Быт и нравы Российской империи

Человек и Церковь

Карл Бодри "Крестный ход у Благовещенского собора в Московском Кремле"

Каноническое православие

Основной религией Российской империи было православие, а православная церковь считалась государственной. Церковь была важнейшим институтом, который не только пёкся о нравственности и духовности, но и выполнял многие другие функции. Внося метрические данные о крещении, венчании, отпевании она фактически работала дореволюционным ЗАГСом. Разумеется, были истинно верующие люди, и те, кто религиозностью не отличался, но соблюдал все ритуалы как дань традиции или для поддержания образа порядочного человека. Были и атеисты, но последние не говорили о своих взглядах открыто. Так или иначе, регулярно иметь дело с церковью приходилось абсолютному большинству россиян.

Как и сейчас, духовенство делилось на чёрное (монашествующее) и белое, которое и занималось непосредственной работой с населением. «Личный состав» церковного прихода включал в себя священнослужителей и церковнослужителей. К первым относились священник (иерей) и дьякон. Они имели сан, а для его получения необходимо было закончить семинарию. Ко вторым относились псаломщик, в народе именуемый дьячком, пономарь, звонивший в колокола и читавший молитвы, а также просвирня, выпекавшая просфоры. Они не имели сана, и им было достаточно окончить духовное училище. Просвирней часто становилась жена или вдова кого-то из вышеперечисленных лиц. Обычно в храме был один священник — настоятель, но в крупных храмах их могло быть несколько. Иногда среди них был внештатный «ранний батюшка» (он служил утром), как правило, из числа пожилых священников, оставивших свое место службы, или уступивший первенство более молодому. Священник, отвечавший сразу за несколько приходов, назывался благочинным. Ещё одно немаловажное лицо — церковный староста, выбиравшийся из числа прихожан и не относившийся к духовному сословию. Он мог отвечать за хозяйственную деятельность, следить за приобретением всего необходимого для церковных нужд, организовать сбор пожертвований на ремонт здания церкви и т. д. Помимо прочего священникам приходилось выполнять поручения, не связанные с вопросами веры. Их могли попросить предоставить статистические данные о приходе или конкретном прихожанине, так как считалось, что местный батюшка лучше знает свою паству, чем чиновники. Батюшек привлекали к агитации, в том числе, чтобы убедить сельских жителей делать прививки от оспы.

Над иереями стоял архиерей, он же епископ. В отличие от батюшек, епископ должен был соблюдать обет безбрачия. Епископ подчинялся митрополиту. Патриаршество было упразднено ещё Петром I, и вместо него был учреждён Святейший Синод — «соборное, обладающее в русской православной церкви всеми видами высшей власти и состоящее в сношениях с заграничными православными церквами правительство, чрез которое действует в церковном управлении верховная самодержавная власть, его учредившая». Святейший Синод принимал решения по наиболее важным вопросам, например, утверждал церковные праздники, канонизировал святых, занимался цензурой книг богословского содержания, а также являлся церковным судом последней инстанции. Во главе Синода стоял Обер-прокурор, как ни странно, мирянин. Его назначал сам император, который помимо множества других титулов официально именовался защитником Церкви.

Характерной особенностью духовенства была его фактическая кастовость. Чтобы дети священника числились лицами духовного звания и имели соответствующие сословные привилегии, они должны были учиться в духовном училище — низшем духовном учебном заведении. Учебный курс состоял из четырёх классов, двух одногодичных и двух двухгодичных. Среднее учебное заведение — семинария. Обучение в ней было бесплатным и длилось шесть лет. Но стоит отметить, что в данном случае была «игра в одни ворота». Дети священников традиционно получали образование в семинарии, но далеко не каждый семинарист действительно планировал стать священником. Многих привлекала возможность бесплатно получить хорошее образование, ведь не все семьи могли платить за гимназию. Для того, чтобы получить сан, выпускник должен был жениться, и избранницей обычно становилась девица так же духовного звания. Если попадья умирала, жениться повторно батюшка не имел право. В результате многие служители культа оказывались друг другу родственниками. Ситуация, когда пожилого батюшку сменял на посту, например, его молодой зять, была типична. При этом батюшки часто оказывались с паствой не на такой уж короткой ноге, особенно в сельской местности, потому что с одной стороны образованному человеку иногда было не интересно общаться с малограмотными крестьянами, с другой накладывали отпечаток довольно непростые религиозно-финансовые отношения. Бывало и наоборот, когда сельский батюшка от обычных крестьян не слишком отличался. Священник, разумно пекущийся об общественном благе, не только мог завоевать уважение паствы, но и принести немало пользы.

Традиционно священники не получали фиксированной зарплаты, а должны были зарабатывать сами, и способов это сделать было несколько. Первый — сбор пожертвований, второй — плата за требы, (крещение, венчание, причащение, отпевание и т. д.), третий — индивидуальная хозяйственная деятельность, не имеющая прямого отношения к религии, и на неё часто не оставалось времени. Например, священнику могли выделить участок земли для сельскохозяйственных работ, который обычно сдавали в аренду. Некоторые приходы, чтобы заработать, строили доходные дома. Все это приводило к тому, что люди, ходившие по домам и собиравшие подаяния, подрывали тем самым свой авторитет, а обиженные священники могли отыграться на обидчиках (и не только на них), если возникала необходимость в требах. В среднем в конце 19 века венчание в сельской церкви стоило 3–5 рублей, крестины от 25 копеек, соборование 1 рубль, исповедь 5-10 копеек.

