Быт и нравы Российской империи

Дореволюционный гардероб

Покупка одежды

С. И. Грибков "В лавке" (1891)

О том, что одежда до революции была дорогим удовольствием, слышали многие. Её носили годами, перешивали и ремонтировали, передавали по наследству и давали в приданое. Из-за неё вгоняли себя в долги, часто в прямом смысле неоплатные.

До второй половины 19 века индустрии по производству и продаже готовых изделий не было, все шилось поштучно. Даже когда появились магазины по продаже готовой одежды и аксессуаров, эти товары были изготовлены ограниченными партиями. Если речь шла о крестьянах, то довольно часто они шили одежду для повседневной носки сами из домотканых тканей, а затем по желанию украшали вышивкой. О трепетном отношении к вещам можно судить по воспоминаниям выросшего в бедной крестьянской семье митрополита Вениамина Федченкова: «Конечно, мы дома босиком бегали, как и все деревенские ребята. В школу — обувь, а воротился домой — в “маменькиных сапожках”, то есть в чем родился, бегай вволю. До самой семинарии, то есть до 17 лет, и я босиком гулял по родной земле дома. Но только так и можно было сделать сбережения. Конечно, это доставалось иногда очень болезненно. Например, мать и в грязь и в снег ходила дома в чём попало. Бывало, мы собьем наши сапоги, мать отдает сапожнику голенища, чтобы наставить на них головки, а сама ходит в наших или собственных дырявых опорках. И это не день, не два, а годами. И к двенадцати годам моего детства у неё были непоправимо простужены на всю жизнь ноги: получилось воспаление <…> Итак, осталась навсегда болезнь и опухоль. <…> Зато мать свои хорошие ботинки (у нас звали их тогда “полсапожки”) носила лет по 7–8: в церковь, в село, в гости, а потом опять в опорочках. Отец же был ещё аккуратнее: свои смазные сапоги он носил буквально 21 год! <…> Зато какая бывала радость нам, когда деревенский сапожник Иван Китаич (вероятно, Титович) приносил нам новые сапожки, да ещё со скрипом! Несколько минут мы ходили по комнате именинниками, а потом с грустью снимали и опять гуляли в “маменькиных”. Зимой у нас были валенки. Но не нужно думать, что мы жаловались на этот порядок: так все кругом ходили, кроме барских детей да сына управляющего». Более оптимистичную картину о сельских модниках Новгородской губернии конца 19 века можно увидеть в материалах Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева: «Особенно любят рядиться молодые парни на праздниках; почти на всех на них можно видеть пиджачную пару из тонкого сукна, сшитую в деревне же странствующим портным и стоящую 15 — 20 руб.; высокие лакированные сапоги со множеством складов, как их называют “бутылкой” или “гармонией”; стоят такие до 15 руб. У многих парней вы видите на длинной шейной серебряной цепочке серебряные же часы, которые появились недавно, с тех пор, когда они стали так дешеветь. Я лично вполне оправдал бы подобное стремление к совершенству, изяществу и даже франтовство в одежде окрестных мне крестьян, если бы это стремление не было бы в явный и разорительный ущерб их хозяйству, их благосостоянию». При этом обувь старались начищать до блеска. Для этого использовали ваксу, в составе которой был воск, наносили её слоями и каждый из них согревали своим дыханием, чтобы ложилось ровнее. Среди крестьян и мещан ценились новые сапоги «со скрипом», поэтому некоторые для того, чтобы обувь скрипела, подкладывали внутрь бересту.

Одежду часто, особенно праздничную, передавали по наследству, тем более что мода среди крестьян менялась медленно. Порванную вещь зашивали, перелицовывали и старались продлить ей жизнь на столько, насколько это возможно. Докупали обычно то, что не могли сделать самостоятельно, а также разные дополнительные аксессуары, например, ленты для женских причесок, украшения. Такое же бережное отношение к одежде было и у небогатых горожан. Значительную часть гардероба покупали с рук, на рынках и толкучках, там же и продавали её в случае нужды. Характерный эпизод есть в «Преступлении и наказании». Разумихин, ужаснувшись убогому наряду Раскольникова, решил того приодеть и с гордостью оглашает цены. За головной убор «восемь гривен! Да и то потому, что поношенный <…> Предупреждаю — штанами горжусь! — и он расправил перед Раскольниковым серые, из лёгкой летней шерстяной материи панталоны, — ни дырочки, ни пятнышка, а между тем весьма сносные, хотя и поношенные, таковая же и жилетка, одноцвет, как мода требует <…> Ну-с, приступим теперь к сапогам — каковы? Ведь видно, что поношенные, а ведь месяца на два удовлетворят, потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на Толкучем спустил; всего шесть дней и носил, да деньги очень понадобились. Цена один рубль пятьдесят копеек». А вот пальто Раскольникова оказалось весьма неплохим и «даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать». Шармер — известный в то время петербургский портной — упоминается и у других авторов, например, в «Петербургских трущобах» В. В. Крестовского. Ставшего успешным шулера «можете встретить в отличном экипаже, на отличных рысаках, в костюме, вышедшем из мастерской Жорже или Шармера, с полновесным бумажником в кармане». Заказывал у него в молодости одежду и Л. Н. Толстой. Практически все мужчины носили головные уборы. Шляпы самых разных фасонов, картузы, форменные фуражки. Появиться на улице без головного убора для многих было все равно что забыть надеть брюки. Раскольников вынужден был ходить в старой уродливой шляпе, при том что стояла жара, и он мог бы обходиться без неё.

