не наказуемы. Умышленные делились на подвиды, и некоторые из них могли наказываться строже. Например, особо выделялись убийства родителей, детей, мужа. Отягчающим обстоятельством считалось, если убили по найму, на дуэли, в церкви, на государевом дворе, в присутствии государя, если убийца — военный, убивший по дороге к месту службы. За такое полагалось повешение, а иногда и колесование, что было совсем уж изуверской казнью. При Елизавете I на казни наложили мораторий, но пытки и физические наказания сохранились, так что убийца мог погибнуть и от них (да и не убийца тоже). Обычно ссылали на каторгу на различные сроки. Душегубов-помещиков не сажали практически никогда. Процесс над печально известной Салтычихой стал исключением.

В 1845 году приняли «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных». По нему виновных в убийстве родителей, родственников, начальников, беременных женщин, из корыстных побуждений, отравителей ссылали на каторгу на срок от 15 до 20 лет, а в некоторых случаях бессрочно. Остальных на срок от 12 до 20 лет. Убийц казнили, только если они совершали повторное убийство на каторге, или если преступление было против представителей власти. Ивана Каляева, убившего в 1905 году великого князя Сергея Александровича, повесили. Некого Никифорова повесили за убийство в Нижнем Новгороде начальника охранного отделения. Военных мог приговорить к казни военно-полевой суд. Раскольников, убивший из корыстных побуждений старуху-процентщицу и её беременную сестру, закономерно ожидал 20 лет каторги, а благодаря смягчающим обстоятельствам получил всего 8, и это было большой удачей. А вот «леди Макбет Мценского уезда», скорее всего, с каторги бы уже не вернулась, даже если бы не утонула, ведь её дело — уголовный «букет» из корыстных побуждений, отравления, убийства родственников и ребёнка. Наличие смягчающих обстоятельств влияло на приговор, поэтому ушлый адвокат мог быть очень полезен.

В 1866 году в России появились суды присяжных. И это стало «золотым веком» судебной защиты. Суды стали привлекать ещё больше внимания, а прения сторон превращались в настоящие шоу. Преступления широко освещались в прессе, люди пытались попасть на судебные заседания, словно в цирк или театр. Оправдательные приговоры присяжные выносили чаще, чем было до этого. К тому же это добавило фемиде «человечности» там, где раньше чисто по формальным признакам преступления точно проехали бы по обвиняемому катком правосудия. Всё чаще стала применяться формулировка «убийство в состоянии запальчивости и раздражения», как сейчас назвали бы состояние аффекта. Вот только наиболее известные оправдательные приговоры.

Дело князя Г. И. Грузинского, убившего любовника своей жены. Супруга завела любовные отношения с гувернёром неким Шмидтом. Когда князь узнал об измене, Шмидта уволил. Жена потребовала развода, переселилась с общими детьми в другое имение и наняла любовника в качестве управляющего. В некоторых источниках пишут, что это было её имение, но с учетом того, что до свадьбы она работала в обычном магазине, вряд ли у неё изначально были деньги на что-то своё. По утверждению защитника Ф. Н. Плевако, князь Грузинский застрелил Шмидта во время бытового конфликта, потому что ему не давали полноценно общаться с детьми, клеветали на него и всячески ему досаждали. Общественность была на стороне князя. Громким было дело Вадима Бутми де Кацмана, который застрелил своего кредитора Ойзера Диманта. Кацман задолжал огромную сумму и не смог выплатить, а Димант приехал в его имение и начал демонстративно там хозяйничать. Защитник доказал, что Димант намеренно разорил Кацмана, и тот не выдержал несправедливости. Некоторые, правда, считали, что оправданию поспособствовало влияние аристократической семьи убийцы.

Громким вышло дело об убийстве в Мултане. Резонансным происшествие в общем-то местного значения стало в том числе из-за того, что расследование велось с вопиющими нарушениями и бездарной фальсификацией улик, а также щекотливого национального вопроса. В 1892 году лесной тропинке 12-летняя Марфа Головизнина нашла обезглавленный труп крестьянина Конана Матюнина, собиравшего подаяния. В убийство попытались обвинить жителей удмуртского села Малый Мултан, которые якобы совершили жертвоприношение из-за неурожая. Следствие длилось 29 месяцев, и первый суд оправдал 3 из 10 подозреваемых удмуртов-вотяков, а остальных приговорил к каторге. Защитник мултанцев адвокат Дрягин сумел добиться повторного суда, и приговор снова был не в пользу обвиняемых. С третьей попытки подследственным удалось отстоять свое доброе имя. Убийство так и числилось нераскрытым. Позже, по слухам, один из убийц перед смертью признался в преступлении. По наиболее распространенной версии несчастного Конана убили крестьяне из другого села, то ли чтобы опорочить доброе имя соседей ли из-за конфликтов на национальной почве, то ли из желания таким образам прибрать к рукам их земли.