Часто батюшек приглашали на освещение новых построек, объявление о помолвке, именины. При этом делали это не только истинно верующие. Для некоторых демонстрация набожности была своего рода правилом хорошего тона. За подобное лицемерие нередко критиковали купцов, которые то приглашали попов по любому поводу, то, как ни в чём не бывало, обманывали доверчивых покупателей, ведь «не обманешь — ни продашь». Подобному несоответствию посвящена известная картина И. М. Прянишникова «Шутники». Торговые ряды украшены иконой, а купцы и приказчики совсем не по-христиански издеваются над бедным подвыпившим чиновником. Двойные стандарты привели к забавной традиции. Считалось неприличным продавать иконы и церковную утварь, поэтому её «меняли на деньги». Заходил покупатель в лавку и спрашивал не сколько стоит икона, а на что её меняют. Потом ещё и торговались. Словосочетание «божеская цена» в этом случае приобретало особый смысл.

Некоторых батюшек прихожане любили и уважали, некоторых недолюбливали. Но была в церкви организация, которую ненавидели и пастыри, и паства. Консистории при архиерее — ведомства, которые занимались разбором разного рода тяжб. В них заседали чиновники в рясах, преимущественно из числа чёрного духовенства (но могли работать и отдельные чиновники из мирян). Корыстолюбие их было притчей во языцех.

Пример разбираемого консисторией дела: крестьянин жалуется, что священник не хочет венчать его сына, потому что считает того психически не здоровым. В 1906 году епископу Калужскому и Боровскому Вениамину пришло письмо от некого Фрола Титова Сорокина: «Имея у себя совершеннолетнего сына Адриана и не имея в доме своем кроме больной и престарелой жены работницы, я вздумал в нынешний мясоед женить сына, для чего и сосватал ему невесту крестьянскую девицу Татьяну, о чём и уведомил своего приходского священника о. Александра Воронцова. Но священник мне объявил, что венчать моего Адриана не будет потому что будто бы он идиот. Я, находя такой отказ не основательным по следующим основаниям: 1. Не имея никаких причин, указанных в законе Гражданском т. 10, часть 1, ст. от 1-ой до 25-ой о союзе брачном, а также и всем и каждому, как на нашей улице так и на соседней с ней известно, что сын мой Адриан здоров и все работы свойственно по возрасту исполняет, как и другие в его возрасте и 2. что сын мой в минувшем 1905 году призывался к отбытию воинской повинности и по освидетельствовании в присутствии был как льготный 1-го разряда зачислен в ратники ополчения о чём и выдано ему свидетельство за № 1435-м, следовательно из всего ясно, что сын мой не идиот, а иначе он не был бы принят в ополчение, да и не мог бы работать, а если по мнению о. Воронцова не так развит сравнительно с другими, то это не есть законной причины к отказу повенчать его. Представляя при сём Вашему Преосвещенству по видимости его свидетельство, выданное из рекрутского присутствия, я осмеливаюсь покорнейше просить Ваше Преосвещенство сделать своё Архипастырское распоряжение нашему причту о повенчании моего сына Адриана как не имеющего тому указанных в законе Гражданском препятствий. Свидетельство прошу мне возвратить». Дело передали в консисторию, и священник объяснил свою позицию так: «Сын крестьянина Титова, он же Сорокин, Адриан был известен мне лишь только на исповеди, причем у меня составилось мнение о нём, как о человеке слабоумном. В настоящем году, когда отец его Фрол вздумал женить своего сына Адриана, я, чтобы проверить сложившиеся у меня о нём убеждения, просил прислать означенного Адриана для испытаний. Фрол прислал сына, и в разговоре с ним оказалось, что молитв он не знает ни одной и на все мои вопросы давал ответы неудовлетворительные, так например: на мой вопрос: у кого больше денег, если у меня 80 копеек, а у него 1 рубль, он ответил: “у вас всегда больше денег”; на вопрос, сколько у него на руках пальцев, он ответил: “много”, а сколько именно, сказать не мог и кроме того не мог отличить правой руки от левой и т. д. Ввиду такой умственной неразвитости и незнания же молитв я, несмотря на его работоспособность и зачислении его, Адриана в ратники ополчения (где однако сбора он ещё не отбывал), отказал Фролу в повенчании в настоящем мясоеде сына его Адриана, а предложил ему 1. поучить сына молитвам, 2. дождаться учебного сбора, когда бы выяснилась вполне способность его к службе и 3. заставлять его возможно чаще вращаться в кругу людей, через что он может развиться, так как до сего времени он избегал людского общества». Свадьбу в итоге разрешили.

Примечательно, что встретить на улице попа считалось таким же дурным знаком, как бабу с пустыми вёдрами. В это суеверие наивно верила Татьяна Ларина:

Ей встретить чёрного монаха

Иль быстрый заяц меж полей

Перебегал дорогу ей,

Не зная, что начать со страха,

Предчувствий горестных полна,

Ждала несчастья уж она.

При этом на богомолье в монастыри многие люди ездили часто и охотно.