Другой хрестоматийный пример — гоголевская шинель. «Ещё каких-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали ещё за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был ещё лучше шёлку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо её выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шёлку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было <…> трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принёс наконец шинель. Он принес её поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили ещё более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда ещё не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново».

В. Е. Маковский "Художник продающий старые вещи татарину" (1865)

Были торговцы, занимавшиеся скупкой и перепродажей подержанной одежды. Некоторые из них промышляли на толкучках, подобные типажи подробно описаны Гиляровским в «Москве и москвичах». Также были те, кто обходил дворы и скупал ненужное у жильцов. Самыми колоритными среди них считались татары. Они заходили во двор и кричали «халат». Их и самих стали величать халатами или халатчиками, ещё одно название — шурум-бурум. Были и профессиональные скупщики краденого, которых называли мешками, и портные, которые занимались перешиванием вещей подозрительного происхождения, например, превращая за вечер ворованную шубу в манто. Частенько надоевшие вещи «благородий» перекочевывали с барского плеча к бедным родственникам и слугам, а затем оказывались на толкучках. Вероятно, там Раскольников и приобрел себе пальто.

Галантереей, тканями, кружевами, пуговицами, швейными принадлежностями и мелкими аксессуарами горожанок снабжали ходившие по дворам торговки красным товаром. Большая часть из них были родом из Ярославской губернии. Их товары были востребованы в том числе потому, что горожанки также часто шили и ремонтировали одежду сами. Чтобы вещи служили дольше, к юбкам пришивали кайму, принимавшую на себя значительную часть грязи и пыли при ходьбе. Надоевшие платья переделывались, украшались и обретали новую жизнь. Если на платье появлялось несмываемое пятно, то перекрашивали в более тёмный цвет, например, из голубого в синий, из бежевого в коричневый. Шитьё и рукоделие были обязательными навыками, которым учили даже в институтах благородных девиц. Простые платья часто украшались съёмными кружевными или вышитыми воротничками и манжетами.

Более обеспеченные горожане предпочитали шить одежду на заказ. Разброс цен был огромен. Связано это было и с тем, что шитьём занимались многие женщины, ведь из-за отсутствия профессионального женского образования доступных профессий для них было не так много. Та же Сонечка Мармеладова, по рассказу своего спившегося отца, вначале пыталась зарабатывать именно шитьём, но получала в прямом смысле копейки, и при этом жадные клиенты пытались не заплатить ей даже этого: «много ли может, по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать?.. Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши! Да и то статский советник Клопшток, Иван Иванович, — изволили слышать? — не только денег за шитье полдюжины голландских рубах до сих пор не отдал, но даже с обидой погнал её, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом, будто бы рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком». Когда она последовала за Раскольниковым на каторгу и осела в ближайшем городе, то на новом месте смогла зарабатывать на жизнь и не бедствовать, потому что стала на тот момент первой и единственной модисткой. Модели и выкройки можно было найти в модных журналах того времени, как иностранных, так и отечественных.

Портняжки (1860)

Чтобы стать профессиональным портным, мальчика отдавали в ученики, как и в случае с любым другим ремеслом, лет с 10–12. Портняжки работали на хозяев иногда по 12 часов в день в тесных душных мастерских. При этом время работы было распределено неравномерно. Обычно «благородия» 19 века обновляли гардероб дважды в год. Пасхальный сезон начинался в марте и заканчивался в июне, зимний — продолжался с сентября по декабрь. В остальное время заказов было меньше, поэтому простой чередовался с изнуряющей работой практически без отдыха. В больших городах за своё место под солнцем уже взрослым мастерам приходилось бороться с приехавшими в Россию на заработки иностранцами.

Примечательно, что даже моду правительство пыталось регулировать на законодательном уровне. Пётр I не только велел подданным брить бороды, но и боролся с устаревшей, по его мнению, одеждой. В 1714 году вышел указ «О неторговании Русским платьем и сапогами и о не ношении такового платья и бород». В 1722 году правила стали строже. «Чтоб оные бородачи и раскольщики никакого иного платья не носили как старое, а именно: зипун с стоячим клееным козырем, ферези и однорядку с лежачим ожерельем. Только раскольникам носить у оных козыри красного сукна, чего для платья им красным цветом не носить. И ежели кто с бородою придет о чем бить челом не в том платье: то не принимать у них челобитен ни о чем, и сверх того доправить вышеписанную дачу, не выпуская из Приказа, хотя б оной годовую и платил. Также кто увидит кого с бородою без такого платья, чтоб приводили к Комендантам или Воеводам и приказным, и там оной штраф и на них правили, из чего половина в казну, а другая приводчику, да сверх того его платье. Сие всем чинам мирским без выемки, кроме крестьян подлинных пашенных а не промышленникам». Официально указ был отменён только через полвека.