Известным и во всех смыслах театральным получилось дело Корнета Бартенёва, убившего в 1890-м году актрису Марию Висновскую. Артистка Варшавского театра была красива, талантлива, любима публикой, имела массу поклонников. Вот только поклонники эти её не радовали, потому что, оказывая ей назойливые знаки внимания, цели имели самые прозаичные. Как говорил на суде защитник корнета Ф. Н. Плевако, «В нашем обществе, вообще не умеющем уважать женщины, не умеют отличить женщины от актрисы. Наше общество требует, чтобы артистка служила ему не на сцене, но и за кулисами. Оно, не давая ей отдыха, преследует её и дома. Она жаловалась с горечью на тех молодых людей, которые аплодируют ей на сцене и считают, что за это они получают право вторгаться в её будуар, чтобы надругаться над ней, которые видят, что только в этом заключается вся суть и цель жизни артистки». Такое отношение к девушкам из творческой среды было в то время обычным делом, а актрисы, певицы, танцовщицы очень часто становились содержанками. Для их покровителей это было таким же показателем успеха, как дорогой экипаж, крупные ставки и траты на иные дорогостоящие безделицы. Жениться на 28-леней красавице никто не стремился. Некоторые обвиняли Марию в излишнем кокетстве, сводившем с ума мужчин, некоторые наоборот, утверждали, что назойливое внимание мужчин сводило с ума её, а ей хотелось простого женского счастья. В итоге все романы заканчивались горькими разочарованиями. На их фоне робкие ухаживания корнета Бартенёва выглядели весьма искренними. Завязавшиеся отношения привели к предложению руки и сердца. Осталось только получить благословение папеньки, но тот был категорически против. Позже выяснилось, что папенька вообще был не в курсе, а сын с ним и не разговаривал о свадьбе. Мотивировал корнет это тем, что и так понимал, что согласия не получит, а роман с ним репутацию артистке не испортит и даже наоборот только назойливых поклонников отпугнёт. Вот только Марию такой подход не устроил. Однако, когда она решила уйти, поклонник пообещал застрелиться. Начался мучительный роман, отравленный бурной ревностью кавалера и не менее бурными скандалами дамы, обманутой в своих надеждах. Она и раньше считалась женщиной эмоциональной и даже экзальтированной, а теперь то говорила о том, что хотела бы уйти из жизни сама, то, что боялась, как бы корнет не покончил жизнь самоубийством, то, что решила уехать выступать в Лондон, чтобы прекратить эти мучительные отношения. Но перед предполагаемым отъездом артистка назначила корнету любовное свидание и пожелала продолжить прощание и на следующий день. А далее версии разнились. По утверждениям защитника Плевако, артистка хотела уйти театрально, потому что жизнь стала ей в тягость, и предложила двойное самоубийство. Корнет умом не отличался, принял предложение всерьёз и ей помог из сострадания, а сам себя не убил, потому что был не в себе. На это могло указывать то, что она принесла с собой револьвер и яд, странный набор для романтического свидания. По более прозаичной версии любовницу Бартенёв убил из ревности во время очередной бурной сцены. Как бы то ни было, сначала убийца получил 8 лет, затем наказание заменили разжалованием в рядовые.

Самым обсуждаемым убийством в дореволюционной криминальной хронике 20 века, пожалуй, стало происшествие в дорогом московском ресторане в 1911 году. Некий Василий Прасолов на почве личных неприязненных отношений застрелил свою бывшую жену. Бытовая вроде бы история обросла подробностями, вызвавшими бурные дискуссии на тему этики, верности и современных супружеских отношений. Василий пришёл в ресторан поужинать с друзьями, занял столик в саду. Неожиданно за соседнем столиком он увидел свою бывшую супругу в компании её сестры и ещё двух мужчин. Василий подошёл к ней и попросил покинуть заведение, а когда та отказалась, несколько раз выстрелил в неё из револьвера. Процесс растянулся на 2 года и оброс самыми горячими подробностями. Пара познакомилась в 1904 году, когда оба ещё учились в гимназиях, вскоре после свадьбы родилась дочь. Поспешный брак оказался неудачным. Муж и жена начали друг другу изменять. Они то мирились, то ссорились, но развод не оформляли. Жена обвиняла мужа в однополых связях (бездоказательное обвинение в уголовном преступлении), а также в нежелании дать развод без «отступных» в 50 000 рублей. Муж обвинял её в неверности, а также в том, что она сама требовала у него 3000 рублей алиментов на дочь ежегодно. Когда дочь умерла, пара окончательно рассталась, и каждый жил своей жизнью. В роковой вечер госпожа Прасолова пришла в ресторан предположительно с одним из состоятельных любовников, к которому муж личных претензий не имел. Процесс был громкий из-за пикантных подробностей, к тому же его хотели сделать показательным. Этаким примером того, как развратились современные нравы, пошатнулся институт брака, и к каким тяжким последствиям это приводит. В итоге была явно дана установка вынести обвинительный приговор, но присяжные Прасолова оправдали. Дело передали на рассмотрение в другой регион, и там суд тоже обвиняемого оправдал.

Дело Прасолова оказалось настолько резонансным, что о нем спустя много лет упоминал в мемуарах А. М. Романов. Великий князь отмечал, что в последний предвоенный год большинство людей интересовались скандалами и преступлениями, а не возможной войной. «Остальные триста мирных дней были заполнены карточной и биржевой игрой, сенсационными процессами и распространившейся эпидемией самоубийств. <…> Однажды в пять часов утра, когда бесконечная зимняя ночь смотрелась в высокие, покрытые изморозью венецианские окна, молодой человек пересёк пьяной походкой блестящий паркет московского Яра и остановился пред столиком, который занимала одна красивая дама с несколькими почетными господами.

— Послушай, — кричал молодой человек, прислонившись к колоннаде: — я этого не позволю. Я не желаю, чтобы ты была в таком месте в такое время.

Дама насмешливо улыбнулась. Вот уже восемь месяцев прошло с тех пор, как они развелись. Она не хотела слушать его приказаний.

— Ах так, — сказал более спокойно молодой человек: и вслед за тем выстрелил в свою бывшую жену шесть раз.

Начался знаменитый прасоловский процесс. Присяжные заседатели оправдали Прасолова: им очень понравилось изречение Гёте, приведённое защитой: Я никогда ещё не слыхал ни об одном убийстве, как бы оно ужасно не было, которое не мог бы совершить сам. Гражданский истец принёс апелляцию и просил перенести слушание дела в другой судебный округ.

— Московское общество, — писал гражданский истец в своей кассационной жалобе: — пало так низко, что более уже не отдаёт себе отчета в цене человеческой жизни. Поэтому я прошу перенести вторичное рассмотрение дела в какой-нибудь другой судебный округ.

Вторичное рассмотрение дела имело место в небольшом провинциальном городке на северо-востоке России. Суд продолжался почти месяц, и Прасолов был снова оправдан. На этот раз гражданский истец грозил организовать паломничество на могилу Прасоловой, чтобы сказать ей, что Россия отказывается защищать оскорблённую честь женщины. Если бы не началась война, то русскому народу были бы ещё раз преподнесены тошнотворные подробности прасоловского дела, и словоохотливые свидетели в третий раз повторили бы свои невероятные описания оргий, происходивших в среде московских миллионеров. Самые отталкивающие разновидности порока преподносились присяжным заседателям и распространялись газетами в назидание русской молодежи. <…> Петербург не хотел отстать от Москвы и, ещё во время прасоловского процесса двое представителей золотой петербургской молодежи Долматов и Гейсмар убили и ограбили артистку Тиме. Арестованные полицией, они во всём сознались и объяснили мотивы преступления. Накануне убийства они пригласили своих друзей к ужину в дорогой ресторан. Им были нужны деньги. Они обратились к своим родителям за помощью, но получили отказ. Они знали, что у артистки имеются ценные вещи. И вот они отправились к ней на квартиру, вооружившись кухонными ножами.