Конфессии признанные

Помимо приверженцев канонического православия было немало представителей других течений. Сколько именно было этих других, единого мнения нет. С католиками или лютеранами все более-менее ясно, потому что свои религиозные взгляды они не скрывали. Желая привлечь иностранцев в Россию, Пётр I, а затем и Екатерина II на законодательном уровне гарантировали им свободу вероисповеданий. Каких-либо ограничений для западных христиан, а конкретно католиков, лютеран, протестантов предусмотрено не было, за исключением некоторых условий при вступлении в брак с лицами иной веры (об этом подробнее в главе, посвящённой брачным узам). Католики, протестанты, мусульмане, иудеи и буддисты относились к «признанным терпимым» религиям. Они имели право свободно вести богослужения, иметь свои учебные заведения, владеть имуществом. Иудеи были частично ограничены в правах, но это было, скорее, вопросом политики, а не веры. В дела мусульман правительство по возможности предпочитало не вмешиваться. Ислам официальной государственной религией не считался, но для мусульман с екатерининских времен было разрешено многожёнство, узаконен хадж, право на присягу с использованием мусульманской символики (например, можно было присягать не на Библии, а на Коране). Также для мусульман был разработан дизайн государственных наград, в котором не было крестов и ликов святых. В 1788 году создана первая официальная мусульманская организация России — Оренбургское магометанское духовное собрание, которое и ведало вопросами религии. Собрание выбирало муфтия, и данную кандидатуру утверждал император.

Конфессии не признанные

Помимо традиционных конфессий были в России непризнанные христианские и околохристианские течения, о которых информации не так много, например, старообрядцы, хлысты, молокане, печально известные скопцы. Сколько именно людей были их приверженцами, трудно судить по нескольким причинам. Во-первых, из-за бюрократии. Многие чиновники, занимавшиеся подсчётом верующих, между собой их не разделяли, считая всех еретиками, а в официальных документах, не вникая, использовали общее название. До 1788 года — раскольники, затем старообрядцы, с 1803 до 1905 года — вновь раскольники. В некоторых регионах, чтобы продемонстрировать эффективную борьбу с расколом, количество раскольников занижали или использовали расплывчатые формулировки вроде «православные, не участвовавшие в церковных таинствах». Во-вторых, сами верующие часто предпочитали не афишировать свои взгляды. В итоге по разным оценкам цифры могли колебаться от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов человек.

Те же старообрядцы, помня о гонениях ещё допетровских времен, часто предпочитали селиться как можно дальше от столицы и бдительного ока правительства. Многие жили в разрозненных общинах, которые связи друг с другом не поддерживали. Пётр I в 1715 году ввёл для старообрядцев двойной налог, шедший в казну Святейшего Синода, а переплачивать многие не хотели и «маскировались» под православных. Отменили налог только в 1782 году, и это привело к тому, что уже сама каноническая православная церковь, не желая терять налог, не желала, чтобы раскольники официально покидали ряды её прихожан. При этом в некоторых случаях из-за продолжавшихся притеснений сами старообрядцы предпочитали по-прежнему числиться православными, и за это право консистории брали с них деньги.

При Николае I, ревностном стороннике канонической православной церкви, гонения только усилились. Староверам запрещали строить церкви, а венчание, проведённое согласно их обрядам, законным не считалось, соответственно возникали проблемы с внесением метрических данных о детях и получением наследства. Из-за непризнания законности брака дети считались внебрачными, а Николай I в битве за нравственность подданных ограничил в правах их незаконнорожденных отпрысков. Браки староверов стали официально признавать только с 1878 года. В итоге старообрядчество ушло в глубокое подполье, но не исчезло, и гонения дали интересный результат. Они способствовали сплочению единоверцев, взаимовыручке и налаживанию тесных экономических связей. Староверов было особенно много не только среди крестьянских общин, но и купечества. Многие крупные промышленники и дельцы были либо староверами, либо их потомками.

Религиозные взгляды староверов отличались от канонических не так уж сильно, а различия крылись преимущественно в проведении ритуалов. Быт был подчёркнуто строгий, излишества не поощрялись. Браки заключались обычно по воле родителей, а женихов и невест выбирали из числа единоверцев. Сельские староверы были консервативнее городских и ревностнее относились к соблюдению всех традиций. Женская одежда (особенно сарафаны) имела либо 17 пуговиц (по аналогии 17 пророчествами об Иисусе), либо 22 (22 книги Ветхого Завета). Мужская одежда часто имела застежку на противоположную сторону (как у женской), и на ней было 3, 5 или 7 пуговиц. Существовала молитвенная одежда, которую хранили и стирали отдельно от остальной. В городах этому предавали меньше значения.

Неоднозначной репутацией пользовалась секта хлыстов (они же христоверы и божьи люди). Предположительно, название связано с самобичеванием во время религиозных обрядов — радений. Основатель сектыкрестьянин Костромской губернии Данила Филиппов утверждал, что в 1645 году на горе Городина, что близ Мурома, сошёл на землю бог Саваоф. Там же он вселился в его, Филиппова, бренное тело и дал людям 12 новых заповедей. Главу общины («корабля») называли Христом (у каждой был свой собственный). Также выбирали и Богородицу. Название «корабль» сектанты могли трактовать так: община — судно духовного спасения, которое ведут Святой Дух и кормчий Иисус по волнам неблагочестивого мира. Удивительно, но в историю Филиппова поверило немало людей, включая бояр, и долгое время с «хлыстовщиной» не боролись вообще. Первые судебные процессы начались только в 1716 году, и искоренить эту ересь до революции так и не удавалось.

