Быт и нравы Российской империи

О дореволюционных похоронах

А. Л. Ржевская "Сироты"

Дореволюционные похороны не так уж сильно отличались от современных, но были и свои особенности. Когда умирали крестьяне, а их было большинство, хоронили силами общины. Кто-то мог помочь сделать гроб, односельчане выкапывали могилу на ближайшем кладбище, деревенский батюшка соборовал и отпевал. Были женщины, которых приглашали в качестве плакальщиц. Они поддерживали траурную атмосферу и одновременно были важной частью ритуала прощания. Кладбища не имели четкой структуры. Разница между бедными и богатыми, простолюдинами и «благородиями» долгое время была чаще всего в близости к церкви. Некоторых господ хоронили в семейных склепах. Регламент похорон попытался ввести Пётр I. Хоронить стали на третий день, а не в первый же, как иногда делали раньше, запретили использовать для гробов дуб и сосну, так как они шли на военные нужды. Похоронная индустрия близкая к современной сформировалась ко второй половине 19 века. Появились нормативы, регламентирующие расстояние от кладбищ до жилых домов.

Если человек умер на улице или в больнице, тело отправляли в морг. Место и сейчас малоприятное, а тогда и подавно. Мрачное и подробное описание есть в рассказе художника Перова «На натуре. Фанни № 30». Герой рассказа — художник, который захотел написать картину с утопленницей, и чтобы изображение выглядело натуралистичным, решил сходить в морг в поиске «модели». Выбранная женщина при ближайшем рассмотрении оказалась знакомой проституткой с трагической судьбой. Морг был при больнице, состоял из трёх помещений, первые два были, скорее, технические, третье для хранения тел. «Просто ледник, устроенный так: внизу был ямник, где лежал лёд, а над ним дощатый, с большими щелями пол, на который клали трупы, чтобы в летнее жаркое время трупы эти не скоро разлагались».

Из морга можно было забрать тело для дальнейшего погребения. Если смерть произошла дома от естественных причин, тело могли и не увозить. Часто оно находилось в доме почившего, и все желающие могли прийти проститься. Чем более уважаемый человек, тем больше визитёров. Это даже породило отдельный вид краж, когда вор приходил в дом под видом желающего проститься знакомого, а сам брал, что плохо лежит. Дальше следовали отпевание и захоронение. Кремации (по крайней мере, официально) в Российской империи не было предусмотрено. В 1909 году специально созданная при Святейшем Синоде комиссия составила «Заметку о сожигании трупов с православной церковной точки зрения», в которой указывалось, что «самым естественным способом погребения признается предание трупов земле <…> предание тела близкого не земле, а огню представляется, по меньшей мере, как своеволие, противное воли Божией, и дело кощунственное».

В 1889 году официально закрепили существование артелей гробокопателей. Похоронные бюро уже работали, также как сейчас, только появились чины погребения в зависимости от социального статуса почившего. К концу 19 века минимальная цена погребения в больших городах стоила 30–40 рублей, а вип-прощание могло стоить и больше 1000. Прощание с императором стоило сотни тысяч. К выгодным клиентам похоронные агенты с предложением своих услуг бежали быстрее лани. Примерно также спешили навестить семью почившего и кредиторы, ведь по закону у них было только полгода для того, чтобы предъявить счета наследникам. И иногда долги оказывались и выше наследства. Почивший папенька оставил Евгению Онегину такое количество неоплаченных счетов, что тот не стал разбираться и отдал наследство кредиторам. Но долги покойного — это отдельный вопрос, который рассмотрен в главе «Доходы, траты, долги». Бытовало суеверие, что, если человек написал завещание и отдал распоряжение о своих похоронах, то он непременно вскоре умрёт. По этой причине завещание обычно предусмотрительно писали либо люди пожилые, либо имеющие проблемы со здоровьем, либо просто благоразумные. Так как первые две категории действительно часто вскоре умирали, вера в этот миф только укреплялась. Действительно, из-за чего ещё мог отправиться в мир иной старый и больной человек? Не иначе как завещанием смерть «привлёк». На практике это приводило к тому, что, когда внезапно умирал состоятельный человек, часто начинался семейный раздор из-за дележа наследства. Споры часто выливались в судебные процессы, которые могли тянуться годами.