— Истинный джентльмен, — писал по этому поводу в газетах один иронический репортёр — должен уметь выполнить свои светские обязанности любой ценой.

Среди криминальных сенсаций, отравлявших эту и без того истерическую атмосферу, заслуживает ещё упоминания дело Гилевича, которое в 1909 году поставило петербургский судебный мир в тупик пред неслыханной изворотливостью и жестокостью хладнокровного убийцы. В номерах дешёвой гостиницы в Лештуковом переулке было обнаружено мёртвое тело с обезображенным до неузнаваемости лицом. Документы, найденные при убитом, говорили о том, что жертва — довольно обеспеченный инженер Гилевич. Однако, документы эти лежали слишком на виду, чтобы удовлетворить бывалых сыщиков. Но брат убитого рассеял все сомнения. Он узнал своего брата по родимому пятну на правом плече. После этого он предъявил четырём страховым обществам полисы на получение страховых премий: убитый был застрахован на общую сумму в 300 тысяч рублей в различных страховых обществах. Однако, следственные власти очень скоро установили, что убитый — совсем не Гилевич, a одинокий и бездомный студент, прибывший в Петербург из провинции, чтобы учиться, и явившийся к Гилевичу на его публикацию. <…> Между тем преступники, получив часть страховых премий, перестали соблюдать осторожность. Гилевичу старшему надоело прятаться в Париже, и он решил посетить Монте-Карло. Но счастье отвернулось от него. Он проиграл крупную сумму и послал своему брату в Петербург телеграмму с просьбой выслать ему 5000 рублей. Чиновник, читавший внимательно телеграммы, сообщил властям, что кто-то хочет получить в Монте-Карло от брата убитого Гилевича крупную сумму денег. В Парижскую полицию была послана серия фотографий Гилевича и точное его описание. Гилевич был арестован. Однако, во время ареста, ему удалось обмануть бдительность агентов, и преступник отравился ядом, который всегда носил в кармане. Будущий историк мировой войны имел бы полное основание подробнее остановиться в своем исследовании на той роли, которую криминальные сенсации занимали в умах общества всех стран накануне войны».

Преступления на сексуальной почве

Преступления на сексуальной почве отличались от остальных противозаконных деяний в том числе тем, что из-за них юристы постоянно вели споры и не могли прийти к единому мнению, что именно считать преступлением и какие должны быть доказательства. Были предусмотрены наказания за однополые связи среди мужчин, сводничество, изнасилование и многое другое, однако до суда такие дела доходили редко. Примечательно, что преступлением считалось соблазнение невинной девушки при помощи обещания жениться.

При Петре I сначала использовалось Соборное уложение 1649 года, в котором не было указано наказание именно за изнасилование, но теоретически такая ситуация могла подпадать под пункты, сопряжённые с насилием как таковым. «А будет такое наругательство над кем учинит чей-нибудь человек, и того человека пытать, по чьему научению он такое наругательство учинил <…> А будет чей нибуди человек такое наругательство над кем учинит собою, а ни по чьему научению, и таких людей пытав, казнити смертию». В качестве ещё одного преступления упоминается внебрачная связь. «А будет кто мужескаго полу, или женского, забыв страх божий и християнскии закон, учнут делати свады жонками и девками на блудное дело, а сыщется про то допряма, и им за такое беззаконное и скверное дело учинити жестокое наказание, бити кнутом».

Более подробно подобные преступления и наказания были описаны в 18 веке. В артикуле 1715 года выделена глава о «Содомском грехе, о насилии и блуде». За изнасилование предполагалась пожизненная каторга или смертная казнь, но для обвинения нужны были доказательства, например, показания свидетелей о том, что потерпевшая сопротивлялась, звала на помощь, или «ежели у женщины или у насильника, или у них обоих, найдется, что платье от обороны разодрано. Или у единаго, или у другаго, или синевы или кровавые знаки найдутся». Претензии принимались только в случае заявления сразу после преступления, «а ежели несколько времяни о том умолчит, и того часу жалобы не принесёт, но умолчит единый день или более потом, то весьма повидимому видно будет, что и она к тому охоту имела». В итоге признанного виновным чаще всего казнили, иногда отправляли на каторгу. Если потерпевшая была «блудницей», наказание должно быть мягче, чем в случае с «честной женой, вдовой или девицей». «Ежели холостый человек пребудет с девкою, и она от него родит, то оный для содержания матери и младенца, по состоянию его, и платы нечто имеет дать, и сверх того тюрмою и церковным покаянием имеет быть наказан, разве что он потом на ней женитца, и возьмёт её за сущую жену, и в таком случае их не штрафовать». Если обвиняемый отрицает факт обещания жениться, и нет свидетелей, он должен был дать показания под присягой. Эта же глава устава утверждает смертную казнь за содомский грех, инцест, велит «жестоко на теле наказывать» за скотоложество, а также запрещает супружеские измены и распевание «блядских песен» (за последнее четких наказаний не прописано, и всё было на усмотрение судьи). Если преступление было совершено крепостными крестьянами, дальнейшая кара зависела от решения барина.