Есть мнение, что моду на все французское ввели любимцы императрицы Елизаветы К. Г. Разумовский и И. И. Шувалов. Сама императрица славилась не только любовью к нарядам, но и невероятной расточительностью. В 1753 году в Москве во время пожара сгорело около 4000 её платьев. Ещё 15000 новых или надетых лишь раз платьев и тысячи туфель остались после её смерти. При своих непомерных тратах Елизавета пыталась бороться с излишествами подданных, введя ограничения на ношение дорогостоящих нарядов по классовому принципу. Лицам, относящимся к первым пяти классам, разрешалось использовать для изготовления одежды ткани стоимостью не выше четырёх рублей за аршин, шестому, седьмому и восьмому — не дороже трёх рублей, а остальным — двух. Аналогичные ограничения были введены на использование определённых видов кружева. Также императрица запретила производить и ввозить из-за границы золотую и серебряную парчу, а то, что было ещё не распродано, приказано было отнести в Комерц-коллегию, запечатать и впредь продавать только на церковные ризы. На уже имеющуюся одежду, оказавшуюся вне закона, нужно было поставить специальную печать. Екатерина II предпочитала заниматься более важными вопросами, чем стоимость кружева. Однако, чтобы помочь дворянам и особенно дворянкам экономить, она ввела моду на мундирные платья. Предполагалось, что строгие фасоны и относительно недорогая ткань сделают платья дешевле и уровняют на светских мероприятиях женщин разного материального достатка. Однако в результате ушлые продавцы резко взвинтили цены даже на дешёвые ткани, и желающие следовать моде дамы вынуждены были за простые платья платить втридорога. При Павле I был наложен строжайший запрет на всё, что хоть немного напоминало об охваченной революцией Франции, и модные новинки в первую очередь.

В Москве 19 века элитные магазины расположились преимущественно в районе Кузнецкого моста. Жена «солнца русской поэзии» Наталья Пушкина, известная столичная модница, заказывала платья у некой мадам Цихлер на Большой Морской. От сей мадам поэт однажды получил счёт на 3364 рубля (среди его документов сохранился счёт на эту сумму). Не удивительно, что после смерти Пушкина остались огромные долги, а когда они были оплачены императором Николаем I, расточительная вдова наплодила новые. Императрица Мария Фёдоровна, супруга Александра III, а позже и её невестка Александра Фёдоровна шили платья у мадам Бризак. В модном доме предприимчивой француженки трудилось около 200 рабочих. Славилось это ателье в том числе непомерными ценами. Бывшие клиентки вспоминали о «щедрости» мадам, которая никогда не имела чётких прейскурантов, по которым можно было сразу рассчитать окончательную стоимость заказа. Когда именитые заказчицы узнавали цену, они начинали торговаться, и мадам «великодушно» делала «только им» скидку, но просила никому об этом не говорить. Как не трудно догадаться, это заведомо было заложено в цену, которая всё равно оставалась грабительской, но дамы чувствовали «экономными». Из отечественных мастеров именитыми кутюрье были Александр Катун и создававшая наряды в том числе для императорской семьи Надежда Ламанова. Они продолжили работу и в СССР. Катун в 1907 году выпустил книгу «Портной», фактически первое в России профессиональное пособие по пошивы женской и мужской одежды. Дореволюционных модников часто называли «тонягами» (примерно в том же контексте, что и «стиляги» в советское время).

Надо отметить, что иногда даже самые титулованные заказчики грешили тем, что «забывали» оплачивать счета на сотни и даже тысячи рублей. Многие ателье предоставляли постоянным клиентам «кредит», то есть позволяли оплачивать покупки позже, например, в конце месяца или даже полугодия. Иногда на таких «забывчивых» подавали в суд, однако само наличие именитого заказчика служило дополнительной рекламой, и подобный скандальный процесс был ни к чему обоим сторонам. Богатый купец, собирая приданое дочери, мог потратить больше, чем задолжавший ателье аристократ. Например, сохранилась такая нотариально заверенная роспись приданого дочери купца первой гильдии Афанасия Трапезникова (1846): «1 салоп холодный матерьевой — 150р. 1 солоп сантандублевый — 100р. 1 пальто марселиновое — 50р. 1 мантилия — 65р. 1 пальто канчевое — 50р. 1 платье венчальное белого атласа, сверху чехол белого тюлю, обшито блондами и со всеми приборами — 350р. 1 платье шёлковое розовое матерчатое — 150р. 1 платье из материи море — 175р. 1 платье розовое — 150р. 1 блуза голубая канчевая — 100р. 1 платье полосатое шёлковое — 175р. 1 платье гарусное теневое — 60р. 1 платье гарусное полосатое — 40р. 1…тоже… — 60р. 1 платье кисейное вышитое в танбур с наподольником — 70р. 1 платье кисейное белое с наподольником — 50р. 1 платье кисейное белое полосатое — 40р. 3 платья ситцевые — 75р. 1 капот тюлевой на атласе — 150р». При этом несколько золотых серег, фигурировавших в этой же описи, стоили от 30 до 50 рублей.

Магазинов готовой одежды долгое время не существовало (если говорить именно о новых товарах, а не нарядах с чужого плеча). Были лишь отдельные лавки или продавцы, которые предлагали готовые аксессуары, например, шляпки, зонтики, перчатки. Гостиный двор в столице существовал с 1730-х. Апраксин двор, рассчитанный на публику с более скромными запросами, примерно с тех же времен. Как пишет в книге «Старый Петербург» публицист М. И. Пыляев, в столице было всего три магазина, предлагавшие заграничные товары. «Убранство магазинов отличалось полной простотой, богатые товары лежали на полках из простого выкрашенного дерева. Но годовые заборы товаров из этих магазинов некоторыми барскими домами выходили на несколько десятков тысяч. Так, известный богач, граф Б-ский, чтобы рассчитаться с английским магазином, должен был отдать свой дом в уплату долга. Самыми модными магазинами также были “Нюрнбергские лавки”, слава которых гремела по всей России. Здесь было всё, от булавки до дорогой ткани; помещались они на невском, в доме католической церкви».