Н. Д. Лосев "Раздел наследства" (1894)

В 19 веке для вип-усопших появились роскошные катафалки с бархатными шторами и парчовыми покрывалами для гроба, оркестр. Непременными участниками таких похорон были факельщики. В начале века они несли факелы и были одеты в чёрные широкополые шляпы и плащи. К концу века траурные чёрный цвет кортежей сменился на белый, а на голове факельщика появился цилиндр. Факелы заменили на фонари. В факельщики часто шли люди пьющие и потрёпанные жизнью, но не имеющие ещё маргинального вида. В Петербурге была печально известная Пироговская лавра — доходный дом рядом с Александровским рынком, где поселилась целая колония профессиональных нищих и иных малоприятных граждан. Некоторые из обитателей лавры иногда подрабатывали на похоронах. Известный юрист А. Ф. Кони в своих воспоминаниях описывает помпезные похороны так: «На чёрных попонах лошадей нашиты, на белых кругах, нарисованные гербы усопшего. На “штангах”, поддерживающих балдахин, стоят в черных ливреях и цилиндрах на голове “официанты”, как это значилось в счетах гробовщиков. Вокруг колесницы и перед нею идут факельщики в чёрных шинелях военного покроя и круглых чёрных шляпах с огромными полями, наклонёнными вниз. В руках у них смоляные факелы, горящие, тлеющие и дымящие. Так как за всей процессией не ведут верховую лошадь в длинной чёрной попоне, то, очевидно, хоронят не “кавалериста”, а штатского. Процессия имеет печальный характер, более соответствующий значению ее, чем современные, — декоративные, с электрическими лампочками и грязноватыми белыми фраками на людях, несущих вместо факелов фонари. Гроб — всегда деревянный, обшитый бархатом или глазетом с позументами. Металлических гробов тогда не было». Похороны военного глазами ребенка описаны в книге «Ни дня без строчки» Юрия Олеши. «Мое внимание останавливалось главным образом на некоей лошади — чёрной, которую вели под уздцы. Конечно, слово “гроб” фигурировало в нашем переговаривании с бабушкой, поскольку мы смотрели на похороны, но я не помню гроба. Наверно, был и катафалк, вернее всего, даже лафет, поскольку похороны были военные, но я смотрел только на лошадь. Я не знал тогда, что есть обычай вести за гробом военного его боевого коня, и, увидев это впервые, стал весь принадлежать этому зрелищу. Я не видел на таком расстоянии ни глаз лошади, ни губ, ни гривы, как рельефа волос, — просто двигался силуэт лошади, даже не силуэт, а скорее какое-то ватное ее изображение, из черной ваты, глухо-черное.

— Генерал Кондратенко, — то и дело повторяла бабушка».

Похоронный бизнес был весьма прибыльным. Из воспоминаний С. Ф. Светлова: «Гробовщики. На вывесках рисуют гроб, а на окнах выставляют модели гробов. Знаменитые гробовщики (например Шумилов) выставляют на окнах еще рисунки громких похоронных процессий, в которых они были поставщиками». Традиционно в столице богатым старикам гробы перетягивали золотой тканью, более молодым — серебряной. Вспоминает траурную торжественность подобных магазинов и художник М. А. Григорьев: «Все чаще и чаще попадались бюро похоронных процессий с солидными вывесками — серебряные буквы по матовому фону. На вертикальных щитах между окнами были нарисованы серебряные гробы с замысловатыми ножками и гофрированным рюшем между крышкой и нижней частью гроба, дубовые и лавровые венки с лентами. Надпись, которая, очевидно, должна была привлечь широкий круг клиентов и указывать на размах операций фирмы, гласила: „Похороны всех вероисповеданий“. В оконных витринах выставлялись гробы высшего класса — лакированные дубовые и металлические с пышным орнаментом, а также детские гробики, золотые, серебряные, розовые, голубые. В витринах на вертикальных досках, затянутых чёрным, прикреплялись образцы ручек, ножек и металлических украшений гроба. В других окнах размещались металлические венки и белые и чёрные муаровые ленты с надписями. Некоторые из венков были заключены в неуклюжие глухие металлические футляры с замком, похожие на ванночки для купания детей. Сверху в витрине свисали образцы золотых и серебряных кистей для гробовых покровов. Можно было заказать похороны любого разряда. Предусматривались всевозможные роскошества похоронной индустрии: угодно вам пригласить архиерея — будет архиерей. Желательно, чтобы за гробом шли генералы, сенаторы или графы — будут и таковые. Можно было также заказать ораторов для произнесения речи перед отверстой могилой, солирующих во время отпевания артистов императорских театров, заметку в газету или даже целый некролог с портретом, маску с покойника». Часто перед катафалком несли на подушке ордена и награды почившего, а под ноги траурной процессии бросали еловые ветки. Похороны второго класса были скромнее. Третий предполагал гроб без отделки и обычные дроги вместо катафалка. Частое проклятие того времени» — «да что б тебя хоронили третьим классом!» Шутили, что были похороны четвёртым. Тут уж сам покойник сидел на дрогах и правил лошадью

