Быт и нравы Российской империи

О трудностях дореволюционного детства

Этапы взросления

Отношение к детям и детству в дореволюционной России заметно отличалось от современного. Многое зависело от характера самих родителей, их взглядов на воспитание, семейных традиций, материального положения. С одной стороны родители любили детей, их появления ждали, а бездетность считалась трагедией. С другой стороны дети часто воспринимались не как «цветы жизни», а как те, кто просто ещё слишком мал, чтобы получить право гордо называть себя взрослым. В бедных многодетных семьях маленький ребёнок мешал работе и становился лишним ртом. При отсутствии надёжных средств контрацепции и несовершенстве медицины рождаемость была высокой, но далеко не всем детям суждено было дожить до взрослых лет, и это тоже делало родителей менее сентиментальными. Чёткого возрастного ценза там, где сейчас есть строгие ограничения, не было. Но дети есть дети, и в дореволюционном детстве находилось место и весёлым играм, и маленьким радостям, и дружбе, которая иногда длилась всю оставшуюся жизнь.

С религиозной точки зрения считалось, что человек до 7 лет — младенец, с 7 до 14 лет — отрок, а после — раб Божий, то есть взрослый. На практике временные рамки могли быть смещены. Ребёнок считался малышом в среднем до 5–7 лет. После 5 лет крестьянским детям уже давали небольшие поручения. Они могли пасти скотину, взять на себя часть работы по дому, присматривать за младшим братьями и сёстрами, а лет с семи, если родители считали это необходимым (а считали не все), ходили в начальную школу. В 10 лет мальчиков нередко уже отправляли работать или осваивать какое-либо ремесло. Из-за нестыковок в законодательстве «возраст согласия» чётко прописан не был и на практике для девочек он мог составлять всего 10 лет, что привело к высокому уровню детской проституции. С этого же возраста наступала уголовная ответственность. Однако совершеннолетними россияне становились только в 21 год.

Условия, в которых жили и работали подростки, часто были тяжёлыми, а платили им обычно треть от жалованья взрослых. До 1882 года детский труд вообще не регламентировался. Затем для тружеников младше 15 лет рабочий день ограничили 8 часами (с перерывом на отдых не реже чем раз в 4 часа), запрещалась ночная работа с 9 вечера до 5 часов утра, а также труд на вредных производствах. У неграмотных должна была возможность посещать школу, на что выделялось не менее 3 часов в день. Закон встретил мощное противодействие и вступил в силу только через 2 года, а в 1890 году опять был изменен в пользу работодателей.

Портили жизнь юным россиянам не достаточно качественная медицина, проблемы с гигиеной, а также различные суеверия и антинаучные теории. Екатерина II сетовала: «Пойдите в деревню, спросите у крестьянина, сколько у него было детей; он вам скажет (это обыкновенно): десять, двенадцать, часто даже до двадцати. А сколько в живых? Он ответит: один, два, четыре, редкая четвертая часть; следовало бы поискать средства против такой смертности; посоветоваться с искусными врачами, более философами, чем заурядными в этом ремесле, и установить какое-нибудь общее правило, которое мало-помалу введут землевладельцы, так как я уверена, что главная причина этого зла — недостаток ухода за очень маленькими детьми; они бегают нагие в рубашках по снегу и льду; очень крепок тот, кто выживает, но девятнадцать умирают, и какая потеря для государства!» В 19 веке детская смертность по-прежнему оставалась высокой.

В деревнях чтобы младенцы не плакали, им просто давали соску из завёрнутого в тряпку пережеванного хлеба, вешали над кроваткой игрушки или яркую ткань, разноцветный платок (может, разглядывание перед сном ковра на стене было у советских детишек генетической памятью?). В зажиточных семьях могли использовать пряник или крендель, но сути это не меняло. Детей уже в младенческом возрасте приучали к хлебу, который, как известно, всему голова, а в год ребёнок уже мог питаться тем же, что и взрослые, например, картошкой, кашей, и даже пить квас. Такого понятия как специальное детское питание в крестьянской среде не было, только грудное вскармливание, иногда коровье молоко и разжеванная в кашу «взрослая» еда. Если соска не помогала, малыша начинали укачивать. Если не помогало и это, некоторые родители использовали «молочный коктейль» с добавлением мака, от которого можно было и не проснуться. Более безобидный способ — поместить под изголовье свиной пятачок. В книге «Русская народно-бытовая медицина» Г. И. Попов пишет: «Обыкновенно считается достаточным перевернуть его раза 2–3 в сутки, наблюдая, чтобы он не «промок» и в предупреждение этого навертывая и подкладывая под него кучи тряпок. Обычая купать ребят, хотя бы в корытах, у крестьян нет. Их — моют обыкновенно не больше одного раза в неделю, чаще всего нахлестывая березовыми веником в бане или печи, замаранного же ребёнка оттирают сухой тряпкой, лишь поплевав на запачканное место. Мокрое белье ребёнка обыкновенно только высушивается, а моется, по драгоценности для многих мыла, всего чаще в простой воде или щёлоке. Прелый запах выделений ребенка, постоянно ощущаемый около «люльки», является достаточным показателем той деревенской “гигиены”, с которой знакомится крестьянский ребёнок с самых первых дней своего существования. Помимо развития всевозможных острых и хронических сыпей, такие ненормальные условия ухода и вскармливания деревенских детей являются источником возникновения тяжелых диспептических расстройств и желудочно-кишечных катаров». Книга была опубликована в 1903 году и базировалась в том числе на личных наблюдениях автора и материалах Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева.

Многие детские болезни списывались на сглаз и порчу, с которыми пытались бороться заговорами и странными ритуалами. Для хилых и болезненных детей существовал обряд «перепекания». Младенца обмазывали тестом, по традиции ржаным, оставляя нетронутыми только нос и рот, клали на специальную лопату для хлеба и трижды отправляли в печь. Огонь, естественно, был потушен, но сама печь должна была оставаться теплой. Подобная традиция встречалась во многих деревнях, и отличались только отдельные детали, например, ритуальные песни, лица, принимавшие участие в «перепекании». Возможно, сказка, в которой баба Яга пытается отправить в печь доброго молодца — отголосок данного обряда. На этом фоне безобидным выглядят широко известные способы, описанные в мемуарах А. Т. Болотова. «По свойственному всем женщинам суеверию, чего и чего она ни делала для мнимого сохранения детей в живых: и образа-то по мерке с рождённого писывала, и четыре-то рождества на одной иконе изображала, и крестить-то заставляла первых встретившихся и прочее тому подобное, но всё не помогало. Наконец сказали ей, что надобно в отцы и матери крёстные таких людей сыскать, которые бы точно таких имен были, как отец и мать родные, и точно тех ангелов. Сие постаралась она сделать при крещении сего сына, и потому крестили его один из их лакеев, который по случаю имел точное имя зятя моего, а в кумы насилу отыскали одну маленькую крестьянскую девчонку. Вот до каких глупостей доводит нас иногда суеверие и какими вздорами хотим мы власно как насильно приневолить творца сделать то, что нам хочется! Со всем тем мальчик сей остался жив и сделался потом единым их наследником — обстоятельство, происшедшее, верно, не от того, а от воли небес, но могущее многих женщин утвердить в сём суеверии». Другие способы помочь малышу «задержаться» на этом свете — как можно скорее после рождения выйти на улицу и пригласить в качестве крёстных первых увиденных людей, кем бы они ни были, или назвать в честь первого встречного, а в идеале и то, и другое.

Укоренился миф о том, что младенца необходимо туго пеленать, иначе он непременно вырастет кривоногим. Среди людей состоятельных часто встречалось мнение о том, что ребёнка надо непременно кутать и держать в жарко натопленных комнатах. Естественно, малыши мучились от жары, духоты и тесноты. В своих воспоминаниях Екатерина II писала, что забранный у неё императрицей Елизаветой сын спал в колыбельке, обитой мехом и под одеялами с меховой опушкой, редко бывал на свежем воздухе. Не удивительно, что Павел I простужался от любого сквозняка. Внуков своих Екатерина наоборот старалась как можно чаще отправлять на прогулки и закаливать.

В. Г. Перов Приезд гувернантки в купеческий дом (1866)

Конечно, детям из аристократических и просто обеспеченных семейств жилось намного лучше, чем их сверстникам из числа крестьянской и городской бедноты. Были и свои особенности воспитания. Одна из них состояла в том, что родители сами им не занимались. Сначала ребёнка поручали кормилице и няньке. Первая кормила, вторая ухаживала за младенцем, мыла, пеленала, но иногда одна женщина выполняла обе функции. Примерно с 5–7 лет маленьких «благородий» начинали учить хорошим манерам, они получали первые уроки. Девочками занимались бонны, к мальчикам приставлялись «дядьки». Они занимались только воспитанием, а ухаживать продолжали няньки. Савельич из «Капитанской дочки» предположительно списан с Никиты Тимофеевича Козлова, воспитавшего А. С. Пушкина. Крепостной Козлов стал для будущего классика не только воспитателем, но и действительно близким человеком. Детям школьного возраста нанимали гувернёров и гувернанток. Если финансовые возможности позволяли, родители старались приглашать иностранцев. Воспитанием Николеньки Иртеньева из «Детства» Л. Н. Толстого занимался немец Карл Иванович. Довольно часто, привлечённые иностранными именами, родители нанимали сомнительных персонажей, которые ничему путному детей научить не могли. Рассказывали даже анекдот о французе, который на вопрос, что такое модальные глаголы, отвечал, что он давно покинул Париж, а моды там переменчивы. Автор известных мемуаров Ф. Ф. Вигель и вовсе описывал, как был растлён маркизом, ставшим после французской революции гувернёром.