Универмаги и торгово-развлекательные комплексы, напоминающие современные, в России появились в конце 19 века. В 1848 году напротив Гостиного двора открылся «Пассаж», но вид, близкий к современному, он получил только в начале 20 века. До этого модные магазины располагались на первом этаже, на втором была площадка для театральных представлений, на третьем — жилые помещения. В 1908 году построили универмаг, позже ставший известным как ДЛТ. Самым известным московским универмагом стал «Мюр и Мерелиз», открытый в 1885 году. ГУМ открылся раньше, но долгое время представлял собой набор разрозненных лавочек. Считается, что владельцы «Мюр и Мерелиз» одними из первых начали использовать многие ставшие привычными нам приёмы: продажа через каталоги, ценники на товарах без возможности торговаться, отправка товаров почтой, примерочные и многое другое. Примечательно, что долгое время и в старорежимных лавках, и магазинах все продавцы были мужчинами. Женщины работали только кондитерских, иногда в отделах с товарами для женщин. «Мюр и Мерелиз» стала также одной из первых торговых точек, где кроме продавцов было немало продавщиц. Процесс покупок в подобном магазине описал в своих воспоминаниях А. Я. Гуревич: «Подавляющее число продавцов было одето “чисто”: в пиджачные костюмы тёмных цветов, с крахмальными белыми воротничками, волосы на пробор, прилизанные, за ухом карандаш для выписки чека в кассу. В магазинах попроще — в косоворотке, иногда без пиджаков, в одних жилетах. Некоторые продавцы работали с “шиком”, особенно в мануфактурных магазинах (текстильных): лихо подбрасывали кусок материи так, что он разматывался на лету и материал ложился волнами на прилавок. О пререканиях с покупателями не могло быть и речи. Сколько бы ни требовала привередливая покупательница показать кусков, не собираясь ничего купить, все показывалось беспрекословно со словами “чего прикажете-с”, “извольте-с”, и т. п. Покупки завёртывались в бумагу и обвязывались шпагатом, иногда узкой цветной ленточкой, к которым присоединялась ручка из проволоки с надетой на неё бумажной трубкой, склеенной фирменной этикеткой, либо круглая деревянная палочка с проточкой по середине, вокруг которой завязывался шпагат. Постоянным или приглянувшимся покупателям в кассе иногда вручался “презент” в виде коробочки леденцов, маленькой шоколадки, карандашика и т. п., стоимостью несколько копеек, часто с наименованием фирмы или магазина. Если покупка оказывалась большого размера или веса, один из приказчиков, чаще мальчик-ученик, а в большом магазине швейцар, бегал за извозчиком для покупателя, получая, конечно, за это на “чай”. Нужно сказать, что никаких “авосек”, чемоданчиков, больших сумок, толстых портфелей никто не носил. Простой народ носил покупки в заплечном мешке. Кто побогаче — нанимал извозчика и укладывал покупки за спинку сиденья вверху пролётки. Богатые поручали магазину доставить покупки на дом».

Были и сезонные распродажи. Как и сейчас, иногда они оказывались не способом сэкономить для покупателей, а сбыть залежавшиеся товары для продавцов. Такие псевдораспродажи описывает И. А. Слонов в книге воспоминаний «Москва торговая». «На Фоминой неделе в Гостином дворе устраивалась дешёвка, для которой специально заготовлялся разный брак и никуда не годные вещи. Для этого с наружной стороны, около лавок, становились временные прилавки, на них лежали большими кучами разные товары и в них покупательницы копались, как куры. Продажа на дешёвке обставлялась особыми правилами, так, например: купленный на дешёвке товар не меняли, за его качество не отвечали и ни под каким предлогом денег обратно не выдавали. В башмачных лавках было ещё добавочное правило: на дешёвке обувь примерять не позволялось. Ботинки, крепко связанные парами, большею частью были разные, то есть один больше, другой меньше, или очень одинаковые — два башмака и оба на одну ногу. Такие башмаки покупательницы приносили обратно и просили переменить, но им категорически отказывали, мотивируя тем, что на дешёвке ни за что не отвечают». Крупные магазины на столь очевидный обман обычно не шли.

Всё же посещение универмагов было в прямом смысле дорогим удовольствием, и большинство россиян ещё долго продолжило отовариваться по старинке на рынках и толкучках.

Стирка и уход за одеждой

Харитон Платонов "Прачка"

К сожалению, многие вещи было невозможно постирать. Ткани портились, из-за натуральных нестойких красителей линяли, кружева могли расползтись. Поэтому многие виды одежды вместо стирки чистили щётками, и арсенал их был очень велик. Более того, набор серебряных щёток с личными инициалами — отличный и даже роскошный подарок моднице того времени, да и моднику тоже. Иногда щётка могла быть влажной, или манипуляции проводились над тазиком с кипятком, нечто вроде примитивного отпаривателя. Чтобы одежда не пачкалась, использовали разные съёмные манжеты, воротнички, на подол платьев могли пришивать кайму, которую в случае необходимости можно было отпороть. Носили специальные вкладыши для подмышек, внешне напоминавшие подплечники. Как рассказывают В. И. Пынзин и Д. А. Засосов в книге «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов», «Юбки были настолько длинны, что касались пола или панели, и для того, чтобы не обнашивался подол, подшивалась тесьма — бобрик. В сырую погоду, чтобы не запачкать и не замочить подол, женщины подбирали юбку одной рукой. Для этой же цели употреблялся “паж” — резиновый жгут, который застегивался на бёдрах, а юбка немного выдергивалась выше жгута». Да и вообще быть аккуратным человеком, кушать красиво и не обляпываться — важнейший навык любого «благородия», которому учили с детства.