Отдельная мрачная история — период крепостничества. Добровольно-принудительные отношения с помещиком не были редкостью. Мрачной славой пользовался генерал Л. Д. Измайлов, против которого проводилось расследование. В 1802 году Александр I писал тульскому гражданскому губернатору Иванову: «До сведения моего дошло, что отставной генерал-майор Лев Измайлов<…> ведя распутную и всем порокам отверзтую жизнь, приносит любострастию своему самые постыдные и для крестьян утеснительные жертвы. Я поручаю вам о справедливости сих слухов разведать, без огласки, и мне с достоверностью донести». Слухи подтвердились, но дело дошло до суда только в 1830 (!) году и кончилось для генерала тем, что над его имением была назначена опека. Для окружающих не было секретом, что у помещика-самодура есть гарем из совсем юных девушек. Биограф Измайлова С. Т. Славутинский писал: «И днем и ночью все они были на замке. В окна их комнат были вставлены решётки. Несчастные эти девушки выпускались из этого своего терема или, лучше сказать, из постоянной своей тюрьмы только для недолговременной прогулки в барском саду или же для поездки в наглухо закрытых фургонах в баню. С самыми близкими родными, не только что с братьями и сёстрами, но даже и с родителями, не дозволялось им иметь свиданий. Бывали случаи, что дворовые люди, проходившие мимо их окон и поклонившиеся им издали, наказывались за это жестоко. Многие из этих девушек, — их было всего тридцать, число же это, как постоянный комплект, никогда не изменялось, хотя лица, его составлявшие, переменялись весьма часто, — поступали в барский дом с самого малолетства, надо думать, потому, что обещали быть в своё время красавицами. Почти все они на шестнадцатом году и даже раньше попадали в барские наложницы — всегда исподневольно, а нередко и посредством насилия». Были и более шокирующие подробности. «Из показаний оказывается, что генерал Измайлов был тоже гостеприимен по-своему: к гостям его всегда водили на ночь девушек, а для гостей значительных или же в первый ещё раз приехавших выбирались невинные, хоть бы они были только лет двенадцати от роду <…> Так, солдатка Мавра Феофанова рассказывает, что на тринадцатом году своей жизни она была взята насильно из дома отца своего, крестьянина, и её растлил гость Измайлова, Степан Фёдорович Козлов. Она вырвалась было от этого помещика, но её поймали и по приказанию барина жестоко избили палкою». К моменту приговора Измайлов был уже серьезно болен, поэтому гарем ему уже был и так не нужен.

В 1845 году было принято «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», в котором о преступлениях на сексуальной почве говорилось подробнее. В Уложении они были уже разнесены по разным разделам, например, «О преступлениях против общественной нравственности и нарушении ограждающих оную постановлений», «О преступлениях и проступках против общественного благоустройства и благочиния», «О преступлениях против жизни, свободы и чести частного лица», «Об оскорблении чести», «О преступлениях против союза брачного», «О преступлениях против союза родственного». Из-за подобного разброса часто возникали споры, к какому именно разделу отнести правонарушение, и многое зависело от позиции судьи и ловкости адвоката. К «брачным» преступлениям могли относиться случаи прелюбодеяний, многоженство/ многомужество, насильственные браки. К «внебрачным» можно было отнести обольщение (умышленное вовлечение девушки в интимную связь путем обещания жениться), кровосмешение, мужеложество, скотоложество, сводничество (умышленное оказание содействия добровольному любодеянию), растление, изнасилование. Тяжесть наказания зависела от возраста потерпевшей (до 21 года она считалась несовершеннолетней, младше 18 лет — в некоторых случаях малолетней, если жертва была младше 14 лет — наказание строже, до 10 лет — тем более). Преступлением считалось растление, то есть вступление в интимную связь с девственницей, «по употреблению во зло её невинности и неведения». Под неведением подразумевалось, что жертва не знала сути интимных отношений и была склонена к ним обманом. Дети до 10 лет считались «неведающими» по умолчанию, до 14 лет обычно тоже. Но если найдутся свидетельства (а за деньги находились), что жертва уже имела интимные отношения, то наказания за интим с лицом до 14 лет без применения насилия не предполагалось. Отягчающим обстоятельством считалось, если насильник — родитель или опекун, или если жертва — замужняя женщина. То есть если злоумышленник соблазнил невинную соседскую девочку 16 лет, то его бы наказали, а если бы пришёл в бедный район и снял малолетнюю проститутку, то нет.

Отдельно было выделено понятие «обольщение». Преступником мог стать мужчина, склонивший невинную девушку к интиму обещанием жениться на ней. Для обвинительного приговора обещание нужно было дать публично или, как минимум, при вызывающих доверие свидетелях. Если мужчина не женился в силу непредвиденных обстоятельств, например, отправки на войну или болезни, то виновным он не считался. Также было понятие «соблазнение и обесчещение», под которым подразумевалось склонение к интиму целомудренной барышни старше 14 лет, но младше 21 года, если преступник — человек, состоявший с ней в близких отношениях, например, педагог, опекун, слуга. Если виновный родственник — речь шла о кровосмешении, «преступлении против союза родственного». При этом изнасилование собственной жены преступлением не считалось, и судить могли только за нанесенные ей сопутствующих травм. В итоге из-за подобной казуистики не всегда было понятно, по какой именно статье судить обвиняемого. К тому же сбор доказательств был делом не простым. Сами жертвы часто не обращались в суд, опасаясь огласки. Жертв насилия смущала необходимость проходить медицинский осмотр, в том числе потому, что эксперты тоже были мужчинами. А главное, было немало людей, которые осуждали самих жертв, да и суды присяжных выносили оправдательный вердикт по подобным делам чаще, чем в случае с убийствами или кражами. Особенно характерно это было для крестьянской среды. Часто суд склонял жертв к досудебному примирению, и в этом случае преступник отделывался не такой уж большой денежной компенсацией. Так в книге «Жизнь Ивана» О. П. Тянь-Шанской приводится шокирующий пример, когда сторож сада, изнасиловавший 13-летнюю девочку, отделался уплатой 3 рублей в пользу её матери. Если примирения не произошло, и вина была доказана, то преступника отправляли на 4–8 лет каторги, если жертва была младше 14 лет — до 12 лет. К концу 19 — началу 20 века число зарегистрированных преступлений значительно выросло. Вероятно, из-за более внимательного отношения к этим правонарушениям. Однако дальше пострадавшая часто жила с пятном на репутации. Незамужняя девушка имела проблемы с поиском жениха.

Характерный эпизод есть в «Преступлении и наказании», когда Свидригайлов заманивает Дуню в пустую квартиру.

«— А! Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против неё на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.

— Вы сказали сейчас “насилие”, Авдотья Романовна. Если насилие, то сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет; до Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я по крайней мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего брата? Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна».