Дети часто подчинялись жёсткому режиму, иногда им запрещали садиться за общий стол со взрослыми. Пример отношений «отцов и детей» 18 века можно увидеть в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки»: «В то время дети не бывали при родителях неотлучно, как теперь, и не смели прийти, когда вздумается, а приходили поутру поздороваться, к обеду, к чаю и к ужину или когда позовут за чем-нибудь. Отношения детей к родителям были совсем не такие, как теперь; мы не смели сказать: за что вы на меня сердитесь, и говорили: за что вы изволите гневаться, или: чем я вас прогневала; не говорили: это вы мне подарили; нет, это было нескладно, а следовало сказать: это вы мне пожаловали, это ваше жалование.<…> В наше время никому и в мысль не приходило, чтобы можно было ослушаться отца или мать и беспрекословно не исполнить, что приказано. Как это возможно? Даже и ответить нельзя было, и в разговор свободно не вступали: ждёшь, чтобы старший спросил, тогда и отвечаешь, а то, пожалуй, и дождешься, что тебе скажут: “Что в разговор ввязываешься? Тебя ведь не спрашивают, ну, так и молчи!”» Во многих семьях и через 100 лет ничего не изменилось. Вот как описывает в мемуарах свое детство Е. А. Андреева-Бальмонт, супруга известного поэта: «Родителей своих мы до восьми лет мало видели, также как и старших сестёр и братьев. К матери нас водили здороваться каждое утро на минуту. Войдя в её спальню, мы подходили к ней по очереди, целовали её в лоб, который она подставляла нам. Она осматривала нас внимательно, спрашивала Амалию Ивановну, как мы себя ведём, делала какие-нибудь замечания, если наши уши или шея казались ей недостаточно чистыми или платье было неаккуратно надето. Затем нас отпускали. Уходили мы не без радостного облегчения<…> Наверх к нам мать редко поднималась, и только по делу. Чаще всего, когда кто-нибудь из нас болел, она приводила доктора, объясняла Амалии Ивановне, какое когда давать лекарство, как ставить компресс. Или она осматривала наш гардероб, мерила на нас платья, которые нам перешивала домашняя портниха. Если заходила в нашу комнату, она садилась на диван, иногда брала брата Мишу (младшего) на руки и, поговорив с нами немного, задремывала сидя на диване. Тогда надо было соблюдать тишину, что нам было трудно, и мы поэтому тяготились её посещениями.<…> Совсем другое, когда к нам наверх поднимался отец. Правда, это было раз в неделю по воскресеньям. Но он тотчас же затевал с нами игру. Он бегал, вертелся, мы ловили его за фалды, повисали на нём, не пускали его от себя». Детская обычно была общей для всех братьев и сестёр. Отдельная комната была роскошью, которой могли удостоиться только уже повзрослевшие отпрыски.

Игрушки и детская литература

Какое же детство без игрушек. Игрушки мастерили сами, покупали на ярмарках и рынках, на которых существовали потешные ряды, и даже привозили из паломничеств по святым местам. При Троице-Сергиевой лавре игрушечный промысел существовал с 15 века. Там шили мягкие игрушки и необычные погремушки. Погремушки делались из бересты, внутрь помещался горох, а сверху мох и ткань. Неподалеку от лавры в городке Хотьково шитьем мягких игрушек занимались монахини Покровского монастыря, а также работал завод С. Д. Дунаева, делавший фарфоровые детали для кукол.

Знаменитая дымковская игрушка в Вятской губернии изначально создавалась именно как игрушка для детей, а не сувенир, также как и матрёшки. Крестьянские дети часто играли деревянными игрушками, которые вытачивали домочадцы или местные умельцы, незатейливыми тряпичными куклами, использовали разные свистульки. Более состоятельные семьи могли порадовать ребёнка заводными игрушками, например, клюющими птичками (похожие выпускались и в советское время), музыкальными шкатулками, восковыми фигурками. В конце 18 века были очень популярны деревянные козлы, которые обычно продавались парами, чтобы их можно было сталкивать лбами. Частым предметом в детской были самые разные лошадки, в виде фигурок, качалок или одной лишь лошадиной головы на шесте.

Дорогие импортные игрушки до 19 века продавали обычно в модных лавках. Пока дама выбирала себе шляпку или перчатки, она могла, например, заодно купить дочке французскую фарфоровую куклу в роскошном наряде. Девочки (а иногда и мальчики) мечтали о кукольных домиках. Изначально такие домики были настоящими произведениями искусства и стоили огромных денег, поэтому всё же до 19 века назвать их обычной детской игрушкой нельзя. Домик Павла Нащокина не раз описывал А. С. Пушкин: «Дом его (помнишь?) отделывается; что за подсвечники, что за сервиз! он заказал фортепьяно, на котором играть можно будет пауку, и судно, на котором испразнится разве шпанская муха». Через год Пушкин сообщал супруге: «С Нащокиным вижусь всякий день. У него в домике был пир: подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросёнка. Жаль, не было гостей». Позже этот шедевр сменил несколько владельцев и, наконец, его последним адресом стала мемориальная квартира самого Пушкина на Мойке, 12. В середине 19 века домики, пусть и не такие роскошные, стали выпускаться в большом количестве. Диковинные игрушки описывает в своих «Воспоминаниях» Е. А. Андреева-Бальмонт: «Игрушек у нас было очень много. Иностранцы, бывшие в делах с отцом, привозили нам из-за границы самые диковинные вещи. Но нам они не нравились. Правда, нам в руки их и не давали, нам их показывали, когда сводили вниз, благодарить гостей за подарок, и запирали в горку, шкафчик, где мы ими и любовались сквозь стекло <…> Лагерь миниатюрных оловянных солдатиков — пехота, артиллерия, кавалерия; генералы, офицеры, солдаты в разных мундирах. Всадники снимались с лошадей. Палатки из полотна, разбиравшиеся как настоящие. Оловянные крепости, мосты, деревья, кусты <…> Этой игрушкой я завладела и играла в неё без конца. Я видела лагерную жизнь, наша дача была недалеко от Ходынки, и я с одной из моих гувернанток, русской, ходила к её сыну офицеру и наблюдала лагерную жизнь вблизи. Другая игрушка — деревянный ящик, на нем две фигурки: негр и негритянка. Когда в круглую дырку вставляли ключ и заводили как часы, раздавалась очень приятная музыка; негр с негритянкой поднимали головы, двигали ручками, ножками, прикреплёнными тонкой проволочкой, начинали танцевать. Смотреть долго на них было скучно, и этот ящичек с танцующими куколками постигла участь всех механических игрушек: нам захотелось знать, что скрыто внутри, откуда музыка, и мы разобрали ящичек, увидели там разные пружинки и колёсики. Собрать его, конечно, мы не смогли. Разломанную игрушку я запрятала в глубину горки, где она закончила свою жизнь. В куклы я никогда не играла, отдавала их Мише, как и все кукольные принадлежности: кровать, мебель, платья. И он играл в куклы целыми часами. Играл в них, когда уже был во втором классе гимназии».

В середине 19 века в России наладили производство резины. Знаменитый «Треугольник» предлагал не только галоши, но и огромное количество детских товаров, в том числе тех самых «ёжиков резиновых с дырочкой в правом боку». Особенно много игрушек продавалось во время вербных базаров. К концу 19 века очень популярны стали «тёщины языки», «иерихонские трубы», надувные свиньи, «американские жители» (иногда их называли «морскими жителями», «водолазами»). Описание их можно встретить, например, в книге «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов» Пынзина и Засосова: «Идет, например, толпа школьников, у каждого “иерихонская труба”, корпус из яркой бумаги с пищиком, и все разом гудят. Встречается девочка, ей до щеки можно дотронуться павлиньим пером или морской травой, выкрашенной в ярко-зелёный цвет. Можно раздуть в лицо незнакомцу “тёщин язык”, свернутую в спираль бумажную трубку, которая при надувании разлеталась в длинный мешок с перьями на конце. Этот “язык” трепетал, пищал, его совали прямо в лицо. Общий хохот, никто не обижался. <…> Каждый покупал себе чёртика. Искусные кустари мастерили их из проволоки, обшивали бобриком ярких цветов. В руках у чёртика были две металлические тарелочки или цветочки. В большой моде был “американский житель”: стеклянная пробирка с водой, сверху затянута резиновой плёнкой. Внутри маленький стеклянный чёртик с рожками, хвостиком, выпученными глазками. Он плавал на поверхности воды. Но если нажать пальцем резиновую плёнку, он опускался вниз, крутясь вокруг вертикальной оси, затем снова поднимался. Почему эта игрушка получила такое название — непонятно. По-видимому, кустарь, который её мастерил, имел такое представление об американцах». По распространенной версии чёртик, поднимающийся в колбе, ассоциировался с человеком, поднимающимся в лифте небоскреба. Описывает эту игрушку и Н. Д. Телешов: «Это маленькие стеклянные пробирки с водой и с натянутой сверху тонкой резинкой — обычно клочком от лопнувшего воздушного шара, — а внутри пробирки крошечный чертик из дутого стекла, либо синий, либо жёлтый, величиной с таракана, вертится и вьётся при нажатии пальцем на резинку, спускается на дно и снова взвивается кверху. Стоили эти “морские жители” копеек по 15–20, и ими торговали разносчики так, как никакими иными вербными товарами. При этом бродячие торговцы сопровождали своих “морских жителей” разными прибаутками, обычно на злобу дня, иногда остроумными, иногда пошлыми, приплетая сюда имена, нашумевшие за последние месяцы, — либо проворовавшегося банкира, разорившего много людей, либо героя какого-нибудь громкого московского скандала. Затрагивались иной раз и политические темы, вышучивались разные деятели, выделявшиеся за последнее время в Государственной Думе либо в европейской жизни иных государств. Любопытно отметить, что эти “морские жители” появлялись только на вербном базаре, в течение нескольких дней. В иное время года их нельзя было достать нигде, ни за какие блага. Куда они девались и откуда вновь через год появлялись, публика не знала. Потому они и покупались здесь нарасхват». У писательницы Тэффи есть рассказ «Чёртик в баночке. Вербная сказка». Были резиновые свиньи, которых надували, как воздушные шарики, и они, выпуская воздух, издавали громкий визг.

В арсенале мам было множество историй, песенок, колыбельных. Только содержание некоторых из этих колыбельных, скорее, пугает, чем убаюкивает. Вот пример колыбельной, которую пели малышам в Новгородской губернии конца 19 века: «Спи, младенец, милый мой. Богородица с тобой. Богородица ты мать, уклади-ка Мишу спать. Богородица Марея, усыпи Мишу скорее. Баю-баю, щи хлебаю; лю-лю-лю, горох солю. Баю-баюшки-баю, ходит батька с рыбою. Он не беден не богат, изба полная ребят; все по лавочкам сидят, кашу масляну едят. Едят кашу, щи хлебают, батю с рыбой поджидают. Батька рыбы привезёт, матка груди принесёт. Идёт кисынька из кухни, у ней глазоньки подпухли. О чём, кисынька, ты плачешь, о чём, киса, слёзы льешь? Как мне, кисыньке, не плакать? Как мне слезыньки не лить? Хотят кисыньку убити, ножки-лапки отрубити. Повар пеночку слизал, а на кисыньку сказал. Люли-люли-люленьки, прилетели гуленьки. Стали гульки ворковать, стали Мишу забавлять». Детей постарше любили пугать букой и иными персонажами, порождёнными народной фантазией. Как именно выглядел этот бука, дети сами не знали, но понимали: лучше и не узнать. «Баю-баюшки-бай-бай, иди, бука, на сарай. Иди, бука, на сарай и сыночка не пугай. Лежи, лежи, хороший, я тебя не дам буке. А будешь плакать — цыганам отдам, а то Платону, седому старику. Платон бороду прикусит, Мише голову откусит. Не ходи, Платон, не дам Мишу, он не плачет. Ступай, Платон, к Егору: там есть плаксы, откусывай им головы, а Миша у меня хороший!» Звучит мрачно, но ведь и многие европейские сказки изначально были больше похожи на триллеры, а не добрые истории.