Если всё же случилась неприятность, в арсенале хозяек было много чудо-рецептов по выведению пятен разными народными средствами. В ход шёл спирт, уксус, лимонный сок и многое другое. Если не помогло и пятно оставалось, его пытались скрыть новыми декоративными элементами, перешить или перекрасить. Не получилось — печаль для взрослых, карательные меры для детей. Но бельё под такой одеждой меняли, и достаточно регулярно. В литературе часто в качестве ещё одного штриха к малоприятному портрету антигероя упоминалось, что бельё на нем было несвежее или сюртук засаленный.

По воспоминанию И. И. Пущина, лицейского друга Пушкина, в Царскосельском лицее постельное бельё меняли раз в неделю, а свежие рубашки выдавались два раза в неделю. Это как раз укладывалось в санитарные нормы аристократов того времени. Частота «больших стирок» зависела от того, какое количество сменного белья приходилось на каждого члена семьи. Обычно старались накопить как можно больше, потому что сам процесс был сложным и мог растягиваться на 2–3 дня. Обычно данное малоприятное мероприятие совершалось раз в месяц, у людей менее обеспеченных (а значит, имеющих меньше одежды) чаще. В усадьбах и дворцах под стирку были отведены технические помещения, обеспеченные горожане сдавали бельё в прачечную, ну а остальные мучились с ним сами.

Архип Абрамов "Прачки" (1900)

С учётом того, что даже к концу 19 века в Петербурге и Москве водопровод был не везде, а в некоторых местах о нём даже не слышали, мучения начинались уже на этапе подготовки. Сначала эпопея с доставкой воды. Хорошо, если хозяюшка жила рядом с колодцем или ей водовоз привёз, а не пришлось, как многим бедным горожанам, таскать на себе вёдра на верхний этаж дешёвого доходного дома. Затем бельё замачивали в чане, обычно на сутки. Если была возможность купить мыло, строгали в чан его. Но довольно часто использовали древесную золу, особенно ценилась дубовая. Из неё получали щёлочь. Способы внесения были разные. Кто-то заранее её замачивал и потом добавлял в воду, кто-то клал золу в мешочек и кидал его в бельё. На следующий день бельё стирали вручную, а затем ещё и кипятили по несколько часов. Потом одежду доставали из этого «супа» и несли полоскать, в идеале в проточной воде. Был и ещё один щекотливый момент. Если белое бельё серело, его отбеливали в аммиаке. На практике его получали из мочи. То есть собирали её в лохань, потом в результате жизнедеятельности замачивали отбеливаемую вещь, а потом, как и всё остальное, несли полоскать.

Обычно несли в ближайший водоём, даже в городах. Был в ходу инструмент валёк, напоминавший биту для игры в крикет или лапту. Вещи расстилали на прибрежных камнях или подготовленных для этого досках и обрабатывали его этим самым вальком, выбивая грязь. В прачечных делали примерно тоже самое, что и дома небогатые горожанки, только в промышленных объёмах. Некоторые работали самостоятельно. По переписи 1882 года в Москве было 8439 вольных прачек-женщин и 127 прачек-мужчин.

Работа прачки считалась одной из самых тяжёлых. В отличие от домохозяек бельё им приходилась таскать на себе целыми тюками, и сухое, и мокрое, а весило оно много. Из-за постоянного кипячения трудились они в жаре, духоте и сырости. Из-за этого, по воспоминаниям современников, работать в прачечных многим приходилось полуголыми. Постоянное взаимодействие с водой с щёлочью провоцировало серьезные проблемы с кожей. А потом прачки из жары тащили мокрое бельё к берегу (прачечные открывали рядом с водоёмами). Зимой работа, естественно, не прекращалась, полоскали в проруби. Для удобства, если это слово вообще уместно при работе прачек, для них делали специальные плоты и понтоны, называемые также портомойнями или платьемойнями. В 1862 году экономист А. С. Ушаков писал о них так: «Это просто плоты, открытые всем влияниям и воды, и воздуха; они не раз обращали на себя, вероятно, не одно наше внимание картиной чисто отечественного колорита. Мороз эдак градусов в двадцать с хвостиком — кругом лёд, снег скрипучий, ветер пронизывает насквозь, прорубь то и дело подергивает тонкою пленкою льда, стоишь где-нибудь у моста в тёплой шубе, надвинув понадежнее шапку, стоишь, переминаясь с ноги на ногу, и любуешься. На плоту, на открытом воздухе, идёт работа; женщины, иные в нагольных тулупах, иные в заячьих шубах, а иные и просто в ватных куцавейках и в серпяных армяках, в сапогах, в калошах и в башмаках, смотря по состоянию и достаточности хозяина… работают вальками, вода мёрзнет на бельё, валёк прилипает — горячо!.. Кряхтят труженицы, стонут мокрые ноги, плот то и дело покрывается водою, ломит руки, ломит поясницу, горит голова, кое-как укутанная бумажным или шерстяным платком…»