Ещё более опасной оказалась секта скопцов, которая считается продолжательницей дела христоверов. Если в перечне заповедей хлыстов есть «Не женимые не женитесь, а женимые разженитесь, и с женою как с сестрою живите», то скопцы, как видно из названия, пошли дальше и занялись во всех смыслах членовредительством. Женщины отрезали себе груди и делали обрезание, мужчины проходили обряд кастрации («малая печать»), а иногда ещё и оскопления («большая печать»). Скопцы ратовали за максимально аскетичный образ жизни, отказ от сквернословия, мяса, алкоголя, табака, чая, кофе, любых телесных радостей. Основатель секты — беглый крепостной Кондратий Селиванов, сначала примкнул к хлыстам, но проповедовал аскетизм, который даже по меркам «божьих людей» был слишком радикален, поэтому скитался Селиванов от корабля к кораблю, пока в одном из них не встретил единомышленника — Александра Шилова. Тот, возомнив себя новым Иоаном Крестителем, сначала отсёк всё «лишнее» себе, а затем и товарищу. Дурной пример оказался заразителен, и членовредительством занялись и другие «пассажиры» этого корабля. Наиболее здравомыслящие хлысты пришли в ужас и выдали Селиванова полиции. Смутьяна несколько раз отправляли в крепости и ссылки, откуда он благополучно сбегал и вновь начинал сеять ересь. При Александре I Селиванова выпустили на поруки, под надзор почитателя А. М. Елянского, который ранее был камергером польского короля, и проповеди продолжились. Последователи стали со временем утверждать, что помимо прочего Селиванов — ещё и чудом выживший император Пётр III, который оскопил себя, чтобы избавиться от притязаний развратной супруги. Адепты заочно записывали в свои ряды многих аристократов и даже монарших особ. Удивительно, но в то, что звучит как бред сумасшедшего, поверило немало людей.

После смерти Селиванова его последователи продолжили калечить «новобранцев». «Греховные» части тела перевязывали, а затем отсекали со словами «Христос воскресе!», а затем рану прижигали или смазывали мазью. Во время религиозных церемоний сектанты пели, хлопали в ладоши, скакали, пока с них не начинал лить градом пот, и это называли «духовной баней». Некоторые адепты были привлечены проповедями, некоторые соблазнены деньгами. В. А. Гиляровский в книге «Москва и москвичи» приводит историю купцов Ляпиных, один из которых таким образом получил стартовый капитал. «Братья Ляпины — старики, почти одногодки. Старший — Михаил Иллиодорович — толстый, обрюзгший, малоподвижный, с желтоватым лицом, на котором, выражаясь словами Аркашки Счастливцева, вместо волос “какие-то перья растут”. Младший — Николай — энергичный, бородатый, был полной противоположностью брату. Они, холостяки, вдвоём занимали особняк с зимним садом. Ляпины обладали хорошим состоянием и тратили его на благотворительные дела… История Ляпиных легендарная, и зря ее не рассказывали всякому купцы, знавшие Ляпиных смолоду. Ляпины родом крестьяне не то тамбовские, не то саратовские. Старший в юности служил у прасола и гонял гурты в Москву. Как-то в Моршанске, во время одного из своих путешествий, он познакомился со скопцами, и те уговорили его перейти в их секту, предлагая за это большие деньги. Склонили его на операцию, но случилось, что сделали только половину операции, и, вручив часть обещанной суммы, докончить операцию решили через год и тогда же и уплатить остальное. Но на полученную сумму Ляпин за год успел разбогатеть и отказался от денег и операции».

О взаимоотношениях обоих сект упоминается в романе В. В. Крестовского «Петербургские трущобы». «Многочисленная тайная секта хлыстов всегда оставалась, да чуть ли и по сей день ещё не остается, чем-то странным и загадочным для нашего официального мира. Основанная ещё при царе Алексее Михайловиче, она постоянно стремилась захватывать в недра свои людей всех классов и сословий, не ограничиваясь, подобно прочим, одним только крестьянством да купечеством. В 1734 году Анна Иоанновна издала указ, из которого ясно можно заметить, что в то уже время хлыстовская секта начинала сильно тревожить этот официальный мир своим необычайно быстрым развитием. “Разного звания духовных и светских чинов люди обоего пола, — писалось в этом указе, — князья и княгини, бояре и боярыни и другие разных чинов помещики и помещицы, архимандриты и настоятели монастырей, а также и целые монастыри обоего пола, как например Ивановский и Девичий в Москве, все это сполна принадлежало к хлыстовской секте, все это составляло “согласие” божиих людей, поклоняющихся богу живому”. Поповщинские и беспоповщинские согласия, по преимуществу, тяготеют к Москве; веры же “божьих людей”, то есть хлысты со скопцами облюбили Петербург, хотя первым и Москва тоже “многолюбезна”. Но облюбили они этот “Питер-град”, вероятно, на том основании, что хлыстовское согласие составляет как бы переходную ступень к более совершенной вере “божьих людей”, к согласию скопческому, у которого все симпатии — в Петербурге. Можно сказать почти с достоверностью, что скопчество естественным путем истекло из хлыстовщины в прошлом веке. Однако, несмотря на эту более совершенную веру, несмотря на то, что скопцы давно уже помышляли о слитии своих кораблей с кораблями хлыстовскими, эти последние продолжают жить вполне самостоятельной жизнью. Прошло более восьмидесяти лет со времени указа Анны Ивановны, а хлыстовские общины растут и крепнут, приобрели всё новых адептов, так что в 1817 году Михайловский замок в Петербурге сделался одним из важнейших сектаторских пунктов. Там, в квартире полковницы баронессы Б., устроилось тогда постоянное молитвенное сборище сектантов, между которыми было очень много гвардейских офицеров. Душою и чуть ли не “богиней” этого дела явилась женщина энергическая, как говорят, весьма умная, стойкая характером и сильная фанатичка. Это была некто подполковница Т. Как Б., так и Т., принадлежали к очень известным, даже отчасти аристократическим фамилиям. Никакие официальные раскрытия сборищ, никакие официальные внушения не могли остановить стремлений этой пропагандистки, и в 1838 году её снова накрывают и схватывают вместе со всем согласием, находившимся в сборе в одном уединённом доме близ Московской заставы. Но тут для захвативших вышел скандал неожиданный: кроме лиц, участвовавших в собраниях семнадцатого года, здесь было значительное число новых. Там были гвардейские офицеры, здесь — действительные статские и даже тайные советники, между коими особенно выдавался известный П.А., в это же самое время богатый русский барин, многоземельный помещик разных губерний, отставной подполковник Д., является вдруг самым ревностным пропагандистом хлыстовщины, становится апостолом, наставником и соединяет в своей пространной аудитории крестьян и дворян, мужчин и женщин, православных русских и лютеран-немцев. Таким образом, пропаганда не умирает — и в 1849 году опять открываются общества хлыстов, которых называли на сей раз адамистами; и тут опять-таки те же самые лица, которые участвовали в сборищах баронессы Б. и подполковницы Т., а между ними были особы весьма даже значительные, так что по поводу некоторых особенных обстоятельств дело о раскрытии тайного общества адамистов более не продолжалось».