Детской литературы до 18 века в России не было как таковой. Существовали сказки, передававшиеся устно, стихи-потешки для самых маленьких, лубочные картинки. Книги и журналы для детей в Российской империи стали выпускать только во второй половине 18 века. Чаще всего речь шла о переводах французских или английских книг. Первым отечественным детским изданием считается «Библиотека для чтения». Первым русским поэтом, решившим писать стихи для детей, стал А. С. Шишков (1754–1841), адмирал и министр просвещения. Свои стихи он начал печатать в «Библиотеке для чтения», и они очень нравились юным читателям. Но все же даже в первой половине 19 века большинство детских книг в России по-прежнему либо завозились из-за рубежа, либо были переводом на русский язык произведений иностранных авторов. Граф М. Д. Бутурлин в своих воспоминаниях писал «В нашем семействе в употреблении был английский язык. Мать моя объясняла мне много позднее, что причиной выбора этого языка, на котором ни она, ни наш отец не говорили, было то, что в то время не было лучших книг для детского возраста, как английские. Даже французских было мало, и они были не настолько удовлетворительны, как английские, а о русских нечего и говорить. Правда, была у нас «“Детская библиотека”, из которой помню стихотворение, начинавшееся:

Хоть весною и тепленько,

А зимою холодненько…

И ещё какая-то другая книжка с рассказами о прилежных детях, но эти книжки не имели ничего привлекательного для нас. “Детская библиотека” была без всяких гравюр, а рассказы, хотя и с гравюрами, но лубочной работы, и вдобавок оба эти издания напечатаны на синей бумаге вроде нынешней оберточной. Английские же книжки, напротив, были изящно изданы и с раскрашенными картинками, и иные служили заменой игрушек. Так, например, было описание приключений одного мальчика в отдельно вырезанных при тексте картинках, представлявших костюмы всех случаев его жизни, и для всех этих костюмов служила одна и та же головка, которая вставлялась во все туловища. Сначала мальчик был из нищих, потом постепенно переходил в школьника, ремесленника, лакея богатого дома, купеческого приказчика и, наконец, превращался в богато одетого молодого человека. Выписывалось для нас из Англии по целому ящику подобных книжек и поучительных игрушек, и мы ждали с нетерпением их прибытия». Единственное стихотворение, которое припомнил граф, написано как раз Шишковым.

Довольно популярным стал журнал «Друг детей», выходивший с 1809 года 2 раза в месяц. Во второй половине 19 века было ещё несколько журналов с этим же названием». Писали сказки многие именитые авторы, например, А. С. Пушкин, М. Е. Салтыков-Щедрин, Л. Н. Толстой. В начале 20 века дети с удовольствием следили за приключениями Мурзилки, который получил свое имя благодаря вольному переводу. В 1879 году Палмер Кокс выпустил свой первый рассказ. Фактически он представлял собой комикс, а его главные герои — маленькие шкодливые человечки, которых в оригинале звали «Браунис» (Brownies). Сначала истории о Браунис печатали в журналах, затем появились первые книги: «The Brownies: Their Book» (1887), «Another Brownie Book» (1890), «The Brownies at Home» (1893). В 1898 году вольный перевод сделала Анна Хвольсон, дополнив приключения и переименовав героев. Среди них появились Мурзилка и Незнайка.

Другой любимец детей — «Стёпка-растрёпка». Рассказы «Стёпка-Растрёпка: похождения одного неисправимого шалуна» (перевод сборника Генриха Гофмана «Неряха Петер») переиздавались не раз. Вспоминал Стёпку и А. Н. Бенуа: «Моей первой книжкой был, несомненно, «Стёпка-Растрёпка», в оригинальном немецком издании “Der Struwelpeter” (“Неряха Петер”). Каким-то необъяснимым чудом этот же самый, уже служивший братьям экземпляр, сохранился до сих пор и находится здесь со мной в Париже. Когда-то, более чем восемьдесят лет назад тому назад, мой Стёпка-Растрёпка лишился своего оригинального картонажного переплета, и с тех пор его заменяет обложка собственного папашиного изготовления из зеленой “мраморной” бумаги. Внутри книжки тоже не все благополучно, некоторые листы надорваны, целая страница в одной из историй отсутствует совершенно, а именно про мальчика-ротозея. <…> Но в детстве я так привык к отсутствию начала этой истории и так научился добавлять воображением то, что предшествует моменту, когда ротозей попадает в воду канала, что, когда я в цельном экземпляре “Стёпки-Растрёпки” увидал полную версию этой истории, я был даже как-то разочарован. А вообще, какая это чудесная книжка — ныне забракованная специалистами в качестве антипедагогической. Известно её возникновение. Автором её был детский доктор, который для забавы своих маленьких пациентов рассказывал им сказки, снабжая их тут же примитивными иллюстрациями. Кому-то пришло в голову собрать эти истории и побудить доктора издать их, — и вот успех получился совершенно неожиданный. Книга оказалась сразу в руках у всех мамаш, нянюшек и самих ребят, и с тех пор издание книги было повторено бесконечное число раз; мало того, она переведена на все языки! Существовала и русская версия (она-то и называлась “Стёпкой-Растрёпкой”), но то было не дословное повторение, а скорее своеобразный вариант со внесением в него специфически русских бытовых черт». После революции «Стёпку» не переиздавали, потому что сочли, что он детей ничему хорошему не научит. Девочки зачитывались книгами Лидии Чарской, из которых самой популярной была «Записки институтки». Юные гимназисты, отложив скучные учебники, читали Вальтера Скотта, Жюля Верна, Майн Рида. Разумеется, эти игрушки и книги — далеко не всё, что радовало малышей. Как говорили тогда, малюток.

Детские игры

Многие люди вспоминали детские годы с теплотой. И. А. Слонов в книге «Москва торговая» о босоногом детстве в подмосковной Коломне пишет так: «Весной и летом мы играли в бабки, пускали бумажные змеи с трещотками, ходили на луг за щавелем и цветами, но большую часть дня проводили на реке. Купались по двадцать раз в день, правильнее сказать, почти всё время находились в воде. Ловили сетками и рогожами рыбу и раков. В жаркие летние дни, когда купанье нас мало освежало, мы ловили больших лягушек и сажали их к себе за пазуху. Они там прыгали по голому телу и тем доставляли нам большое удовольствие и прохладу». Зимой, особенно после Рождества, во всех населенных пунктах заливали горки, с которых на санках катались люди всех возрастов.

Забытую игру 18 века вспоминает в своих мемуарах А. Т. Болотов: «Случилось как-то мне увидеть, что ребятишки на дворе играли в так называемую “килку”. Мне игра сия полюбилась чрезвычайно, и более потому, что она имела некоторое подобие войны. Все играющие разделялись на две партии, и одна партия старалась килку, или маленький и кругленький отрубочек от деревянного кола, гнать в одну сторону и догонять до конца двора или до уреченного какого-нибудь места, а другая партия старалась ей в том воспрепятствовать и гнать килку в другую сторону двора и также до какого-нибудь уреченного места, и которой партии удастся прежде до своего желания достигнуть, та и выигрывает. Чтоб удобнее можно было сию килку гнать, то каждый человек имеет палку с кочерешкою на конце, дабы сею кочерешкою можно ему было килку и совать и по земле гнать, а ежели случится на просторе, то и ударять, чтоб летела далее и могли её подхватить и гнать далее его товарищи. Словом, игра сия самая задорная, наполненная огня, рвения, усердия и играющие должны употреблять наивозможнейшее проворство и скоропоспешнейшее бегание за килкою для успевания скорее её ударить и прогнать, и притом наблюдается в ней некоторый порядок. Люди расстанавливаются сперва вдоль по всему двору в два ряда и человек против человека, а потом один, из победителей, положив килку на какую-нибудь чурку, ударяет по ней изо всей мочи оною кочерешкою и таки, чтоб полетела она несколько вверх и упала сверху посреди обоих рядов, и тогда ближние люди бросаются к ней и начинают свое дело, то есть, гнать в ту сторону, куда кому надобно. Впрочем, была игра сия у нас в деревне в таком тогда обыкновении, что в зимнее досужное вечернее время игрывали в неё не только ребятишки, но и самые старые и взрослые люди вместе с ними. Всякими выбирал другого такого ж себе в соперники, и всё не меньше бегали и проверили, как и ребятишки, и веселились до крайности, когда случится победить и заставить себя побежденному перенесть за плечами чрез весь двор или от одного уреченного места до другого». Почти как современный хоккей.

М. Ф. Кшесинская вспоминает другое забытое развлечение. «Любимой нашей игрой была “палочка-воровка”. Один из нас бросал палочку как можно дальше, а другой, который избирался “хранителем” её, должен был медленными шагами подойти, положить палочку на определенное место, обычно на скамейку, и постучать ею в знак начала игры. Пока он шёл, другие прятались, кто куда мог, от него и затем пытались незаметно подкрасться и постучать ею о скамейку, что означало конец игры. “Хранитель”, не отходя от палочки, старался этому помешать, оглядываясь кругом, и если кого замечал, то называл его по имени, и тот должен был выйти из игры. Если же “хранитель” ошибался в имени, то можно было опять спрятаться и снова подкрадываться за палочкой. Мы любили играть в сумерках, когда разглядеть крадущегося было трудно, “хранитель” ошибался в имени, и игра длилась дольше. В игре мы часто прятались в кустах и в ветвях деревьев, и, чтобы удобнее было лазить по деревьям, я надевала мужской серый костюм».

Были и более популярные игры. Например, «ляпки». Водящий — ляпа — должен был догнать кого-нибудь из других игроков и прикоснуться к нему. Был вариант игры, при котором у водящего завязаны глаза. Другую игру, которую любили московские мальчишки, описал А. Я. Гуревич в книге «Москва в начале XX века. Записки современника». «Подлинно народными играми у мальчишек была игра “в чижика”, а у взрослых — городки. Игра в “чижика” — Старинная игра, один из участников которой должен ударом битки — палки с плоским концом в виде лопатки — заставить деревянного “чижика” (круглую палочку длиной 8-12 см с острыми концами) взлететь в воздух и вылететь в поле. Задача соперника — поймать “чижика” на лету или отправить его в “дом” в виде нарисованного на земле круга, при этом первый участник старается отбить “чижика” биткой. Игра может вестись командами на выбывание игроков или на очки. В “чижика” играли во дворах, но это было опасно, так как “чижик”, подбрасываемый деревянной лопаткой, иногда попадал в окна и разбивал стекла, вынуждая игроков разбегаться врассыпную и не показываться во дворе несколько дней. В городки во дворах играли редко и только там, где позволяли размеры двора и отсутствовали подальше окна в поле игры». Играли в «казаки-разбойники», когда участники делились на две группы, «разбойники» прятались, а казаки их искали.