О том, как стирали одежду в московских семьях, упоминал в книге «Москва в начале XX века. Записки современника» А. Я. Гуревич: «Во многих домах имелись общие прачечные с большим чугунным котлом для кипячения белья, водогрейным котлом и с большими лоханями для стирки и полоскания белья. Вообще, как правило, стирку производили дома в деревянных лоханях на высоких ножках с деревянной затычкой, закрывающей отверстие в дне лохани для слива воды, или пользовались деревянными корытами, сделанными из одного куска дерева. Воду грели на кухонной плите в специальном баке или “коробке” из оцинкованного железа, вмонтированной в плиту и постоянно заполненной водой, которая подогревалась во время топки плиты. Эту же воду использовали и для мытья посуды. В каждой кухне имелись полати, на которых обычно подсушивался очередной расход дров. Бельё сушилось на чердаках. В то время на всех крышах имелись слуховые окна, открытые настежь летом и закрытые зимой. Общественных прачечных было немного. Единственная (насколько я помню) механическая прачечная была в Леонтьевском переулке (теперь улица Станиславского) и принадлежала иностранцу Бравастро. Было несколько китайских прачечных, в которых работали мужчины-китайцы, отлично выполнявшие стирку, особенно мужского крахмального белья, к которому в те времена предъявлялись высокие требования».

Как не трудно догадаться, тяжёлые условия труда за несколько лет могли подорвать здоровье женщины и спровоцировать множество заболеваний. Ради экономии хозяева подобного бизнеса часто нанимали на работу девочек-подростков. Ко второй половине 19 века были редкие попытки автоматизировать прачечные, но горожане не доверяли машинной стирке и верили, что стирать вручную в проруби гигиеничнее. В 1884 году в Москве уже была крупная прачечная, где работу упрощали паровыми машинами, но заказы размещали обычно организации, учебные заведения, гостиницы. В начале 20 века учреждения, особенно больницы, пытались иногда оборудовать уже появившимися стиральными машинами. Но на практике они были неудобными и часто выходили из строя.

И так бельё постирано. Дальше в прачечных его сушили в помещениях этой самой прачечной, потом отглаживали и возвращали клиентам. Кто стирал сам, сушил там, где придётся. Летом часто во дворах. В холодное время на чердаке, если такая возможность была. Не было — развешивали на своей скромной жилплощади. Но не ходить же после этого в чистом, но мятом. Крестьяне использовали для глажки рубель и скалку. То есть наматывали вещь на скалку, а потом тёрли и разминали её специальной доской. Она могла быть гладкой, рифлёной, с вырезанными узорами. На конечный результат это не сильно влияло. Горожане предпочитали утюги. Утюги были чугунные тяжёлые. Иногда цельные, которые до нужной температуры нагревались над огнём, иногда с задвижкой, туда вставляли нагретый отдельно металлический брусок, а в некоторые вставлялись угли.

Но были люди, которые не имели возможности постирать одежду в прачечной или дома. Самые бедные слои населения пытались стирать своё бельё в бане. Это было категорически запрещено, но в дешевых заведениях встречалось сплошь и рядом. Досушивали потом, где придётся, а гладить и не пытались, ведь мятая одежда — наименьшая из проблем этих людей.

Немного о тканях

Говоря о материалах прошлого, важно помнить, что раньше ткани, как и одежда, представляли значительно бОльшую ценность, чем сейчас. Хотя бы минимальные швейные навыки были у большинства женщин, ведь нередко шить или подгонять вещи по фигуре приходилось самостоятельно. Заказывая одежду, люди выбирали не только фасон, но и материал. Люди часто неплохо разбирались в тканях. Одних только вариантов хлопковых тканей было десятки. Различные материалы часто входили в приданое девушек и считались хорошим подарком. Описывая внешность героев, литераторы часто не просто упоминали предметы гардероба, но и указывали материал, из которого они были сделаны. Для читателя это было важным штрихом к портрету, так как могло указывать на социальный статус и благосостояние человека, домашний уклад и подход к тратам.

Ткани можно условно разделить на домотканые и произведённые промышленным способом. Основные ткани, которые люди изготавливали дома для личных нужд и на продажу небольшими партиями, были на основе льна, конопли и шерсти. Разделение условно, так как даже для промышленного производства сырьё для предприятий по-прежнему часто готовили крестьяне.

Самым популярным сырьём для тканей был лён, который выращивали во многих регионах. Лён старались сеять густо, чтобы растения росли плотнее и не ветвились. Занимались этим чаще мужчины. Всходы появлялись на 5–6 день. Лён собирали в конце лета, через 11–14 недель, а степень созревания определяли в том числе по состоянию листьев. Если лён собирали рано, когда успели завянуть только нижние листья и пожелтел ствол снизу, то материал получался более лёгкий и тонкий, но менее прочный. Если позже, когда ствол пожелтел уже наполовину — материал выходил более плотный и грубый, но значительно прочнее. Самая прочная ткань получалась из полностью созревшего растения, которое успело дать семена. Лён часто собирали в три этапа, чтобы получить разные типы сырья. Ориентировались и на погоду. Лён собирали вручную, выдёргивая с корнем, и это было проще делать после дождя. Если не удавалось собрать лён до заморозков, то сырьё получалось красноватого оттенка и хуже по качеству. Созревший лён молотили, чтобы получить семена, которые сажали на следующий год. Растения собирали в снопы и ждали, когда они станут мягче под воздействием воды. Иногда снопы замачивали некоторое время в водоёмах, иногда раскладывали на траве, где своё дело делала роса. В этом случае растения намокали неравномерно, поэтому снопы время от времени переворачивали. После воздействия воды было легче удалять внешнюю плотную часть ствола и добраться до волокон, которые и шли позже на создание тканей. Волокон было всего 20 % от общей массы растения. В зависимости от того, какая вода была в водоёме, цвет получаемого сырья мог заметно отличаться. Там, где леё производили в промышленных масштабах, стали замачивать растения в хозяйственных помещениях, где вода в котлах была тёплой. Это ускоряло процесс, но снижало качество сырья. Затем снопы тщательно прополаскивали и сушили в овинах, в бане и даже в избе на печи. Если сырьё пересушивали, то оно становилось непригодным для производства ткани.