В 1902 году послушница провинциального Боголюбовского женского монастыря Агофоника Горожанкина подала жалобу на имя товарища прокурора Пермской губернии по Красноуфимскому уезду, в которой просила привлечь к ответственности настоятеля Зосиму за растление и изнасилование двух её дочерей, насельниц этой же обители 13 и 15 лет от роду. Она утверждала, что сей почитаемый многими старец превратил монастырь в гнездо разврата и личный гарем. Так началось громкое дело, о котором заговорила вся страна. Одни клеймили позором развратника, другие считали его мучеником и жертвой клеветы. В 1905 году при закрытых дверях суд присяжных вынес обвинительный приговор. Однако и после приговора многие не верили в виновность, у Зосимы сохранилось много почитателей, которые продолжали бороться за его освобождение, а после смерти — реабилитацию. Судили архимандрита по статье 1523 «Уложения о наказаниях» — растление девицы, не достигшей 14-летнего возраста, не сопряженное с насилием. Подробное описание этой скандальной истории сделал М. Данковский в исследовании «Дело Зосимы». В 1905 году он лично встретился с осуждённым, но сама книга вышла только в 1923 году. «Сидя в тюрьме уже после суда, на котором были доказаны все его гнусные преступления, он всё же продолжал, как искусный ханжа и лицемер, изображать из себя «мученика», и находилось немало тёмных женщин, вереницей шедших к нему для “благословения”. Зато население тюрьмы презирало его единодушно, и администрации тюрьмы приходилось держать его подальше от других, т. к. уголовные с большим удовольствием учинили бы над ним любую каверзу. Характерно то, что после его осуждения на каторжные работы, тюремный поп и администрация тюрьмы позволяли ему молиться во время церковной службы не вместе с другими, а особо, в алтаре».

О самом Зосиме известно не так много, потому что сам он предпочитал многое не афишировать, дабы не развеивать ореол святости, а на все вопросы о происхождении отвечал уклончиво. Установлено, что он был внебрачным сыном еврейки из города Сосницы Черниговской губернии, и звали его Зальман Мордухович Рашин, однако вскоре крестили именем Дмитрий. Отец его был неизвестен, но ходили слухи, что он был лицом высокопоставленным. Рашин закончил Саратовское училище военного ведомства и непродолжительное время занимал мелкие должности, а затем в 1870 году неожиданно постригся в монахи. Карьера Зосимы на духовном поприще развивалась быстро, хотя уже в её начале к нему не раз возникали претензии, преимущественно финансовые. То его с должности монастырского эконома сняли, то он книги из Иркутского архиерейского дома продал и архиерейский крест к рукам прибрал, то у самого Енисейского губернатора возникли вопросы к масштабному сбору пожертвований на строительство монастырей под Красноярском, сначала мужского, потом женского. Тогда же появились первые слухи о том, что нравы среди братьев и сестёр не всегда отличаются целомудрием. Началась проверка, которая кончилась тем, что был смещён жандармский полковник Банин, добросовестно подошедший к делу и выявивший множество подозрительных фактов, а Зосиму просто перевели в Пензенскую губернию. Но и там, судя по всему, он продолжил свою сомнительную деятельность, потому что его вскоре снова отстранили от управления женским монастырем и отправили сначала на Соловки «под строгий надзор». На Соловках он сеял смуту среди братьев и даже добился смещения руководства, но сам вакантное место занять не смог, хотя и пытался. Затем Зосима попал в Великий Устюг, где, согласно донесениям, постоянно отлучался из монастыря и исповедовал, преимущественно женщин, проповедовал и устраивал службы на дому. Зосиму перевели в Суздаль, где он неожиданно открыл в себе «дар» целителя и начал лечить паломников лампадным маслом, и вновь появились слухи, на этот раз о том, что «при лечении Зосима заставляет страдать женскую стыдливость, помазывая “маслицем из лампадки” самые сокровенные части женского тела». В итоге Зосиму переводили из монастыря в монастырь под «строгий надзор», но каждый раз его выручало умение находить влиятельных покровителей, интриговать против неугодных ему руководителей и выманивать деньги у доверчивых граждан. Так в 1895 году Зосима оказался в Пермской губернии, где уже на следующий год, как махинатор очередную финансовую пирамиду, решил основать новый монастырь, естественно, женский.

Из показаний диакона Удурминского: «Зосима окружил себя именно молодыми девицами. Они прислужничали ему днём и оставались дежурить в его квартире. На дежурства, за время моей службы, назначались девушки из молодых сестёр и приютанок только по выбору самого о. Зосимы. Для них имелась особая комната, находившаяся в непосредственной связи с другими комнатами архимандрита <…> Квартира архимандрита тогда помещалась на верхнем этаже полукаменного корпуса и состояла из шести комнат. На ночь дверь, ведущая из сеней в квартиру архимандрита, запиралась изнутри, а все окна квартиры обязательно завешивались ситцевыми занавесками». Были и другие свидетельства, например, о «специфическом» лечении Зосимой женских болезней. Послушница монастыря 63-летняя Дарья Плотникова первая забила тревогу и писала жалобы на имя Пермского епископа Иоана, в которых сообщала об увиденных ею непотребствах, беременностях монахинь, подпольных абортах, изнасилованиях и даже таинственных смертях некоторых молодых и ранее здоровых монахинь и насельниц. Иоан, в отличие от недавно почившего предшественника, был консервативен и с Зосимой дружбы не водил, проверку провел, но в итоге архимандрита просто вновь перевели, на этот раз в Почаевскую лавру. Однако затушить скандал не удалось. После жалобы Горожанкиной началось следствие, которое велось с явными нарушениями и под грубым давлением Святейшего Синода, многие ранее выявленные потерпевшие стали отказываться от своих претензий, а про «упорствовавших» распускались порочащие их слухи. По-настоящему за дело взялся только следователь Окружного суда по важнейшим делам Голишевский, кстати католик. В итоге основными свидетельницами обвинения стали Екатерина Кусакина, сёстры Горожанкины и Дарья Плотникова, но потерпевшими признали только Екатерину и Марфу, которые на момент растление были младше 14 лет. Зосиму приговорили к 11 годам каторги, однако на неё он так и не попал. Вначале ему выделили отдельную палату в тюремном лазарете, и жил он в ней по тюремным меркам с большим комфортом. Затем каторжные работы заменили на 16 лет тюрьмы. Из мест лишения свободы Зосима строчил жалобы и просьбы о помиловании. В 1911 году тюремное заключение заменили на пятилетние пребывание в Ковенском монастыре в Литовской губернии, где он и почил в 1912 году.