Т. — печально известная Екатерина Филипповна Татаринова (1783–1856). Татаринова (в девичестве Буксгевден) с 1815 года посещала радения хлыстов и скопцов, а затем и сама организовала общество «духовных христиан». Несмотря на то, что в 1822 году Александр I запретил все тайные общества и организации, великосветские сектанты продолжили собираться сначала на квартире «пророчицы», а затем в дачном поселке у Московской заставы. В 1837 году лидеров «духовных христиан» арестовали, и Татаринова была отправлена в ссылку в Кашинский монастырь Тверской губернии. В 1848 году она вернулась в Москву, дав «подписку о повиновении православной вере, невхождении в тайные общества и нераспространении своих взглядов». Уже через год сектанты стали собираться вновь. Граф Ф. П. Толстой в своих «Записках» Татаринову тоже помянул недобрым словом. «В чём состоит сущность их религиозного верования, я не знаю, а обряды их во время молитв состоят в том, что обоего пола члены этой секты, сойдясь в одном зале Татариновой квартиры, садятся на скамейках, устроенных кругом стен, и погружаются в молитвы и размышления, и остаются в этом положении, покудова на одного из них не сойдёт свыше священное вдохновение. И тогда удостоенный этой благодати, оставив свое место, начинает бесноваться до совершенного изнеможения и потом уже начинает преважно нести какую-то высокопарную непонятную чепуху, перемешанную библейскими текстами и словами Спасителя; это говорится по большей части стихами или просто рифмами. Это — болтовня, которую, разумеется, никто из слушающих не понимает, но все принимают как послание свыше, а Татаринова, как вдохновенное свыше лицо, делает толкование и объяснения этому посланию. В секте Татариновой это наитие всегда сходит на одного барабанщика Преображенского полка. <…> Татаринова, выдавая себя посредницею между своими единоверцами и Спасителем, объясняет им их недоразумения и даёт решения на их к нему просьбы. Мало того, она завела и переписку с Христом. В важных случаях она пишет письма к Спасителю, кладёт их за его образ и через несколько дней получает ответ, который и сообщает или всему братству, или только тем, до кого это касается. Ответы бывают неровные — иногда скорые, а иногда довольно продолжительные, вероятно по трудности работы, задаваемой Спасителю, или по отлучке его в отдалённые планеты на то время, а может быть, и по неисправности небесной почты, как наша».

Вспоминая о подпольных религиозных организациях, Толстой упоминает ещё одну секту, на этот раз с эротическим уклоном. Вероятно, речь была об уже упомянутой секте Татариновой. «Не знаю в подробности, в чём состоит их учение, а известно, что они не признают некоторых таинств, а может быть, и всех, — не знаю. Но у них не только нету браков, но совсем нету парных связей мужчин с женщинами, но существуют только одни переменные плотские общие соединения, без всякого разбора родства. По их религиозному верованию дозволяется плотское соединение матери с сыном, отцу — с дочерью, брату — с сестрою. Как могла составиться и существовать в девятнадцатом веке такая гнусная развратная секта, я не понимаю. Эта секта открыта по письму дочери статского советника Попова, члена этой секты, который требовал, чтобы она вступила в их секту, но так как она решительно отказалась, он вознамерился посредством строгих мер принудить ее войти в их подлое братство. Но она, несмотря на страшные страдания, постоянно отказывалась исполнить желание отца, державшего несчастную страдалицу скрытно в чрезвычайно тесном чулане на замке, от которого ключ он имел всегда при себе, — в тесном чулане без кровати, где она не могла и лечь, на хлебе и воде, и сверх того изверг-отец почти всякой день ее сёк приставленный к ней сторож, наконец, сжалясь над ней, по её просьбе достал ей бумаги и карандаш и тайно передал ей. Она написала письмо к одним из своих родных или знакомых, не знаю. Этот же сторож и передал это письмо по адресу, а те представили письмо военному генерал-губернатору, по распоряжению которого полиция немедленно освободила несчастную страдалицу, захватила членов этого ужасного общества. По окончании следствия, как говорили в городе, Попов был сослан в Сибирь». По другой версии Попов в 1837 году был сослан в Зилантов монастырь в Казани, где и скончался в 1842 году. А. Дюма в книге «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию» рассказывает о некой секте Татаринова, практиковавшей коллективный блуд и раскрытой после того, как один из фанатиков зарезал во время первой брачной ночи «единоверца», решившего жениться вопреки обету не вступать в брак. Вероятно, знаменитый романист пересказал один из слухов, сопровождавших расследование этой громкой истории.