Казалось бы, детская забава: участники бегают вокруг стульев, которых на один меньше, чем игроков, и не успевший по сигналу занять место, выбывает. Но предавались ей не только дети, но и взрослые. Другой вариант — «уголки», правда, для него нужно было строго 5 игроков. Ведущий стоял в центре комнаты, а остальные по углам и по сигналу должны были меняться друг с другом местами. Стоящий в центре при этом тоже пытался занять один из углов. Примечательно, что изначально известная игра в горелки была рассчитана в первую очередь не на детей, а на игроков постарше. Из описания А. Н. Афанасьева: «Холостые парни и девицы устанавливаются парами в длинный ряд, а один из молодцев, которому по жребию достается гореть, становится впереди всех и произносит: “Горю, горю пень!” — “Чего ты горишь?” — спрашивает девичий голос. “Красной девицы хочу”. — «Какой?» — “Тебя, молодой!” При этих словах одна пара разбегается в разные стороны, стараясь снова сойтиться друг с дружкою и схватиться руками; а который горел — тот бросается ловить себе подругу. Если ему удастся поймать девушку прежде, чем она сойдется с своей парою, то они становятся в ряд, а оставшийся одиноким заступает его место; если же не удастся поймать, то он продолжает гоняться за другими парами, которые, после тех же вопросов и ответов, бегают по очереди». В эту игру часто играли во время праздника Ивана Купалы. Позже появилась версия для детей. «Горельщик», стоя спиной к игрокам говорит:

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Глянь на небо — птички летят,

Колокольчики звенят,

Гляди — не воронь, беги, как огонь.

Далее он бежит за первой стоящей позади него парой. Как и в горелках для взрослых, если он смог поймать кого-то до того, как пара добежала до конца ряда из других участников и взялась за руку, оставшийся игрок становился следующим ведущим. В горелки играл с деревенскими девушками молодой сосед, которого так хотела увидеть пушкинская «барышня-крестьянка».

Ещё одной популярной игрой было «завивание капусты». Она имела массу вариантов, но принцип оставался один. Дети или молодёжь становились в не сомкнутый до конца круг, последняя пара поднимала высоко руки, и участники с другого конца должны были пройти под этими воротами, образуя внутри круга причудливые «завитки». Важной чертой игр того времени было именно то, что они не имели возрастного ценза и были рассчитаны на то, чтобы объединять как можно больше участников и помогать им познакомиться и подружиться. Это было особенно важно для молодёжи, потому что в патриархальном дореволюционном обществе намного сложнее знакомится с потенциальными партнерами (и особенно партнершами), а подобное веселое времяпровождение помогало преодолевать условности.

Физические наказания

П.О. Ковалевский "Порка" (1880)

Отдельная тема — телесные наказания. В некоторых учебных заведениях они считались эффективным воспитательным методом, в некоторых наоборот их избегали. Взгляды на этот вопрос менялись вместе с законодательством. При Екатерине II физические наказания в пансионах и реальных училищах отменили. В 1785 году вышла «Жалованная грамота дворянству», которая в том числе запретила применять телесные наказания к представителям благородных сословий. Запрещал их и новый устав, регулировавший работу учебных заведений. Школьный устав 1828 года разрешил телесные наказания для мальчиков (девочек наказывали гуманнее). В итоге учеников били линейкой, ставили коленками на горох и регулярно секли розгами. Императора Николая I, подписавшего данный закон, в детстве вместе с братом Михаилом тоже секли розгами за шалости и плохие отметки, а его старших братьев — будущего императора Александра I и Константина, воспитывавшихся ещё при жизни Екатерины II — нет.

Пример физических наказаний в гимназии 1820-х можно найти в воспоминаниях Я. П. Полонского: «Однажды мне довелось срисовывать голову старика в шапке, — голову, которую почему-то мы называли головой Мазепы. Во время урока Босс подошёл ко мне, заглянул в рисунок и стал кричать на меня за то, что я, будто бы, нацарапал в тушевке. Я сказал ему, что я не виноват, что попался такой черный карандаш, который не чертит, а царапает. Босс так взбесился, что ударил меня по лицу. Я вскрикнул и заплакал. Я ещё продолжал плакать, как директор вошёл в класс. Увидя меня плачущим, он что-то спросил Босса; Босс что-то вполголоса отвечал ему. “На колени!” — сказал директор; я стал на колени. Директор вышел. Пришедши домой, я, разумеется, не скрывал моего горя; это был первый удар, который я получил со дня моего рождения — никогда никто не бил меня, я даже не знал, что такое розга <…> Можете же вообразить, как этот удар потряс меня.

С тех пор прошёл месяц, а может быть, и два месяца. Вдруг в одно воскресное утро докладывают моей тётке (и моей крестной матери) Вере Яковлевне Кафтыревой, что приехал Семёнов. Он у нас никогда не был, и это несколько удивило нас.

Тётка вышла к нему в гостиную.

— Скажите, пожалуйста, — начал директор, — вы на меня жаловались?

— Никогда, — отвечала Кафтырева.

— Что же это значит??

И Семёнов признался ей, что от министра просвещения он получил строжайший выговор за дурное обращение учителя Босса с учениками гимназии.

Как это произошло? — я долго понять не мог. Помню только, что этот выговор из-за меня сильно взволновал меня. Я не радовался; напротив, мне было больно». Александр II снова освободил от телесных кар учащихся средних учебных заведений.

Доставалось детям и от самих родителей, а общество часто относилось к этому лояльно. Даже аристократические попы екатерининский запрет дома не спасал. Показательно в этом плане «дело Кроненберга.» Об этой истории Ф. М. Достоевский писал в «Дневнике Писателя», а также включил её в обвинительную речь Ивана Карамазова. Суд присяжных разбирал дело бывшего офицера и героя франко-прусской войны, кавалера ордена Почётного легиона Станислава Кроненберга. Тот жестоко избивал свою незаконнорожденную дочь Марию. Последним поводом к избиению, приведшему к судебному разбирательству, стало обвинение в краже чернослива. Об истязании семилетнего ребенка в полицию сообщила прислуга. В суде адвокат антигероя строил защиту на том, что Мария была плохим и глубоко порочным ребенком, и отец хотел её перевоспитать. Присяжные его оправдали. Среди семей крестьян и мещан рукоприкладство, к сожалению, тоже было обычным делом.

Страдал от непедагогичных методов воспитания И. С. Тургенева, мать которого славилась жестокостью по отношению и к крепостным, и к домочадцам. Есть версия, что именно она стала прототипом барыни, велевшей утопить Му-Му. Я. П. Полонский приводит в своих воспоминаниях такой рассказ Тургенева о невеселом детстве: «Драли меня, — говорил Иван Сергеевич, — за всякие пустяки, чуть не каждый день.<…> Раз одна приживалка, уже старая, бог её знает, что она за мной подглядела, донесла на меня моей матери. Мать, без всякого суда и расправы, тотчас же начала меня сечь, — секла собственными руками и на все мои мольбы сказать, за что меня так наказывают, приговаривала: сам знаешь, сам должен знать, сам догадайся, сам догадайся, за что я секу тебя! На другой день, когда я объявил, что решительно не понимаю, за что меня секли, — меня высекли во второй раз и сказали, что будут каждый день сечь, до тех пор, пока я сам не сознаюсь в моем великом преступлении. Я был в таком страхе, в таком ужасе, что ночью решился бежать. Я уже встал, потихоньку оделся и в потемках пробирался коридором в сени. Не знаю сам, куда я хотел бежать, только чувствовал, что надо убежать и убежать так, чтобы не нашли, и что это единственное мое спасение. Я крался как вор, тяжело дыша и вздрагивая. Как вдруг в коридоре появилась зажженная свечка, и я, к ужасу моему, увидел, что ко мне кто-то приближается — это был немец, учитель мой; он поймал меня за руку, очень удивился и стал меня допрашивать.

— Я хочу бежать, — сказал я и залился слезами.

— Как, куда бежать?

— Куда глаза глядят.

— Зачем?

— А затем, что меня секут, и я не знаю, за что секут.

— Не знаете? — Клянусь богом, не знаю.

— Ну, ну, пойдемте <…> пойдёмте.

Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал мне слово, что уже больше наказывать меня не будут.

На другой день утром он постучался в комнату моей матери и о чем-то долго с ней наедине беседовал. Меня оставили в покое.

— Ну, а твой отец? — спросил я, — ведь он ещё был жив; отчего же он за тебя не заступился?

— Нет, не заступился, напротив, был убеждён, что меня секут за дело. Когда я после экзекуции, вечером, распухший и заплаканный, пришёл с ним прощаться и ручку целовать, он с укоризной на меня поглядел, вздохнул и проговорил:

— Хорош, брат, нечего сказать, хорош! Рано же, брат, научился ты заниматься такой мерзостью». Будущий писатель так и не понял, какой именно мерзостью он занимался. Отец, женившийся на некрасивой, но богатой старой деве, не вмешивался в воспитательные методы супруги. Он, по слухам, больше интересовался более молодыми и приятными особами.

Скорее, курьезный случай из 1820-х можно встретить в мемуарах Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». К рассказчице приехала старая знакомая, небогатая вдова с просьбой одолжить ей пару лакеев:

— Позвольте вашим двум лакеям прийти ко мне завтра поутру.

— С большим удовольствием; на что они тебе понадобились?

— Вы. знаете, я имею сына, которого недавно сделали офицером.

— Ну так что же?

— Он стал дурно себя вести, замотался, на днях возвратился домой выпивши, а вчера распроигрался; хотя я имею состояние, но его ненадолго хватит, ежели мой сын так станет жить.

— Это очень жаль, только я всё-таки не понимаю, на что тебе мои люди понадобились.

— Я хочу сына высечь, — говорит мать, а сама плачет.

— Что это, матушка, ты за вздор мне говоришь, статочное ли это дело? Ему под двадцать лет, да ещё вдобавок он и офицер; как же могут мои люди его сечь? За это их под суд возьмут.

— Да я-им сечь и не дозволю; они только держи, а высеку я сама.

— Милая моя, он офицер, как же это возможно.

— Он мой сын, Елизавета Петровна, и как мать я вольна его наказать, как хочу, кто же отнял у меня это право?

Как я ни уговаривала её, она поставила на своем, выпросила у меня моих людей Фоку и Фёдора.

Они пошли к ней на другой день поутру. Сын её был ещё в постели, она вошла к нему в комнату с моими лакеями, заставила их сына держать, а сама выпорола его, говорят, так, что он весь день от стыда и от боли пролежал не вставая. Это средство помогло, как рукой сняло: полно пить и в карты играть». В итоге благодарна была и сама вдова, а позже и сам офицер. Но этот случай, скорее, курьёзный, а не поучительный.