Профессиональные нищие

В. Г. Перов "Чаепитие в Мытищах" (1862)

Попрошайничество — мрачный и очень доходный бизнес, который существует, вероятно, примерно столько же, сколько и человечество. В Российской империи он не слишком отличался от современного, но имел и свои особенности. Роман «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова начинается со встречи Шуры Балаганова и Паниковского, которые одновременно попытались просить денег под видом детей лейтенанта Шмидта. Позже второй с грустью заметил, что он ещё до революции «работал» слепым и зарабатывал намного больше.

Официально до революции попрошайничество было запрещено почти во всех местах за исключением папертей у церквей. Правда, боролись стражи правопорядка с ним не так уж активно по тем же причинам, что и сейчас. Кому-то всё равно было, кто-то имел свой финансовый интерес. Нищих иногда доставляли в участок и могли отправить в работный дом, но это случалось редко. Иногда пойманных за попрошайничество высылали из Москвы и Петербурга, обычно либо по место предыдущего пребывания, либо по договорённости в другие города. После этого им было запрещено возвращаться назад в столицы на срок до трех лет. Но, как не трудно догадаться, большинство возвращалось и жило нелегально. Много попрошаек было на ярмарках и рынках. Но работать в бойких местах могли только профессионалы, особенно возле церквей, которые считались самыми хлебными местами. К новичкам подходили и доходчиво объясняли, место занято, хочешь работать — иди в «артель», которая была при каждой такой точке.

У артели был староста, которому нужно было платить взнос. В зависимости от места цена варьировалась. Иногда доходы попрошаек сливали в общий котел и делили гонорары позже. Но чаще после уплаты «дани» весь заработок шёл в карман нищего. Новый попрошайка мог даже «курс молодого бойца» пройти под руководством старшего товарища. Территорию фактически продавали артелям те, кто официально за неё отвечал. У религиозных объектов — служители культа, у кладбищ — смотрители, на ярмарках — организаторы, ответственные за них сотрудники полиции. Бойкое и прибыльное место могло стоить больше 100 рублей в год.

Один из самых распространённых «жанров» — инвалиды. Были и реально люди с физическими проблемами, которых вначале на паперть привела нужда. Иногда инвалидов покупали у родственников, например, в поездках по деревням. После войн появлялись покалеченные вояки, как реальные, так и ряженные. Были умельцы симулировать хвори и даже виртуозно выворачивать конечности, чтобы казаться одноногими или однорукими. Легче всего было изображать слепых или глухонемых. Подобных персонажей в Киеве начала 20 века вспоминает артист А. Н. Вертинский: «Половина этих слепцов была, конечно, симулянтами. Страшные, распухшие от волчанки и экземы калеки с вывороченными руками и ногами, нищие, покрытые язвами, безносые гнусящие сифилитики, алкоголики, бродяги, карманники — всё копошилось на этом гноище, вопило, пело, стонало, молилось, стараясь обратить на себя внимание. У них были свои законы, своя этика и свои порядки. Лучшие места, поближе к воротам, занимали “премьеры”, “первачи”. Некоторые из них были далеко не бедны, имели даже собственные дома где‑нибудь на Шулявке или Соломенке. Сидя тут по десять — двадцать лет, они накапливали себе небольшие состояния и обзаводились семьями, а на всё это смотрели как на службу. Начинали они обычно с мольбы о помощи: “Господа милосердные! Господа благодетели Божии! Трудовники Божии! Народы Христовы! Та подайте за упокой ваших родителей на поминание! Дайте, не минайте! Не минёт вас Бог, киевский острог, арестантские роты, каторжны работы”, — неожиданно скороговоркой издевались они. И добрые люди давали, не вслушиваясь в слова». Другой колоритный киевский персонаж того времени — некий спившийся поэт Пучков, продававший прохожим сборники своих бездарных стихов, а деньги тут же пропивавший.

Хорошо подавали «идиотам» — людям с явной умственной отсталостью (а чаще выдающими себя за таковых). «Мадонны с младенцами» — особый жанр. Хорошо, если в руках женщины была просто кукла, но часто малышей для «реквизита» воровали или покупали у нерадивых матерей, а затем умышленно доводили до плачевного состояния, появления от грязи и болезней язв и раздражений на коже. Были случаи, когда негодяи намеренно калечили детей, а чтобы сидели смирно, давали им алкоголь. Помер — нового купили.

Просили на погребение родственников, лечение домочадцев, дорогу домой. Был класс «благородных» попрошаек. Они подходили к хорошо одетым людям и, как Киса Воробьянинов в «12 Стульях», лопотали что-нибудь жалостливо по-французски или рассказывали грустные истории. То есть упор делался не на то, что человек больной, немощный, не может работать, а наоборот нормальный, ещё не потерянный для общества, просто попавший в беду. Были «сочинители». Они рассылали письма успешным знакомым из прошлой жизни с красочными рассказами о своём бедственном положении и просили помочь. Через несколько дней обходили адреса и собирали пожертвования.

Селились нищие часто компактно. Выбирали дешёвый доходный дом или иное здание. Свою штаб-квартиру в Москве попрошайки обычно называли «крепость» (самая известная — Шиповская), в Петербурге — «лавра» (самая известная — Вяземская, комплекс из 13 дешёвых доходных домов, образовавших самый жуткий трущобный квартал города). Ещё одна лавра — Пироговская возле Александровского рынка. Вяземская была более известной, потому что много раз упоминалась в литературе, в том числе у Достоевского и Крестовского, стала символом нищеты. Но там всё же обитали не только маргиналы. Основной контингент — просто городская беднота и приехавшие на заработки крестьяне. Многие хоть где-то, но работали. Пироговская лавра была именно штаб-квартирой профессиональных нищих, которые оккупировали все крупные соборы столицы, включая Казанский и Исакиевский. В качестве работы кроме попрошайничества там допускалась только подработка «горюнами». То есть людьми, помогающими на похоронах нести гроб и похоронные принадлежности и т. д. И этим занималось меньшинство, имеющее хоть какую-то приличную одежду и не до конца пропитой вид.