литография 19 века

Далее лён мяли с помощью мялок. Затем его трепали. Иногда для этого его методично били о столб или стену, но чаще использовали особый инструмент — трепало. Форма трепала зависела от того, какую ткань в итоге планировали получить. Трепали в хозяйственных помещениях или на улице, так как занятие это было не только физически трудным, но и грязным, потому что ото льна летело много пыли. Как правило, эту работу выполняли молодые женщины, собиравшиеся группами.

Федот Сычков "Мяльщицы льна" (1905)

Затем лён сортировали исходя из качества. Отходы производства шли на паклю, верёвки, подстилки скоту. Отобранный лён вычёсывали гребнями, при этом зубья каждого последующего гребня были тоньше предыдущего. Чем тоньше волокна — тем качественнее ткань. Далее волокна взбивали и пушили, получая кудель. Из нее скручивали нить, которую наматывали на веретено. Чем опытнее и умелее была пряха, тем тоньше получалась нить. Когда-то это делали вручную, потом изобрели прялки.

Из получившихся нитей на ткацких станках ткали ткань — холсты. Тонкие ткани использовались для пошива одежды, грубые — для хозяйственных нужд, например, для мешков. Часто как сырьё, так и готовые ткани отбеливали или окрашивали. Долгое время одежда крестьян была преимущественно изо льна.

В. М. Максимов "Лихая свекровь"

По мере развития промышленного производства тканей, готовые материалы становились более доступными по цене, а одежда разнообразнее. В конце 19 века пошив одежды из домотканых материалов был уже признаком бедности. Надо заметить, что при этом значительная часть льняного сырья, полученного от крестьян, продавалась на фабрики и мануфактуры, где на его основе ткани изготавливались уже промышленным способом.

Также на территории Российской империи выращивали большое количество конопли, которая была известна не одно столетие. Сначала крестьяне производили конопляные ткани для личных нужд, однако со временем всё чаще на продажу. Они были важной статьей дохода для крестьян Курской, Черниговской, Могилёвской, Минской губерний. Конопля шла преимущественно на производство технических тканей, а также верёвок, канатов, парусов. На одежду её пускали реже, обычно для спецовок и униформы. Примечательно, что первые джинсы levis были пошиты из конопли. Конопляные ткани экспортировались из Российской империи в большом количестве. Изо льна, конопли или шерсти в кустарных условиях делали самое примитивное сукно — сермягу. Она шла в том числе на производство повседневной крестьянской одежды (отсюда и выражение «сермяжная правда»).

Долгое время шерсть была материалом самым утилитарным. Крестьяне в кустарных условиях изготавливали из неё грубую ткань, которая шла на зимнюю одежду. Промышленным способом в 18 веке из шерсти изготавливали шерстяное сукно, которое шло в основном на шинели, мундиры, различную униформу. Многие мануфактуры ещё в первой половине 19 века принадлежали помещикам, работали на них крепостные крестьяне, а продукцию закупало военное ведомство и казённые учреждения. Материал был довольно грубым. Для казённых нужд лучшего и не требовалось, к тому же шерсть овец, которых держали в средней полосе, была сама по себе грубой. Сделать из неё тонкое и лёгкое полотно было невозможно. Более дорогое сырьё завозилось небольшими партиями из-за границы. К середине 19 века шерсти в России стало производиться намного больше, чем требовалось для казённых нужд, а частных покупателей стали интересовать более качественные материалы. Выпуск дорогих шерстяных тканей во второй половине 19 века наладили купцы. Для этого потребовались крупные капиталовложения, в том числе для разведения других пород овец.

Если говорить о промышленном производстве, то в числе востребованных тканей были разные виды сукна. Оно шло на военные мундиры и шинели, на производство мундиров для чиновников, другой униформы, а также повседневной одежды. Первоначально сукно было шерстяное, позже появились полушерстяное и хлопковое. Еще при Петре I открылось 14 мануфактур, занимавшихся производством тканей, и прежде всего так называемого солдатского сукна и парусины. Парусина делалась из грубого льна или конопли. Как можно догадаться по ее названию, парусина шла преимущественно на паруса и технические нужды. Основной рабочей силой на мануфактурах 18 века были крепостные крестьяне.

При императрице Елизавете в России началось производство ситца. В 1753 году англичане Ричард Козенс и Вильям Чемберлен подали прошение и получили монопольное право на выпуск ситца, после чего открыли мануфактуру в Красном селе. Они также получили право беспошлинной торговли и ввоза оборудования из-за рубежа.

В 1762 году Екатерина II лишила англичан монополии, и вскоре появилась вторая ситценабивная фабрика. Центром производства ситцевых тканей стала Московская губерния. Много фабрик с тех пор открылось в Иваново. Первоначально речь шла о нанесении набивного рисунка на готовые хлопковые ткани, которые закупались отдельно. Это могли быть и привозные ткани, и миткаль отечественного производства. Миткаль — грубая хлопковая ткань, которая может служить сырьём для производства других материалов. Ее поставщиками были и крестьяне. В 18 веке ситец был довольно дорогим, но в начале 19 века появились набивные машины, что заметно удешевило производство.