Помпезные дореволюционные похороны спародированы в фильме «Весёлые ребята». Ткань, которой укрывается Любовь Орлова — с большой долей вероятности была покрывалом с гроба. А если посмотреть на ее сценический костюм в финале фильма, то ребята еще "веселее". На голове цилиндр факельщика, на цилиндре плюмаж для лошади из траурной процессии, в руках траурный фонарь. Платье частично из парчи для гроба и сетки. Сетку накидывали иногда на лошадь во время снегопада. Она задерживала снег, который таким образом не налипал на тело лошади, и его было легко стряхнуть, сдёрнув одним движением. Современным зрителям этот чёрный юмор не понятен, но на момент выхода фильма люди это все ещё помнили. Примечательно, что особой пышностью отличались прощания с православными, а вот католики и протестанты обычно предавали этому меньше значения.

Прощание с почившим также включало непременные визиты с соболезнованиями к его родственникам. Из «Писем из России» сестёр Вильмонт: «Надо рассказать об одном здешнем обычае, меня возмутившем. Две недели назад княгине, как и всей московской знати, принесли траурное извещение с сообщением о смерти господина Небольсина. Текст был окаймлен черепами, скрещенными костями и прочими эмблемами смерти. На следующий день пол-Москвы, мужчины и женщины, побывали у несчастной госпожи Небольсиной. Страдая от неподдельного горя, едва держась на ногах, она с 12 дня до 10 часов вечера должна была терпеть разговоры и взгляды каждого, кто пришел поглазеть на нее. По правде говоря, я была так удивлена и поражена, что многим задавала вопрос, почему они придерживаются столь жестокого обычая. Мне объяснили, что, если бы она не разослала извещения и не приняла бы визитеров, свет обвинил бы ее в неуважении к памяти мужа, в равнодушии, не поверил бы в искренность ее горя, она приобрела бы множество врагов, толки о скандале никогда бы не прекратились, и никто не стал бы ездить к ней в дом. Несколько дней назад я, совершенно чужой человек, сопровождая княгиню к Небольсиной, видела эту даму в состоянии, которое лучше всего можно определить как “торжественная скорбь”. Убитая горем вдова лежала на софе, свет был затенен; все визитеры в глубоком трауре, разговоры шепотом etc. Когда мы с княгиней Дашковой подошли, Небольсина, поцеловав меня, выразила сожаление по поводу того, что несчастье лишает ее возможности оказать мне гостеприимство etc.; в то же время она слушала посторонние разговоры и даже принимала в них участие. Подобной обстановки мне прежде никогда не приходилось видеть. После того что я рассказала, вы можете предположить, что печаль ее притворна, но это не так. Женщина, глубоко и тонко чувствующая, обожавшая своего мужа и бывшая с ним по-настоящему счастливой, она имеет все основания оплакивать супруга». Во время визитов с соболезнованиями гости должны были также надеть чёрное.

Были свои правила ношения траура. Если речь шла о таких близких родственниках как родители или супруги, минимальный срок глубокого траура в 19 веке — 2 года, а в 18 могло быть и 3. В мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки», основанные на воспоминаниях Елизаветы Яньковой, о трауре рассказано так: «Вдовы 3 года носили траур: первый год только креп и шерсть, на второй чёрный шелк и можно было чёрное кружево носить, а на третий год, в парадных случаях, можно было надевать серебряную сетку на платье, а не золотую. Эту носили по окончании трех лет, а чёрное платье вдовы не снимали, в особенности пожилые. По отцу и матери носили траур два года: первый — шерсть и креп, в большие праздники можно было надевать что-нибудь дикое шерстяное, но не слишком светлое, а то как раз, бывало, оговорят: “Такая-то совсем приличий не соблюдает: в большом трауре, а какое светлое надела платье”. Первые два года вдовы не пудрились и не румянились; на третий год можно было немного подрумяниться, но белиться и пудриться дозволялось только по окончании траура. Также и душиться было нельзя, разве только употребляли одеколон, оделаванд и оделарен дегонри, по-русски — унгарская водка, о которой теперь никто и не знает. Богатые и знатные люди обивали и свои кареты чёрным, и шоры были без набору, кучера и лакеи в чёрном <…> Когда свадьбы бывали в семье, где глубокий траур, то чёрное платье на время снимали, а носили лиловое, что считалось трауром для невест». Умирая, А. С. Пушкин просил супругу носить по нему траур четыре года, а затем она могла выйти замуж. Вдова поэта исполнила его просьбу.