В книге Н. И. Свешникова «Воспоминания пропащего человека» рассказывается в том числе и об обитателях печально известной Вяземской лавры. Например, бывший солдат Собакин, который благодаря искусной симуляции болезней досрочно комиссовался и даже выхлопотал пособие по инвалидности. «В то время только что кончилась турецкая война, и помощь пострадавшим воинам сыпалась со всех сторон. Собакин, прикидываясь, смотря по обстоятельствам, где параличным, где хромым, где раненым, для чего надевал чужую кавалерию, являлся во все попечительства, благотворительные учреждения, придворные канцелярии, к лицам высокопоставленным и к частным благотворителям и всюду получал вспомоществование. Кроме того, он, как числящийся неизлечимо больным, выхлопотал себе ежемесячное трехрублёвое пособие, которое получал каждую треть года. Едва ли можно было найти ещё другого такого человека, который сумел бы так искусно притворяться и обманывать самый опытный глаз, но если б и нашёлся, то у редкого хватило бы силы и терпения так долго выдерживать напущенную на себя болезнь или юродство. Собакин иногда падал на землю, бился, трясся, начинал тяжело вздыхать и стонать до того, что у него выступал пот, или, прикинувшись слепым, уставлял на какой-нибудь предмет свои оловянные глаза и стоял сколько угодно времени не сморгнув. Он так ловко умел вводить в обман, что доктора не раз, признавая его больным, выдавали ему и очки, и костыли, и всякие лекарства. Собакин в трезвом виде был тих и робок: его на квартире почти не было слышно, и он редко ходил со двора. Если ему не удавалось выпить, то он частенько ел один хлеб с водою, а не шёл просить; но как только выпьет стакана два-три водки, то готов идти куда угодно. Иногда он брал кого-нибудь в провожатые и ходил под видом слепого по рынкам, магазинам и к разным лицам, известным своею добротою, а иногда вооружался костылями и двигался волоча ноги. Но как только, настреляв, подходит к воротам Вяземского дома, то бросал костыли и с песнями, криком и отборною бранью, тряся над головою набранным им подаянием, плясал и скакал по двору».

Ещё одну соседку Свешников описывал так. «Сколько лет Пробке, никто не знал, да она сама этого не знала. Ей можно было дать и сорок, и шестьдесят лет, потому что лицо её настолько было обезображено, что даже самое время отказалось сделать на нём какой-либо отпечаток. Пробка помнила только, что когда-то она была солдатскою дочерью и затем, давным-давно, уже приписана мещанкою в Шлиссельбурге. Пробка пала ещё в ранней молодости и долго находилась в известном тогда на Сенной “Малиннике”, а когда поустарела, то хозяйка выгнала её, и она скиталась в Таировом переулке, в котором существовали заведения ещё грязнее, чем в “Малиннике”. Наконец она стала уже негодна и для этих заведений. И вот она перешла в Вяземский дом. Дни она стояла, как и теперь ещё стоят подобные ей женщины, — в кабаке; но её и здесь уже стали обегать. Тогда она завела себе любовника, безногого георгиевского кавалера, который заставил её добывать ему деньги на пропой. С тех пор Пробка начала “стрелять”, но она не заходила дальше Сенной. Её благотворители были исключительно сенновские торговцы-мясники, рыбаки, зеленщики, селёдочники и другие. Пока был жив её кавалер, он из своего пенсиона платил по третям за квартиру за себя и за неё, а она обязана была приносить ему каждый день торбу хлеба, говядины для щей и шесть гривен денег. Когда ей случалось не принести положенной контрибуции, он её бил немилосердно и таким образом выбил ей левый глаз, все зубы и переломил переносье. А сколько доставалось её бокам, спине и т. п. — нечего и говорить: я думаю, ни одна ломовая лошадь под кнутом пьяного извозчика не вынесла того, что выпало на долю Пробки. Но она оставалась жива; от неё как будто отскакивали побои, и, вероятно, поэтому она и получила название Пробки». Бывшие жрицы любви, окончательно потерявшие товарный вид даже для маргиналов, часто пополняли ряды попрошаек. Они охотно демонстрировали сквозь лохмотья язвы и иные последствия «профессиональных» заболеваний.

Популярен был жанр разных «божьих людей», странниц, святых старцев, провидцев. Они могли и на паперти стоять, и по «адресам» ходить. Подобные персонажи любили заглядывать в купеческие дома. В сборнике «Старый Петербург» М. И. Пыляева есть примеры таких «божьих людей», работавших в столичном Гостином дворе. «В числе разных пустосвяток, бродивших по Гостиному двору, обращала на себя внимание толстая баба лет сорока, называвшая себя “голубицей оливаной”. Носила эта голубица чёрный подрясник с широким ременным поясом; на голове у неё была иерейская скуфья, из-под которой торчали распущенные длинные волосы; в руках пучок восковых свечей и большая трость, которую она называла “жезлом иерусалимским”. На шее у неё были надеты чётки с большим крестом и образ, вырезанный на перламутре. Народ и извозчики звали её Макарьевной. Говорила она иносказательно; на купеческих свадьбах и поминках играла первую роль и садилась за стол с духовенством. Занималась она также лечением, обтирая купчих разными мазями в бане. Круг действий Макарьевны не ограничивался одним Петербургом. Она годами жила в Москве, посещала нижегородскую ярмарку, Киев и другие города. Макарьевна выдала свою дочь за квартального надзирателя, дав в приданое тысяч двадцать. Подчас она жила очень весело, любила под вечерок кататься на лихачах, выбирая который помоложе и подюжее».

Попрошайничеством занимались цыгане. Они тоже часто были «многостаночниками», параллельно занимались гаданиями или воровством. Колоритный пример приводит М. И. Пыляев в книге «Стародавние старички, пустосвятцы и юродцы». Отец Гавриил Афонский, он же цыган Гаврюша «был происхождением из молдаванских цыган, но про себя он рассказывал, что он был черногорский магометанин и перешёл в православие вследствие какого-то совершившегося с ним чуда <…> По словам его, демоны всё больше норовили совратить его блудною страстью и являлись к нему в виде нагих прелестниц и разных морских чудовищ, разных аспидов и василисков. Отец Гавриил во всём этом видел перст, указывающий ему один возврат на Афон; но так как туда дорога была дальняя и путь не дёшев, то усердные подачки на дорогу и сыпались ему за голенище от доброхотных дателей ежедневно. На пение же юниц и на танцы Иродиад он не взирал и затыкал свои уши воском, как хитроумный Улисс. Таким образом, набирая деньги и выходя чуть ли не десяток раз из Белокаменной, он набрал состояние в несколько тысяч рублей. Для временного пребывания в Москве один богатый его поклонник, купец, устроил ему в саду келью, где и проживал отец Гавриил. У купца этого, впрочем, в самое короткое время пустынник сумел вселить в семье такой раздор, что под конец был изгнан с позором. После этого слава его немного поколебалась, и он должен был идти в один скит близ Москвы, но и тут ему не жилось; и вот, спустя несколько лет, он появляется в Москве, заходя к старым знакомым с разными образками, сделанными из кости рыбы-единорога, с просвирками и слезками Богородицы».