В книге «Ни дня без строчки» Юрий Олеша вспоминает минимум о двух подобных эпизодах, а речь шла уже о начале 20 века. «Я был сын того, кого называли барином и кому городовой отдавал честь. Правда, отец был бедным человеком, тем не менее, барин. Мне нельзя было играть с детьми не нашего, как тогда говорили, круга — с мальчишками. Однажды в жаркое время после обеда, когда я думал, что отец спит, я решил всё же выйти во двор. Я сделал это не сразу, но как бы для того, чтобы уменьшить преступление, сперва выпил в кухне кружку воды из-под крана — холодной воды из эмалированной синей с белыми пятнами кружки, похожей, конечно, на синюю корову. До сих пор помню ненужный унылый вкус воды. Как только я сделал несколько шагов от крыльца, сразу был окликнут высунувшимся в окно отцом. Я должен был вернуться, как приказал отец, и был отцом высечен — если можно назвать этим словом наказание, когда бьют не розгами, а просто ладонью, однако по голому заду. Он был очень зол, отец, — вероятно, потому, что проигрался, как в подобном рассказе Чехова, в этот день или по другой причине. Я помню, что я почти вишу в воздухе в позе плывущего и меня звонко ударяют по заду. Больше и дальше я ничего не помню». В другой раз будущему писателю досталось от отца во время поездки, прямо в поезде, а за что, он и сам на момент написания книги не помнил.

Не меньше доставалось и артисту А. Н. Вертинскому, сиротское детство которого пришлось примерно на те же годы, да и жили будущие знаменитости не так далеко друг от друга. Юный Олеша рос в Одессе, а Вертинский в Киеве. В дневнике будущего артиста были единицы и двойки, да и поведение оставляло желать лучшего. «Тётка моя, Марья Степановна, молодая и, как я уже сказал, изрядно испорченная самодурством, не имела никакого понятия о воспитании детей, а тем более мальчишек. Она гневалась, кричала и заставляла меня сидеть за учебниками до полуночи. Погулять, побегать с товарищами, покататься на санках или коньках мне не разрешалось. Собственно, тётка и внушила мне отвращение к учению. <…> Дома за такие отметки меня ждала по субботам неизбежная порка. Тогда я стал подделывать отметки <…> Муж её, Илларион Яковлевич, был в общем добрый и тихий человек, но совершенно безвольный. Он как‑то сразу подпал под влияние своей энергичной и решительной супруги. Инженер по образованию, он был полон какими‑то изобретательскими планами и мало замечал окружающую обстановку. Лично ко мне он относился неплохо и даже старался помочь: занимался со мной решением задач по математике. Он ничего не имел против пребывания в его доме “бедного родственника” и никогда не жалел денег ни на оплату моего учения, ни на мою одежду, хотя получал скромное жалованье, что‑то около двухсот рублей в месяц. Но когда решительная супруга настойчиво требовала экзекуции, тихий Илларион Яковлевич нещадно порол меня на кухне казацкой нагайкой. Эти истязания только озлобляли меня. “Спасти” меня, по-видимому, было уже нельзя. Тем более что душа моя тянулась совсем не к математике, а к искусству».

Разумеется, далеко не все взрослые использовали подобные сомнительные методы. В передовом по меркам своего времени Царскосельском лицее не применялись физические наказания. Ограничивались порицанием, пересаживанием на заднюю парту, временным запретом на ношение лицейского мундира. Но особо отличившихся всё же отправляли в карцер, что тоже было неприятно. Частым наказанием в гимназиях было остаться после уроков, например, на час, а то и до закрытия.

Начальное образование

К началу 19 века начальное образование для небогатых слоёв населения было представлено бесплатными народными училищами с 2 или 4 классами. Пример учебной программы в провинциальной школе середины 19 века можно увидеть в «Воспоминаниях пропащего человека» А. В. Свешникова. «Придя в школу, я, как научили меня дома крёстная и маменька, поклонился учителю в ноги, а крёстная поклонилась ему в пояс и, вручив в подарок принесенные крендели, просила его не оставить меня своею заботливостью, а главное — не дать в обиду моим товарищам. В первый же день меня поставили к так называемому форшту с буквами, довольно большого размера, наклеенными на палке, и я начал выкрикивать вместе с другими стоящими тут мальчиками; а, бе, ве и т. д. первую строчку азбуки — шесть букв. На первый раз не скоро мне дались эти шесть букв, и почему — не знаю, но только я их зубрил целую неделю и едва одолел.<…> В первом приходском классе учение наше ограничивалось только букварём, начатками православного учения и писанием палок. Мало помню я теперь из первого года моего учения, не помню даже, выучился ли я там хоть сколько-нибудь читать, а писать, кажется, и палок не начинал. Но я помню очень хорошо, что розги у нас в то время очень часто пускались в ход, и ученики друг дружку пороли с каким-то удовольствием». Далее автор с трудом перешёл во второй класс, где продолжили учить чтению, чистописанию, арифметике и закону Божьему. В качестве пособия для уроков чтения использовались «Начальное чтение» и журнал «Друг детей». Далее герой перешёл в уездное училище, где он ещё пару лет учился чистописанию, русской истории, географии, рисованию. На этом его образование закончилось.

Пример сельской школы конца 19 века можно увидеть в воспоминаниях Вениамина Федченкова «На рубеже двух эпох». «Первая школа моя была, как и у всех, в семье<…> В семье же началась и первая грамота<…> К концу шестого годика меня вместе с братом Михаилом, который был старше меня почти на два года, отец отвел в школу, находившуюся в двух верстах от дома. Мы оба были приняты сразу во второй класс: в первом нам нечего было делать. Школьные товарищи были хорошие, обучение шло легко. Барыня Чичерина давала всем нам на обед одно блюдо, большею частью щи с мясом и вкусным хлебом с людской кухни. Сначала мы хлебали одни щи, а потом, по стуку ложкой старшего, мы набрасывались на куски, то есть уже на мясо<…> Потом убирали всё, относили. Немного играли на улице и продолжали учиться<…> Многие из нас лишь в школе и видели мясо. Центральной личностью был, конечно, Илья Иванович. Обучившийся в учительской семинарии на средства той же Софьи Сергеевны, как и управляющий имением Широватов, кончивший художественное училище, оба они вышли из народа. Мать учителя была из дворовых, как и мы, служила птичницей у господ. Эта добрая и полная старица известна была способностью «заговаривать кровь», то есть какими-то внушениями останавливать кровотечение без всяких повязок. Илья Иванович был высокий прочный мужчина, сильной воли, знающий свое дело. Мы его боялись и учились. Если всё шло благополучно, он был спокоен. При шалостях же не пожалел и родной дочери своей Анюты, наказав её в классе при всех ремнем за какую-то провинность. Ко мне он относился с лаской: как малыша и способного, он однажды взял меня на широкую свою ладонь и носил по старшему классу; за дверями был ещё младший — новички. Обучение длилось 4 года».

Довольно часто параллельно с обычным алфавитом детям приходилось осваивать церковнославянский для изучения религиозной литературы, особенно если речь шла о церковноприходских школах. Нередко обучение сводилось к чтению хором учебных пособий, или того, что использовалось в качестве них, многое заставляли учить наизусть. Поступали в начальную школу чаще всего с 7 лет, но до конца программу проходили не все. Лет с десяти значительная часть детей заканчивала образование, некоторые отдавались учениками мастерам для обучения профессиям. Со временем за работающими детьми закрепили право на выделенное время для посещения школы, но на практике это не всегда соблюдалось. В Российской империи не было закона об обязательном образовании, поэтому многое зависело от местных властей. В некоторых регионах строительству школ и распространению грамотности уделялось много внимания, в некоторых губернское правление жило совсем другими интересами.

Со временем стало появляться всё больше частных начальных школ, и связано это было в том числе с ростом популярности гимназий как возможности дать «благородию» приличное образование, если нет денег на дорогой пансион. Такие частные школы готовили детей к дальнейшему гимназическому обучению. Обычно они представляли собой либо дом, либо арендованную квартиру, где часть комнат переделана под классы, а в части помещений живут сами педагоги, они же основатели школы. Такая школа описана в книге «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов» Пынзина и Засосова. «Маленькая квартирка из трёх комнат. В одной жили учительницы, мать и дочь Черниковы. В другой, для старших учеников, стоял длинный стол, стулья и классная доска. В третьей, для младших, — четыре удлинённые парты, на 6 человек каждая, столик для учительницы, классная доска. Вот и всё оборудование. Мальчики и девочки учились вместе. В младшем классе преподавала дочь, особа лет сорока, очень нервная. В старшем — сама Черникова, сухая старушка с костлявыми руками. Они преподавали все предметы, даже закон божий. Приходить надо было к 9 часам. Около 11-ти — перерыв на полчаса, после чего занимались ещё часа два. Во время перерыва завтракали, пристроившись кто где — на парте, на подоконнике, за столом. Завтраки приносили с собой в корзиночках, которые продавались специально для этого. После завтрака всех учеников выпроваживали в маленькую переднюю, а классы проветривали. Передняя была тёмная, без света. Ученики толкались, задирали девочек, те визжали. Учительницы тем временем уходили в свою комнату отдыхать. Перед началом занятий и по их окончании читали молитву. Учительницы были хорошие педагоги, объясняли понятно, терпеливо. Но мальчишки оставались мальчишками: шумели, разговаривали, пускали бумажные стрелы, дергали девочек за косички. Особенно расшалившихся выгоняли в переднюю под надзор Фени, которая, работая кухаркой, требовала, чтобы провинившийся стоял на пороге кухни. В случае особых поступков прислуга посылалась с письмом отвести шалуна домой. Отметки выставлялись по четвертям года в дневники, которые продавались за 15 копеек в любой писчебумажной лавке. Один из авторов заметок при получении первого дневника, не понимал значения отметок, с радостью принес его домой. Отец потребовал дневник. Успехи были неважные, особенно поведение. В этой графе стояла единица. Была порка. После этого значение отметок стало ясным. Большинство учеников было из семей среднего достатка. Родители отдавали детей в платную школу, считая, что там учат лучше, чем в народной бесплатной школе, и легче будет сдать экзамен в гимназию. Кроме того, школа Черниковых зарекомендовала себя с лучшей стороны среди обывателей района. Детей провожали в школу и встречали после занятий либо родители, либо прислуга. Учительницы передавали им свои замечания, давали советы, требовали принять те или другие меры».