Важно учитывать, что из-за особенностей законодательства того времени каждый россиянин, даже атеист, был обязан причислить себя к какой-либо конфессии. Смена одной веры на другую была не так проста, как сейчас, потому что религиозные учреждения выполняли ещё и административные функции. Переход из христианства в иные религии, например, буддизм, был запрещён, а в случае с православием нельзя было перейти в любые другие даже христианские вероисповедания. В 18 веке за это могли даже на костре сжечь. Ленин с Крупской венчались, хотя, как показали дальнейшие события, христианами в традиционном понимании они явно не были. Действовали официальные ограничения на браки с представителями других конфессий. В 1905 году был принят закон о веротерпимости, и гонений на представителей не канонических церквей стало меньше. Л. А. Тихомиров в исследовании «Вероисповедный состав России», сделанном на основе переписи 1897 года приводит такие данные: 69.5 % жителей — православные христиане, 11 % — мусульмане, 9.09 % — католики, 4.13 % — иудеи,2.93 % — протестанты (с учетом Финляндии 5 %), 1.72 % — раскольники, 1 % — представители других конфессий. На территории «коренной России» православных — 81.8 %. С большой долей вероятности раскольников всё же было больше.

Преступления на религиозной почве

Важно учитывать, что из-за особенностей дореволюционного законодательства каждый россиянин, даже атеист, был обязан причислить себя к какой-либо конфессии. Ещё при Петре I на законодательном уровне была гарантирована свобода вероисповедания для всех приезжих. Однако переход из христианства в иные религии, например, буддизм, был запрещён, а в случае с православными нельзя было перейти в любые другие даже христианские вероисповедания. Действовали официальные ограничения на браки с представителями других конфессий. На практике это приводило к юридическим коллизиям.

В Соборном уложении 1649 года, которое применялось до 1832 года, первая же глава была о «богохульниках и церковных мятежниках». Наказания предполагались серьёзные. «Будеткто иноверцы, какие ни буди веры, или и русской человек, возложит хулу на Господа Бога иСпаса нашего Иисуса Христа, или на рождьшую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или на честный крест, или на Святых Его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохулника обличив, казнити, сжечь». Казнью наказывался срыв проведения литургии и убийство в церкви. За драку, нанесение побоев и непристойные речи в адрес священнослужителей во время службы или церковного пения полагалась «торговая казнь» в виде битья кнутом. За оскорбление кого-либо из прихожан — месяц тюрьмы. Понятия «святотатство» долгое время не было. Само это слово произошло от слова «тать», то есть вор, и первоначально под ним подразумевалось покушение на церковное имущество. Наказывалось обычно аналогично с другими кражами. Официально понятие «святотатство» стало использоваться с 1669 года, и оно являлось отягчающим обстоятельством. При разборе подобных происшествий учитывали разные нюансы. Если злоумышленник украл пожертвования, то смотрели, где висел ящик для них, если в церкви — карали сильнее, вне её — менее строго. Если речь шла о церковной утвари, учитывали, использовалась ли она в богослужениях и т. д. Подобный подход сохранился и позже. Особых кар за вероотступничество или колдовство в Соборном уложении прописано не было. Однако согласно указу 1653 года ведьм и их «рабочие инструменты» полагалось сжечь, а дома снести, а в указе 1689 года в качестве альтернативы сожжению допустили обезглавливание.

«Воинский артикул» Петра I упоминал и преступления на религиозной почве. С 1715 года «ежели кто из воинских людей найдётся идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверныйи богохулительный чародей: оный по состоянию делав жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжён имеет быть». За богохульство также полагалась смертная казнь, а человек, слышавший, но не сообщивший куда следует, считался пособником. Упоминание божественного всуе каралось штрафом. Самое известное происшествие — сожжение на костре отставного капитана морской службы Александра Возницына, за то, что тот в Польше тайно принял Иудаизм и сделал обрезание. В 1738 году на Возницына в Синодальную канцелярию донесла его же жена, и в итоге начался скандальный процесс. Дело усложнилось тем, что познакомивший капитана с Иудаизмом некий Борох Лейбов был также обвинен в убийстве священника. В итоге по указу Анны Иоановны казнили обоих, «чтоб другие, смотря на то, невежды и богопротивники от Христианского закона отступать не могли и таковые же прелестники, как оный жид Борох, из Христианского закона прельщать и в свои законы превращать не дерзали».