Примечательно, что сами хлопковые ткани в Российской империи стали массово выпускать относительно поздно. Первое в России крупное производство — Александровская хлопкопрядильная мануфактура, которая была основана в 1798 году по инициативе польского аббата Оссовского. Предприятие разместилось в бывшем имении князя А. А. Вяземского в селе Александровское недалеко от Санкт-Петербурга и получило крупную ссуду и различные льготы. Работали на нём сначала обитатели Воспитательного дома. В 1799 году, после смерти Оссовского, фабрика полностью перешла в ведение Воспитательного дома. Для налаживания производства пригласили специалистов из Англии. Помимо тканей предприятие стало выпускать станки и иную продукцию. В 1804 году мануфактура была разделена на три административно и финансово независимых отделения: прядильное, ткацкое и слесарное. В 1819 году на территории мануфактуры была открыта Императорская Карточная фабрика, имевшая монопольное право на выпуск игральных карт. К середине 19 века Александровская мануфактура была крупным производством, на котором трудились тысячи сотрудников. Однако в 1860-х мануфактура закрылась, так как государство посчитала её убыточной. Это предприятие было первым, но далеко не единственным. Уже в 1812 году в стране работало 16 «механических бумагопрядилен».

Один из самых известных российских производителей — Троицко-Александровская мануфактура Товарищества Барановых, которая выпускала знаменитый барановский ситец. Мануфактура была открыта в 1845 году в селе Карабаново Александровского уезда Владимирской губернии купцом И. Ф. Барановым на базе холстинного производства, принадлежавшего его отцу. Продукция мануфактуры отличалась высоким качеством и доступной ценой. И. Ф. Баранов сумел добиться успеха благодаря тому, что нашёл замету дорогим красителям. Так, например, ранее в красный цвет ситец окрашивали с помощью краппа — толчёного корня красильной марены, который закупали во Франции и Голландии. Баранов стал получать марену с Кавказа. Бычью кровь, которую использовали как закрепитель, он заменил на хлебный уксус. Были и другие новаторские идеи. В 1848 году И. Ф. Баранов внезапно скончался, и дело перешло сначала к его жене, затем сыновьям.

Из воспоминаний Николая Александровича Варенцова: «В Москве существовало дело под наименованием “Товарищество мануфактур братьев Барановых”. Хозяева его были два брата Александр и Асаф Барановы. Александр скончался, оставив жену с несколькими детьми. Асаф Иванович стоял во главе фабрик, вырабатывающих кумач. Он хорошо изучил кумачное производство, для чего часто ездил за границу и посещал фабрики, работавшие кумач. Один из швейцарских фабрикантов, показывая ему свою фабрику, сказал, что один отдел он не покажет ему, так как он долголетним трудом добился известного усовершенствования и не желал бы, чтобы его секрет был применён другими фабрикантами. Асаф Иванович, просматривая его товар, сказал ему: “Я ваш секрет знаю, вы его начали только что применять, а между тем я работаю этим способом уже много лет”, - и рассказал ему рецепт секрета. Фабрикант был поражён и после чего повёл его в секретное отделение, где Баранов дал ему совет работы более выгодной и удобной, чем работал этот фабрикант. Об этом мне лично рассказывал Асаф Иванович. Этим и другими разными усовершенствованиями Асаф Иванович составил себе известность в научных технических сферах; правительство наградило его званиями мануфактур-советника и инженера — технолога с присвоенным этому званию значком». А. С. Баранов в 1874 году основал Товарищество Соколовской мануфактуры Асафа Баранова. Это предприятие было оснащено по последнему слову техники того времени. «Будьте здравы, веселы и богаты, как Асаф Баранов», — желал Антон Чехов своему другу Федору Шехтелю в 1892 году. Продукция купцов Барановых получила множество наград и на российских выставках, и на зарубежных. До середины 19 века сырьё для хлопковой промышленности было преимущественно импортным. Большую часть привозили из Северной Америки. К 1860-м поставки сократились, так как в 1861–1865 годах в США разразилась гражданская война. Пришлось искать альтернативы.

Сырьё стали привозить из Средней Азии, но первоначально оно было низкого качества, а доставка была делом хлопотным и трудным. Чтобы наладить производство тканей из среднеазиатского сырья, потребовались большие финансовые вливания в местную промышленность и строительство железной дороги. Помимо финансовых вливаний необходим был более уверенный политический и военный контроль над территорией Туркестана и не только. Надо заметить, что все это привело к активному развитию этого региона в целом.

Хлопок пробовали выращивать в некоторых южных регионах, например, в районе Николаева или Кишинёва, но массовым производство там так и не стало, а осталось на уровне местных крестьянских промыслов. Некоторые крестьянские хозяйства выращенный хлопок перерабатывали в уже упомянутый миткаль, который сдавали на фабрики, где его обрабатывали, наносили рисунок, и получали ситец. Со временем оказалось, что проще хлопковое сырье не выращивать самим, а перекупать готовое для последующей обработки. Примечательно, что основными потребителями ситца были тоже крестьяне. Из него шили рубахи, платья, косынки и т. д.

Люди состоятельные предпочитали более дорогие материалы, например, шёлк. По указу Петра I шелковичные плантации пытались организовать в Киеве, Константинограде, близ Терека. Потом пробовали заниматься этим и в Крыму. Однако климат для шелкопрядов в Российской империи оказался не слишком благоприятным, поэтому шёлк было выгоднее импортировать.

Это лишь некоторые ткани, которые использовались в дореволюционной России.