Эмилия Шанкс "Наем гувернантки" (1913), английская художница, работавшая в России

Дворянских детей долгое время предпочитали всё же учить на дому. Лет с 5 девочек передавали боннам (обычно француженкам или англичанкам), мальчиков передавали — так называемым дядькам, и они в первую очередь занимались общим воспитанием и наблюдением за поведением своих подопечных. Гувернанток и гувернёров нанимали для детей школьного возраста. Уроки давали учителя, которые могли быть приходящими или живущими в доме постоянно. Встречались и прекрасные педагоги, и случайно подвернувшиеся. В провинции в роли учителей часто выступали дьячки, выпускники семинарий, студенты. Особенно ценились иностранцы, которые далеко не всегда были компетентны. После революции во Франции в Россию хлынул целый поток французских «благородий» (а заодно и сомнительных личностей, маскировавшихся под таковых), что заметно снизило цены на их услуги. В итоге в 18 и начале 19 века многие дети учились урывками, регулярно меняя учителей.

Знаменитый мемуарист А. Т. Болотова успел поучиться у самых разных педагогов. В своих записках он описывает, как в начале 1740-х сначала постигал русскую грамоту, и для этого «ходил в дом к одному старику-малороссиянину», у которого в классе помимо него было ещё больше десятка учеников. Затем отец решил обучить его иностранным языкам и арифметике. «Учители немцы и французы не были ещё тогда в нашем отечестве таковы многочисленны, как ныне, их было очень мало, а сверх того и достаток отца моего не был так велик. <…> В полку его было не только офицеров, но и унтер-офицеров множество немцев; из сих последних вздумалось ему отыскать какого-нибудь поспособнее и приставить ко мне для научения немецкого языка <…> по долгом искании иного не оставалось, как взять прибежище и обратить внимание свое на одного унтер-офицера, родом из Германии и приехавшего за немногие годы до того из Любека для принятия нашей службы <…> Богу известно, какого он был роду, но только то мне известно, что он никаким наукам не умел, кроме одной арифметики, которую знал твердо, да и умел также читать и писать очень хорошо по-немецки, почему заключаю, что надобно быть ему какому-нибудь купеческому сыну, и притом весьма небогатому и воспитанному в простой школе, и весьма просто и низко. <…> Для нас с ним отведен был особый уединенный покоец, и он начал меня учить всему, что знал, вдруг, то есть читать, писать по-немецки и самой арифметике понемногу. Мне шёл в сие время хотя девятый ещё год, однако мои родители и сам учитель были понятием моим довольны. Я очень скоро научился читать, а и писать учиться мне немудрено было; но не столько я доволен был своим учителем. Человек он был особливого характера, нрав имел строптивый и своенравный, не мог терпеть никаких шуток, сердился и досадывал на всех за сие, а сие и побуждало других ещё более над ним смеяться, и тем паче, что и собою был он очень дурен и губаст. Со мною обходился он не так, как хорошему учителю должно, но так, как от неуча и грубого воспитания человека ожидать можно, и нередко принужден я был претерпевать от него лихо и проливать слезы <…> Судя по теперешнему знанию, всё мое учение было пребеднейшее, ибо о том, как учат люди по грамматике, то всё учение его состояло в том, что выписывал он все слова и вокабулы и заставлял меня вытверживать их наизусть. До глаголов же и до прочих частей нам с ним и дела не было». Вокабулами в то время называли списки слов, которые ученики должны были заучивать наизусть.

Но главное, горе-педагог жестоко сёк ученика за малейшую провинность, а иногда и по надуманным поводам. Так однажды он задал сложную задачу, и автор решил её подозрительно быстро. «Обстоятельство, что он в ожидании своем обманулся и ему не удалось меня помучить, так его взбесило, что напал на меня, как лютый зверь, и насильно требовал, чтоб я признался, что я у него число сие, написанное на аспидной доске, повешенной на стене, подсмотрел, а не сам собою доискался. Я, ведая его бешеный нрав, вострепетал, сие увидев: я клялся ему небом и землею, что того и не ведал, что у него задача сия была написана на доске, и призывал всех святых в свидетели, что целую почти ночь не спал и доискался сам; но все мои клятвы и уверенья были тщетны: он и слышать того не хотел, чтоб сие возможное было дело, и я принужден был вытерпеть от него целую пытку. Вовеки не позабуду сего случая и того, сколь чувствительно и несносно было мне тогда терпеть сию сущую пытку понапрасну. Немец мой сделался тогда сущим извергом: он не только меня иссёк немилосерднейшим образом хворостинами по всему телу, без всякого разбора, но грыз почти меня зубами и терзал, как лютый зверь, без всякого человечества и милосердия. Он так разъярился, что пена стояла у него во рту, и до тех пор меня мучил, покуда выбился сам уже из сил и запыхался так, что принужден был меня покинуть; ни слезы, ни умаливания, ни целования рук и ног его, ни повторяемые клятвы не могли смягчить сего чудовища. К вящему моему несчастию, комнатка моя была в самом углу и отдалении, что никому крика и вопля моего было не слышно и никто не мог приттить и меня отнять у сего тирана». Подобные эпизоды встречаются в мемуарах Болотова не раз. Удивительно, но, узнав о неподобающем поведении горе-учителя, отец его е уволил. Ещё удивительнее, что, повзрослев и оказавшись сослуживцем своего мучителя, Болотов не испытывал к нему прежней неприязни и относился к пережитому философски. К счастью, изувер не отбил у мемуариста тягу к наукам. Позже автор всё же был отправлен к другому педагогу, который действительно стремился дать знания и не прибегал к физическим наказаниям, а затем в столичный пансион.

Довольно часто более состоятельные родители брали на воспитание детей менее обеспеченных родственников или приглашали их на занятия в качестве соучеников. Товарищей по возможности набирали так, чтобы кто-то из них учился явно хуже, а кто-то лучше. С одной стороны был пример для подражания, с другой — не так обидно, если ребенок учился посредственно. «Равноуважаемые» семейства тоже часто учили детей вместе, закладывая таким образом основу для будущей дружбы и полезных связей. Затем иногда следовала учеба в пансионе.

Ланкастерские школы

Интересным явлением стали так называемые ланкастерские школы, названные в честь автора системы обучения — английского педагога Джона Ланкастера (1771–1838). Они способствовали более быстрому распространению грамотности среди крестьян и городской бедноты. Суть системы заключалась в том, что учитель давал уроки группе учеников, наиболее способные из которых передавали полученные знания неграмотным товарищам.

Ланкастерские школы в Российской империи появились в 1818 году, в 1820-х надзор за ними был усилен. Формальным поводом послужило восстание в Семёновском полку, в котором этим методом обучали солдат (именно для устранения неграмотности среди солдат проект во многом и затевался), а затем восстание декабристов. Позже почти все ланкастерские школы были закрыты. Однако отдельные школы просуществовали до 1860-х годов.

Из записок графа Ф. П. Толстого: «Фёдор Николаевич Глинка, я и Греч, мы вознамерились составить Общество распространения ланкастерских школ в России. Много из братий нашей ложи изъявили желание вступить в это общество. Написав устав статута общества, представили через министра народного просвещения к его величеству на утверждение. Греч составил для этого лёгкого способа учения грамоты необходимые ланкастерские таблицы, которые и представлены были в министерство народного просвещения <…>. По получении царского разрешения на составление Общества распространения ланкастерских школ в России, немедленно приступили к избранию председателя общества, которым и избрали меня. Первую примерную школу положено было нами устроить здесь, в Петербурге, на виду всех. По нашим средствам мы должны были устроить эту школу в очень скромном виде в Коломне в одной из отдалённых улиц в деревянном простом доме, в котором весьма удобно могли учиться до ста и более учеников. Эта невзрачная по наружности школа очень согласовалась с учениками, которые должны были в ней учиться, потому что эти школы устраиваются по правилам Общества только для крестьянских детей, бедных мещан и мастеровых. <…> У нас каждый член платит 30 рублей в год. На эти деньги устроена и содержится школа, учит как хороший человек и добрый учитель, умеющий хорошо обращаться с мальчиками простого быта, которого Общество снабдило полною инструкциею, как преподавать грамоту этою методою. Для соблюдения необходимого порядка при учении почти сотни всякой день приходящих в школу уличных мальчиков положено обществом, чтобы члены, которым положение их позволяет, по 4 человека каждый день дежурили в школе поочерёдно, наблюдая за поведением и прилежанием учащихся. Вступающие в школу в первый раз должны быть приводимы в школу родителями, а коли их нет, то теми, у кого живут, где дежурными членами принимаются, записываются в алфавитную книгу их имена и фамилии, как имена их родителей, а также и место жительства, и назначают ему его место на скамейке в классе. В назначенные часы классов ученики приходят в переднюю комнату школы, где встречают их дежурные и отводят в классы на их места. По окончании классов дежурные выводят их попарно на улицу, которою ведут их до первого перекрёстка, где уже все ученики расходятся по своим жительствам. По временам посылаются дежурящие члены в жительства учеников узнавать от родителей, соседей и через дворников, хорошо ли они себя ведут и послушны ли родителям и учтивы ли они со старшими. Хорошо себя ведущие и хорошо учащиеся получают награды, состоящие из обуви и, по возможности Общества и по степени прилежания, — фуражками и некоторыми частями одежды. За большие шалости и дурное поведение и непокорность родителям наказываются стыдом, что в нашей школе приняло большую силу. Быть поставлену у дверей класса со щёткою в руках, к счастию, очень страшит, и теперь очень редко встречаются наказанные». После открытия школы в качестве почётных членов общества были выбраны В. П. Кочубей (вице-канцлер, управляющий Коллегией иностранных дел и председатель различных комитетов), граф Разумовский и генерал Аракчеев. Однако лишь Аракчеев проявил живой интерес к этой инициативе. По воспоминаниям Ф. П. Толстого, позже Министерство народного просвещения решило открыть аналогичную школу, выделив на это двести тысяч рублей, приобрело для неё здание и пригласило из Америки учителя. Школа так и не открылась, учитель уехал, а на что были израсходованы огромные по тем временам деньги, история умалчивает. По ланкастерскому методу работала часть школ, открытых по инициативе ведомства императрицы Марии Фёдоровны. Упоминаются ланкастерские школы в пьесе «Горе от ума» А. С. Грибоедова. Барыня Хлёстова сетует: «И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних От пансионов, школ, лицеев, как бишь их, Да от ланкарточных взаимных обучений».