Примечательный случай описала в своих «Записках» Екатерина II. Однажды императрица Елизавета потеряла мантилью, а в итоге во время поиска была сделана другая находка. «Сестра Крузе, эта любимая камер-фрау императрицы, просунула руку под изголовье Ее Императорского Величества и вытащила её, говоря, что мантильи под этим изголовьем нет, но что там есть пучок волос или что-то вроде этого, но она не знает, что это такое. Императрица тотчас встала с места и велела поднять матрац и подушки, и тогда увидели, не без удивления, бумагу, в которой были волосы, намотанные на какие-то коренья. Тогда и женщины императрицы, и она сама стали говорить, что это, наверное, какие-нибудь чары или колдовство, и все стали делать догадки о том, кто бы мог иметь смелость положить этот сверток под изголовье императрицы. Заподозрили одну из женщин, которую Ее Императорское Величество любила больше всех; ее звали Анной Дмитриевной Домашевой; но недавно эта женщина, овдовев, вышла во второй раз замуж за камердинера императрицы. Господа Шуваловы не любили этой женщины, которая была им враждебна <…>. Так как Шуваловы имели сторонников, то последние усмотрели в этом преступление. Императрица и сама по себе была к тому склонна, потому что верила в чары и колдовство. Вследствие этого она велела графу Александру Шувалову арестовать эту женщину, её мужа и её двоих сыновей, из которых один был гвардейским офицером, а другой — камер-пажем императрицы. Муж через два дня после того, как был арестован, спросил бритву, чтобы побриться, и перерезал ею себе горло; а жена с детьми оставались долго под арестом, и она призналась, что, дабы продлить милость императрицы к ней, она употребила эти чары и что положила еще несколько крупинок четверговой соли в рюмку венгерского, которую подавала императрице. Это дело закончили тем, что сослали и женщину, и её детей в Москву; распустили потом слух, будто обморок, бывший с императрицей за несколько дней до моих родов, был вследствие напитков, которые эта женщина давала императрице».

Случались и другие прецеденты, но всё же по решению суда еретиков и колдунов казнили не так уж часто. Намного чаще расправлялись над местными чародеями сами крестьяне, например, заподозрив в наведении порчи или распространении болезней вроде холеры. Но при этом сами монастыри иногда использовались в качестве тюрем, и речь шла не всегда о наказаниях за преступления на религиозной почве. Отправлять в монастырь надоевших жён или соперников — старая и не добрая традиция власть имущих.

Г. Г. Мясоедов "Знахарь" (1860)

В 1845 году было принято Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, в котором о религиозных преступлениях говорилось подробнее. Самое строгое наказание полагалось за богохульство в церкви — ссылка и каторжные работы до 20 лет, телесные наказания, клеймение; в ином публичном месте — ссылка и каторга до 8 лет, телесные наказания, клеймение. Порицание Христианства и церкви, публично — ссылка до 8 лет, телесные наказания, клеймение, непублично — ссылка в Сибирь и телесные наказания. За сокрытие оного тюремное заключение года или арест до 3 месяцев. За непредумышленное богохульство — заключение в смирительном доме или тюрьме до 2 лет. Печатная и письменная критика Христианства — ссылка в Сибирь, телесные наказания. Менее строго карались «изготовление, распространение предметов веры в непристойной форме» и шутки на религиозные темы. Строгое наказание полагалось за «отвлечение от веры»: ненасильственное — ссылка до 10 лет, телесные наказания, клеймение; насильственное — ссылка до 15 лет, телесные наказания, клеймение. Отступление от веры — лишения прав на время отступления от веры. Не слишком серьёзные наказания были за погребение верующего без соответствующего ритуала, хождение без разрешения с культовыми предметами, «бесчинство» при богослужении, препятствование крестному ходу. Наказание полагалось за печатание и распространение старообрядческих книг, создание культовых сооружений.

Борьба со старообрядцами — отдельная тема. Из письма Вихрова в романе «Люди сороковых годов» А. Ф. Писемского: «Пишу к вам это письмо, кузина, из дикого, но на прелестнейшем месте стоящего, села Учни. Я здесь со страшным делом: я по поручению начальства ломаю и рушу раскольничью моленную и через несколько часов около пяти тысяч человек оставлю без храма, — и эти добряки слушаются меня, не вздёрнут меня на воздух, не разорвут на кусочки; но они знают, кажется, хорошо по опыту, что этого им не простят. Вы, с вашей женскою наивностью, может быть, спросите, для чего же это делают? Для пользы, сударыня, государства, — для того, чтобы все было ровно, гладко, однообразно; а того не ведают, что только неровные горы, разнообразные леса и извилистые реки и придают красоту земле и что они даже лучше всяких крепостей защищают страну от неприятеля». И далее продолжение письма: «Сейчас началась ломка моленной. Раскольники сами её ломают. Что такое народ русский? — невольно спросишь при этом. — Что он — трусоват, забит, загнан очень или очень уж умён? Кажется, последнее вероятнее. Сейчас голова, будто к слову, спросил меня: Куда же денут материал от моленной?.. Я сказал, что сдам ему, — и они, я убеждён, через месяц же выстроят из него себе где-нибудь в лесу новую моленную; образов они тоже, вероятно, порастащили порядочно. По крайней мере, сегодня я видел их гораздо уж меньше, чем вчера их было в моленной за всенощной. Я стараюсь быть непредусмотрительным чиновником». После сноса молельни иконы и колокол должны были отправить в консисторию для оценки, а община потом с помощью взяток пыталась вернуть своё имущество.