Некоторые попрошайки ночевали в ночлежках, некоторые в «нехороших квартирах». Были «стрелки», которые хоть иногда пытались работать, брали подённую работу. Но в большинстве случаев «рядовые» нищенского фронта были опустившимися людьми, страдавшими алкоголизмом. Мошенничество помогало им поддерживать асоциальный образ жизни, но крупных сбережений они не имели.

О шулерах

И. А. Калганов "Карточные шулера" (конец 1870-х)

Сколько существуют азартные игры, столько и люди, играющие не по правилам. Когда появились карты в России, точно не известно, но в 1649 году их официально запретили, а при Петре I они снова стали разрешены. Примерно столько же существуют у нас и шулера, которые были довольно интересным явлением.

Примечательно, что недобросовестные игроки встречались и среди аристократов, офицеров, вполне уважаемых граждан. Возможно, потому что многие из них привыкли жить не по средствам и плодили большие долги. Известным шулером был Фёдор Толстой по кличке «Американец», хотя это была лишь малая часть его сомнительных похождений. Однажды А. С. Пушкин после очередной некрасивой выходки графа даже разразился эпиграммой:

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружён,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава Богу,

— Только что картёжный вор…

До этого они были если не друзьями, то приятелями. На это Фёдор Толстой ответил своей эпиграммой:

Сатиры нравственной язвительное жало

С пасквильной клеветой не сходствует нимало.

В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,

Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.

Примером ты рази, а не стихом пороки

И вспомни, милый друг, что у тебя есть щёки.

Дело шло к дуэли, но судьбе было угодно, чтобы Пушкин погиб позже и от пули печально известного Дантеса. Граф и не скрывал того, что он играет не по правилам, и у него были помощники.

Другой известный игрок и предполагаемый шулер Пушкинских времен — помещик польского происхождения Василий Огонь-Догановский. Среди шулеров и мошенников вообще было много выходцев из Польши. Данному деятелю солнце русской поэзии за один раз проиграло почти 25 000 рублей, огромные деньги по тем временам. Ловкий игрок считается прототипом Чекалинского в «Пиковой даме».

В Российской империи шулера обычно работали группами. Минимум вдвоём, где один — основной игрок, а второй на подхвате. Хотя, конечно, иногда встречались ассы-одиночки (или наоборот новички). В группу не редко входили и женщины, которые, флиртуя с потенциальными жертвами, отвлекали их в нужный момент, а также негласно собирали информацию, выступая наводчицами. Обмануть обычно пытались богатых приезжих. Во время игры шулера поначалу давали жертве выиграть и сами проигрывали друг другу крупные суммы, которые всё равно возвращались в общий котел. Это должно было создать иллюзию честной игры.

Многие из шулеров старались заводить как можно больше полезных знакомств, чтобы создать впечатление, что это солидный и уважаемый человек, появляться в компании известных людей. Если они не водили близкой дружбы с таковыми, старались завладеть хотя бы их визитными карточками. Такие карточки часто оставляли на входе визитёры, которые заходили в гости. Поэтому их наличие как бы ненароком намекало потенциальной жертве, что данного господина посещают важные персоны.

Были и свои суеверия. Например, давняя легенда гласила, что особенно удачна игра рядом с жилищем палача. Поэтому в Петербурге самый известный притон был устроен в доходных домах на Офицерской улице (сейчас улица Декабристов), из которых был виден Литовский замок (известная тюрьма, разрушенная в 1917 году). Однажды тайный советник проиграл в притоне огромные деньги, при этом казённые. На Офицерскую улицу нагрянула полиция и попыталась разобраться с этим безобразием, но встретила мощное сопротивление картёжников. Дело спустили на тормоза, а горожане стали иронично называть это место «le passage des Thermopyles» (в честь Фермопильского ущелья, которое мужественно защищали спартанцы). Притон отстояли, и люди продолжили проигрывать в нём деньги.

Шулера использовали разные методы. И ловкость рук при подмене карт, и крапленые карты, которые могли метить заранее. Подбрасывание подготовленной колоды становилось отдельной авантюрой. Иногда злоумышленники завозили карты в небольшие города, продавали там вместе с массой других товаров и ждали, пока партия разойдётся, а потом наведывались к купившим. Иногда тайно подменяли на месте, иногда незаметно метили карты при раздаче, например, беря их специально замасленными пальцами в нужных местах, незаметно царапали их ногтями или перстнями с острыми частями. Была и масса других приемов, которые были незаметны для глаза обычного человека, но эффективных для людей, оттачивавших мастерство годами. Могли незаметно положить на стол полированный предмет в качестве зеркала. Изобретали чудо-механизмы (хотя всё же механизмы у нас были не так популярны как на Западе).

Шулеров периодически ловили. В полицию не обращались, а устраивали самосуд на месте. Их били, потом с позором выгоняли и не имели с ними дел. Офицеров выпроваживали из армии. Свидригайлов в разговоре с Раскольниковым честно говорит, что раньше был шулером, и бывало, что его поколачивали, но охоту к нечестной игре не отбивали этим. В пьесе М. А. Булгакова «Кабала святош» есть эпизод, где король Людовик XIV ловит шулера. Он спрашивает, что ему с ним делать, а ему советуют ударить его подсвечником и обругать. Подсвечник был каноническим орудием правосудия для нечестных игроков. Но всё же шулерство было трудно доказуемо, а обвиненный теоретически мог вызвать обвиняющего на дуэль. Людей редко обвиняли без убедительных доказательств, а подозрения было не достаточно. Пока человека лично не поймали за руку, он оставался рукопожатен, и ему платили, даже догадываясь об обмане. Вронский в «Анне Карениной» рассуждал на этот счет так: «Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, — что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя никого, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений, и можно оскорблять и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны». То есть карточный долг даже потенциальному мошеннику из «благородий» по логике аристократов того времени был важнее, чем долг обычному человеку, на которого смотрели свысока. Мораль вообще бывала лицемерной.