Пансионы, гимназии и не только

Одной из характерных особенностей первых пансионов было то, что для них не было ни единой программы, ни чётких стандартов того, чему должен был в итоге научиться будущий выпускник. Просто некий уважаемый гражданин (или выдающий себя за такового) открывал в своем или арендованном доме учебное заведение с помещениями для классов и спален и учил так, как считал нужным. Во многих заведениях царили спартанские условия и муштра, в некоторых наоборот расхлябанность и отсутствие дисциплины. А. Т. Болотов в своих мемуарах описывает пребывание в самом престижном столичном пансионе середины 18 века, который принадлежал некому Ферре. Располагалось учебное заведение на Васильевском острове, окраине города по тем временам. «Маленькая постелька и сундучок с платьем составляли весь мой багаж, а дядька мой Артамон был один только мой знакомый, прочие же все были незнакомы, и я долженствовал со всеми ознакамливаться и спознаваться, а особливо с теми, которые тут также по примеру моему жили. Учеников было тогда у учителя моего человек с двенадцать или с пятнадцать; некоторые были на его содержании, а другие прихаживали только всякий день учиться, а обедать и ночевать хаживали домой. <…> Учитель мой был человек старый, тихий и весьма добрый; он и жена его, такая же старушка, любили меня отменно от прочих. Он сам нас мало учивал, потому что по обязанности своей должен был всякий день ходить в классы в кадетский корпус и учить кадетов, и так доставалось ему самому нас учить двенадцатый час да в вечер ещё один час. Прочее же время учил нас старший из его сыновей, которых было у него двое. Одного звали Александром, и он был нарочито уже велик и мог уже по нужде обучать и был малый изрядный, а другой ещё маленький, по имени Фридрих, и малый огненный, резвый и дурной; за резвость и бешенство его мы все не любили. Что касается до содержания и стола для нас, то был он обыкновенно пансионный, то есть очень, очень умеренный; наилучший и приятнейший кусок составляли булки, приносимые к нам по утрам и которыми нас каждого оделяли. Они были, по счастию, отменно хороши, и хлебник, пекущий оные, умел их так хорошо печь, что мне Хороший вкус их и поныне ещё памятен. Обеды же были очень, очень тощи и в самые скоромные дни, а в постные и того хуже. Но привычка чего не может сделать! Сколько сначала ни были мне такие тощие обеды маловкусны, однако я наконец привык и довольно бывал сыт, а особливо когда поутру либо лишнюю булочку, либо скоромный прекрасный кренделек купишь и съешь, которые так нам казались вкусными, что подберешь и крошечки; нередко же случалось, что иногда и ложка, другая, третья хороших щей с говядиною, варимых для себя слугою моим, помогали обеду, и которые нередко казались мне вкуснее и сытнее всякого обеда <…> Учение наше состояло наиболее в переводах с русского на французский язык Езоповых басней и газет русских; и метода сия недурна: мы через самое то спознакомливались от часу больше с французским языком, а переводя газеты, и с политическим и историческим штилем и с званиями государств и городов в свете. Как обещано было, чтоб выучить меня и географии, то чрез несколько времени принял учитель наш или пригласил какого-то немца, чтоб приходил к нам и учил нас часа два после обеда сей науке. Для меня была она в особливости приятна и любопытна, я пожирал, так сказать, все говоренные учителем слова, и мне не было нужды два раза пересказывать… Но жаль, что учение сие недолго продолжалось: не знаю и не помню, что тому причиною было, что он ходил к нам не очень долго, почему и учение было весьма слабое и короткое <…> Что принадлежит до истории, то сей науке в пансионе нашем не было обыкновения учить». Подобное обучение стоило 100 рублей в год, большая сумма по меркам того времени даже для «благородий», а для большинства россиян неподъемная.

Л. Н. Энгельгардт в своих мемуарах обучение в пансионе вспоминает с ужасом. Хозяин-француз «касательно наук был малосведущ, и всё учение его состояло, заставляя учеников учить наизусть по-французски сокращенно все науки, начиная с катехизиса, грамматики, истории, географии, мифологии без малейшего толкования; но зато строгостью содержал пансион в порядке, на совершенно военной дисциплине, бил без всякой пощады за малейшие вины фирулами из подошвенной кожи и деревянными лопатками по рукам, секал розгами и плетью, ставил на колени на три и четыре часа; словом, совершенно был тиран». Пример пансиона конца 18 века можно увидеть и в мемуарах Ф. Ф. Вигеля: «Главный вопрос, который должен был сделать всякий и который могу я сам себе сделать: да чему же мы там учились? Бог знает; помнится всему, только элементарно. Эти иностранные пансионы, коих тогда в Москве считалось до двадцати, были хуже чем народные школы, от которых отличались только тем, что в них преподавались иностранные языки. Учители ходили из сих школ давать нам уроки, которые всегда спешили они кончить; один только немецкий учитель, некто Гильфердинг, был похож на что-нибудь. Он один только брал на себя труд рассуждать с нами и толковать нам правила грамматики; другие же рассеянно выслушивали заданное и вытверженное учениками, которые всё забывали тотчас после классов. Мы были настоящее училище попугаев. Догадливые родители не долго оставляли тут детей, а отдавали их потом в пансион Университетский». Были учебные заведения, где учились и мальчики, и девочки, были рассчитанные только на лиц одного пола. С обучением в пансионах для девочек дела обстояли также, только программа была упрощена.

Не удивительно, что стало модным отправлять отпрысков на учебу за границу. За границей, например, рос Анатоль Курагин из «Войны и мира», папенька которого, между прочим, был министром. Практика эта на некоторое время прервалась из-за событий французской революции и Наполеоновских войн, но потом снова возобновилась. Вернувшись в родные края, многие ещё долго чувствовали себя иностранцами. Так было, например, с московским градоначальником Д. В. Голицыным. О нём в мемуарах «Рассказы бабушки» Д. Д. Благово пишет так: «Проведши всю свою первую молодость до семнадцати или восемнадцати лет в чужих краях, он, конечно, хорошо знал иностранные языки и очень плохо русский. Так что, когда сделался московским генерал-губернатором и ему приходилось говорить где-нибудь речь, он сам составлял её для перевода на русский язык и почти затверживал, чтобы суметь прочитать по бумажке. Но впоследствии он научился по-русски, и хотя у него сохранилось в выговоре что-то иностранное, он, однако, объяснялся довольно изрядно. Говорят, и просьбы ему подавали сперва на французском языке, и со всем тем, однако, вся Москва его очень любила и многим ему обязана».

Возможно, благодаря выросшим за границей аристократам и появился миф о том, что все «благородия» были знатоками французского языка и объяснялись на нём лучше, чем на русском, особенно дамы. В первой половине 18 века популярнее был немецкий, а французский стал востребован при императрице Елизавете, которая им владела прекрасно (хотя её образование в целом оставляло желать лучшего, так же как и манеры). Следуя моде, родители начали искать гувернёров-французов, а ими часто оказывались приехавшие на заработки жители французских провинций. В итоге ученики их знали диалекты, а не «канонический» вариант, и иногда выходила даже не смесь французского с нижегородским, а нижегородского с языком французской деревни. С девочками дело обстояло и того хуже, потому что их учили французскому с помощью всё тех же учителей, а родному языку внимания уделяли мало. То есть речь не о том, что они знали так хорошо французский, что он стал для них практически родным, а о том, что их часто просто не считали необходимым учить грамотно изъясняться и писать по-русски.

В столичном Петербурге ещё со времен Александра I ценилось знание английского. Обязательными для детей обоего пола были уроки танцев. Умение хорошо танцевать имело большое значение для светского образа жизни. На этих же занятиях учили и многим другим вещам, например, умению красиво входить в зал, изящно кланяться и садиться в карету и т. д. Танцевать, не наступив на подол даме, или присесть на стульчик при массе пышных юбок тоже требовало навыков. Пётр III играл на скрипке, и это породило моду учить детей игре на музыкальных инструментах.

Первым российским учебным заведением для девочек считается Смольный институт, основанный по указу Екатерины II в 1864 году при Воскресенском монастыре. Фактически он был закрытым пансионом, рассчитанным на 200 воспитанниц из числа «благородных девиц». В 1865 году при монастыре также было открыто училище для 240 девочек мещанского звания, но позже в него стали принимать и мальчиков. Поступить в институт могла девочка не старше 6 лет, и родители давали расписку о том, что не будут пытаться забрать её до конца двенадцатилетнего обучения. В институте было 4 класса: первый — от 6 до 9 лет, второй — от 9 до 12, третий — от 12 до 15 и четвертый — от 15 до 18 лет. Однако аристократы не спешили отдавать в него дочерей, поэтому воспитанницами чаще всего становились сироты и дети из благородных, но обедневших семейств. Более того, находилось немало людей, которые не понимали, зачем вообще давать девочкам образование, и оттачивали на смолянках свое сомнительное «остроумие». Появился даже стишок:

Иван Иванович Бецкой,

Человек немецкой,

Выпустил кур,

Монастырских дур.

И. И. Бецкой — президент Императорской академии художеств, инициатор создания Смольного института и Воспитальных домов в Москве. Первый же выпуск смолянок показал, что идея была действительно здравая и своевременная. Но программа обучения требовала доработки. Девушки росли оторванными от реалий повседневной жизни и первое время забавляли современников незнанием самых обычных бытовых вещей. Образование в институтах благородных девиц было преимущественно гуманитарным, учебная программа проще, чем в заведениях для мальчиков, Девочек учили «словесным наукам», иностранным языкам, географии, арифметике, музыке, танцам, основам домоводства, но основной упор делался на нравственное воспитание. В 1798 году был основан Екатерининский институт, а затем и другие. Катерина Ивановна в «Преступлении и наказании» гордилась тем, что «в благородном губернском дворянском институте воспитывалась» и постоянно напоминала об этом факте окружающим.

М. А. Петров "Пансионерки" (1872)

Отсутствие чётких программ и стандартов обучения послужило одной из причин создания знаменитого Царскосельского лицея. До этого из пансионов самым престижным был университетский. Учиться в самих университетах ещё в начале 19 века для аристократа считалось пустой тратой времени. После завершения домашнего обучения или выпуска из пансиона дворяне лет с 17–18 обычно устраивались на службу. Считалось, что лучше следующие несколько лет посветить продвижению по карьерной лестнице и погоне за чинами, а практически на все «вкусные» вакансии тогда устраивались по знакомству и благодаря родственным связям. То, что сейчас считается коррупцией, кумовством и т. д., тогда было общественной нормой. «Идиот» князь Мышкин, едва ступив на русскую землю, первым делом направился к семейству Епанчиных, потому что жена генерала тоже была в девичестве Мышкина, и это были не наивность и непосредственность, а стандартное поведение.

Родители старались задействовать все родственные и дружеские связи, чтобы подыскать юным отпрыскам не слишком обременительные места службы, где те начинали работать под началом своих покровителей, набирались опыта и заводили полезные знакомства. Раздутый чиновничий аппарат помогал найти место всегда, и образование было не столь важно. Об этом, например, пишет в известных мемуарах Ф. Ф. Вигель: «До 1803 или 1804 года во всей России был только один университет, Московский, и не вошло ещё во всеобщий обычай посылать молодых дворян доканчивать в нём учение. Несмотря на скудость тогдашних средств, родители предпочитали домашнее воспитание, тем более, что, при вступлении в службу, от сыновей их не требовалось большой учёности. Не прошло двух или трёх лет после основания Министерства Народного Просвещения, как вдруг учреждены и уже открыты пять новых университетов.<…> Несмотря, однако же, на размножение сих, наскоро созданных университетов, число учащихся в них было не велико». Стремясь популяризировать высшее образование, М. М. Сперанский, которого многие аристократы считали выскочкой и смутьяном, способствовал подписанию указа, согласно которому для получения некоторых чинов соискатель должен был предъявить аттестат о сдаче экзаменов в университете. Это вызвало бурю негодования, а на практике чиновники всё равно вместо того, чтобы учиться, эти аттестаты просто покупали. Не удивительно, что долгое время образование так и заканчивалось домашним обучением и пансионами.