А. М. Фадеев, рассказывая о своей работе на посту Саратовского губернатора, описывает в том числе борьбу с раскольниками. На территории Саратовской губернии таковых было немало. Находящиеся в Николаевском уезде знаменитые Иргизские монастыри считались важнейшими религиозными центрами и местами паломничества, к которым стекались верующие со всей страны. Реку Иргиз сравнивали с Гангом в Индии. Однако эти монастыри «служили также неистощимым золотым руном для многих местных, губернских и уездных властей, усердно занимавшихся стрижкою оного. Особенно женский монастырь и скиты чаще других подвергались операции подстрижения, вследствие причины самого таинственного характера и под предлогом, по-видимому, самым невинным и безупречным. К уединённому берегу монастыря, периодически являлись особы из предержащей власти, в виду доставить себе маленькое развлечение от многотрудных дел и позабавиться ловлением в водах Иргиза рыбки. Это безобидное упражнение приводило монастырь в великое смятение: честные старицы вступали в переговоры с чиновниками-рыболовами, умоляли не нарушать спокойствия их тихих вод и предлагали за то велие вознаграждение, которое всегда и принималось по таксе, определённой любителями рыбной ловли, которые затем и удалялись, хотя с пустыми неводами, но с полными карманами, — что, действительно, могло назваться ловлением золотой рыбки. Загадка казалась мудрёная, но, в сущности совершенно простая. Многократный опыт проявил, что при ловле рыбы по соседству с монастырём, закинутые сети и невода доставляли на берег не только лещей и окуней, но и остатки трупов и костей новорожденных младенцев, и это доказывало, что небесные человеки во ангельском образе праведных инокинь не единственно занимались умерщвлением плотских страстей, но также и поблажкою их, а вещественные последствия препровождались на дно реки. Это могло навлекать на монастырь большие неприятности и затруднение, которые он предпочитал устранять посильными взносами от щедрых приношений ревнителей древнего благочестия». В итоге между монастырями и местными властями возникли сложные религиозно-финансовые взаимоотношения, которые, скорее всего, просуществовали бы ещё не одно десятилетие, если бы в 1841 году не назначили нового губернатора.

«Чрез три недели по назначении меня губернатором, я получил Высочайшее поручение об уничтожении раскольнических монастырей на Иргизе и об обращении их в единоверческие. По этому поводу правительство хлопотало уже с давнего времени и, кажется, что два губернатора за неуспех в том потеряли места. Вникнув в дело, я удостоверился, и полагаю безошибочно, что главною причиною их неуспеха была их манера приниматься за это дело. Они, но получении о том Высочайших повелений, приступали к действию с какою то торжественностью, делали большие приготовления, собирали войска, квартировавшие в губернии, кои состояли все из самых плохих гарнизонных и инвалидных команд и, по прибытии на место, находили уже раскольников, собравшихся по монастырям тысячами на защиту своей святыни, во всеоружии своего фанатизма, — кричавших, шумевших и решившихся, по их уверениям, скорее сложить свои головы, нежели допустить осквернить их святыню. Губернаторы, пошумев, покричав в свою очередь, не решались вступить в бой с мужиками, по своему довольно хорошо вооружёнными, и возвращались восвояси, не сделав дела. Один привёз с собою даже пожарные трубы для поливания раскольников и утушения их подвижнической горячности — но и это не помогло. Я решился действовать иначе. Получив бумагу, я положил её себе за пазуху. На другой же день нашёл предлог поехать по противоположному направлению, и с половины пути повернул к монастырям. Приехав совершенно неожиданно в монастыри, я собрал всех настоятелей и монахов и объявил им непреложную Высочайшую волю об уничтожении монастырей, и внушил кротким образом, что, при сопротивлении их тому, прибудет значительное войско, они будут принуждены к исполнению Высочайшей воли силою и подвергнутся строгой ответственности; тогда как теперь, при повиновении и покорности, желающие могут обратиться в единоверие, а не желающие будут отпущены для проживания, где пожелают, с некоторыми условиями и даже с оказанием им пособия. Эта мера имела полный успех. Сначала некоторые из старообрядцев, узнав в чём дело, бросились на колокольню, чтобы ударить в колокола и поднять тревогу, но я, в предотвращение этой попытки, тотчас по приезде в монастырь, отправил двух находившихся при мне переодетых жандармов, на колокольню, приказал им порезать веревки у колоколов, что и было сделано. При этой неудаче, раскольники опешили и не оказали более никакого сопротивления. Во всех трёх монастырях старообрядчество было уничтожено в один день, и они тогда же обращены в единоверческие монастыри, приехавшим ко мне к назначенный час православным архимандритом, который совершил в них надлежащее служение и окропил все святою водою. Тем и кончилось это дело, длившееся десятки лет и считавшееся почти безнадёжным».

Однако можно встретить примеры, когда старообрядцы добивались успеха. При всех ограничениях известный купец и меценат Арсений Морозов не только не скрывал своих религиозных взглядов, но и с разрешения митрополита имел на своей Богородице-Глуховской мануфактуре старообрядческую молельню и открыто поддерживал единоверцев, а также основал знаменитый Морозовский хор. Хор активно выступал и даже записывал пластинки, а число певчих доходило до 300 человек.

В 1905 году Николай II подписал «Об укреплении начал веротерпимости». Закон разрешил исповедовать любое вероучение и свободно переходить в любую конфессию. Но всё же каноническая православная церковь сохранила своё привилегированное положение.