Со временем важную нишу в системе образования заняли гимназии. Первые гимназии появились в России ещё в начале 18 века и особого интереса не вызвали. Считалось, что гимназия — этап в подготовке к ВУЗу, а если аристократу не нужен университет, то и она ни к чему. Детям из простых семейств многие предметы были не нужны, а даже если бы понадобились, не «благородий» обычно не принимали. Правила обучения менялись год от года, и от заведения к заведению. В гимназиях был стандартный набор из классических предметов, таких как география, история, математика, закон Божий, а также преподавали иностранные языки, как современные, так и древние. Обучение длилось обычно 7 или 8 лет и было платным, но некоторые ученики не платили. У гимназии могло быть нечто вроде стипендий, как сейчас в некоторых ВУЗах, в пользу бедных учеников проводились благотворительные мероприятия. Среднеобразовательные учреждения для девочек появились во второй половине 19 века. В 1856 году Александр II велел «приступить к соображениям об устройстве на первый раз в губернских городах женских школ, приближенных по курсу преподавания к гимназиям», и в результате в 1858 году появились женские училища первого разряда с шестилетним обучением и второго с трехлетним. В 1870 году было утверждено «Положение» о женских гимназиях и прогимназиях ведомства Министерства народного просвещения, согласно которому создавались семиклассные женские гимназии с возможностью учреждения восьмого (одно или двухгодичного) класса для готовящихся к педагогической деятельности.

Поначалу плата была, в первую очередь способом сегрегации, чтобы отсеять детей бедноты. Для них с 1830-х были открыты бесплатные реальные училища с 6 или 7 классами. Сначала там преподавали преимущественно технические науки, химию, физику, черчение, потом добавили и общеобразовательные предметы. Одно время ввели иностранные языки, но потом спохватились, ведь не гоже не «благородиям» французский знать. А в 1887 году вышел печально известный декрет «о кухаркиных детях», по которому брать в гимназии можно было «только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство о правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства». И при этом «при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии (подготовительной) освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, коих, за исключением разве что одаренных необыкновенными способностями, не следует выводить из среды, к коей они принадлежат». Гимназисты на учеников реальных училищ смотрели свысока, и между ними случались конфликты, переходившие в потасовки. С 1888 года после реального училища можно было поступить и в университет, но на все факультеты. До этого выпускники могли продолжить обучение только в торговых училищах.

Отдельно стоит сказать о религиозном образовании. Низшие духовные образовательные учреждения — духовные училища. По закону именно в них обязаны были учиться дети священников, иначе их могли исключить из духовного сословия, лишив тем самым некоторых привилегий. Для «поповичей» обучение было бесплатным, для представителей других сословий платным. Учебный курс состоял из четырёх классов, двух одногодичных и двух двухгодичных. Среднее учебное заведение — семинария. В ней обучение было бесплатным и длилось шесть лет. Но стоит отметить, что в данном случае была «игра в одни ворота». Дети священников традиционно получали образование в семинарии, но далеко не каждый семинарист действительно планировал стать священником. Многих привлекала возможность бесплатно получить хорошее образование, ведь далеко не каждая семья могла платить за гимназию. Помимо изучения вопросов религии ученики знакомились с общеобразовательными предметами, поэтому выпускники считались образованными людьми. Семинаристами были реформатор М. М. Сперанский, литераторы Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский, Глеб Успенский и многие другие известные люди. После семинарии выпускники могли поступить в духовную академию.

Будущих офицеров учили в кадетских корпусах. Слово «саdete» переводится с французского как «младший, несовершеннолетний». Так во Франции называли зачисленных на военную службу молодых дворян до производства в офицеры. Первый в России кадетский корпус открылся в 1732 году по указу Анны Иоановны. Это было закрытое учебное заведение, в которое принимали учеников с 13 до 18 лет и учили «арифметике, геометрии, фортификации, артиллерии, шпажному действу, на лошадях ездить и прочим к воинскому искусству потребным наукам». С 1743 года оно называлось Сухопутным шляхетным кадетским корпусом, а в 1800 году было переименовано в Первый кадетский корпус. В 1852 году открылся Морской кадетский корпус. Об учебе в Киевском кадетском корпусе подробно рассказывает в мемуарах генерал А. А. Игнатьев. Из книги «Пятьдесят лет в строю»: «Исполнилось более пятидесяти лет, как я надел свой первый военный мундир. То был скромный мундир киевского кадета — однобортный, чёрного сукна, с семью гладкими армейскими пуговицами, для чистки которых служили ладонь и тёртый кирпич. Погоны на этом мундире — белые суконные, а пояс — белый, но холщовый; на стоячем воротнике был нашит небольшой золотой галун. Брюки навыпуск, шинель из чёрного драпа, с погонами, фуражка с козырьком, красным околышем и с белым кантом и солдатская кокарда дополняли форму кадета. Зимой полагался башлык, заправка которого без единой складки под погоны производилась с необыкновенным искусством. Летом — холщовые рубашки, с теми же белыми погонами и поясом. В России было около двадцати кадетских корпусов, отличавшихся друг от друга не только цветом оклада (красный, белый, синий и т. п.), но и старшинством. Самым старинным был 1-й Петербургский кадетский корпус, основанный при Анне Иоанновне под именем Сухопутного шляхетского, по образцу прусского кадетского корпуса Фридриха I. Замысел был таков: удалив дворянских детей от разлагающей, сибаритской семейной среды и заперев их в специальную военную казарму, подготовлять с малых лет к перенесению трудов и лишений военного времени, воспитывать прежде всего чувство преданности престолу и, таким образом, создать из высшего сословия первоклассные офицерские кадры. Вполне естественно, что идея кадетских корпусов пришлась особенно по вкусу Николаю I, который расширил сеть корпусов и, между прочим, построил и великолепное здание киевского корпуса. В эпоху так называемых либеральных реформ Александра II кадетские корпуса были переименованы в военные гимназии, но Александр III в 80-х годах вернул им их исконное название и форму. Корпуса были, за малыми исключениями, одинаковой численности: около шестисот воспитанников, разбитых в административном отношении на пять рот, из которых 1-я рота считалась строевой и состояла из кадет двух старших классов. В учебном отношении корпус состоял из семи классов, большинство которых имело по два и три параллельных отделения. Курс кадетских корпусов, подобно реальным училищам, не предусматривал классических языков — латинского и греческого, но имел по сравнению с гимназиями более широкую программу по математике (до аналитической геометрии включительно), по естественной истории, а также включал в себя космографию и законоведение. Оценка знаний делалась по двенадцатибалльной системе, которая, впрочем, являлась номинальной, так как полный балл ставился только по закону божьему. У меня, окончившего корпус в голове выпуска, было едва 10,5 в среднем; неудовлетворительным баллом считалось 5–4. Большинство кадет поступало в первый класс в возрасте девяти-десяти лет по конкурсному экзамену, и почти все принимались на казённый счет, причем преимущество отдавалось сыновьям военных. Мой отец не хотел, чтобы я занимал казённую вакансию, и платил за меня шестьсот рублей в год, что по тому времени представляло довольно крупную сумму. Корпуса комплектовались по преимуществу сыновьями офицеров, дворян, но так как личное и даже потомственное дворянство приобреталось на государственной службе довольно легко, то кастовый характер корпуса давно потеряли и резко отличались в этом отношении от привилегированных заведений, вроде Пажеского корпуса, Александровского лицея, Катковского лицея в Москве и т. п. Дети состоятельных родителей были в кадетских корпусах наперечёт, и только в Питере имелся специальный Николаевский корпус, составленный весь из своекоштных и готовивший с детства кандидатов в «легкомысленную кавалерию». Остальные же корпуса почти сплошь пополнялись детьми офицеров, чиновников и мелкопоместных дворян своей округи, как то: в Москве, Пскове, Орле, Полтаве, Воронеже, Тифлисе, Оренбурге, Новочеркасске и т. д.» Выпускники кадетских корпусов могли дальше поступить в военные училища.

После завершения среднего образования начиналось то, что называли «первой молодостью», длившейся лет до 20.

Опека и усыновление

В

. Е. Маковский «Две матери. Мать приемная и родная» (1906)

Круглые сироты могли попасть в приют, в некоторых случаях им назначали опекунов, а в некоторых, увы, они оказывались предоставленными самим себе. В деревнях заботиться о сиротах должна была крестьянская община, и для этого назначался опекун. Чаще всего дети оказывались в доме родственников. В некоторых случаях родители, зная о своей скорой кончине, указывали имена будущих опекунов в завещании. Чем старше дети, тем охотнее их брали в расчёте на лишние рабочие руки. К сожалению, часто желание стать опекуном было продиктовано не желанием помочь, а планами прибрать к рукам имущество покойных родителей. Перед передачей собственности на «ответственное хранение» делали опись вещей. Но на практике их можно было подменить на более дешёвые или вовсе продать, чтобы якобы пустить деньги на содержание опекаемого. Случалось, что такие «благодетели» вели подробный список того, сколько потрачено на ребёнка до его совершеннолетия, вплоть до выставления счетов за молоко или яйца из собственного курятника. То, что всё это время опекуны безвозмездно пользовались имуществом и имели в хозяйстве лишние рабочие руки, они «забывали». Некоторые специально отправляли подростков в город на заработки или в ученики к мастеровым, как тогда говорили, «в люди», надеясь, что те позже не захотят вернуться в родное село. Иногда жертве подобных опекунов после совершеннолетия удавалось отобрать назад свою избу или земельный надел, а скот или иное имущество намного реже. Шокирующие примеры подобного отношения к сиротам описал новгородский корреспондент этнографического бюро князя Тенишева В. А. Антипов. «В д. Миндюкине Колодинской волости лет семь тому назад померли вскоре один за другим мать и отец четверых малолетних детей. Имущества осталось после них: изба, двор, амбар, овин и кое-что из других незначительных построек. Из скота — лошадь, две коровы и несколько штук овец, кое-что из одежды, земледельческих орудий и другого хозяйственного скарбу. Ближайшими родственниками у сирот были: дядя по отцу, две замужние тётки по матери и двоюродный брат. Эти четверо родственников и согласились быть опекунами над малолетними и их имуществом. Завещание у родителей оставлено не было, поэтому родственники и вошли между собою в соглашение. Они собрали сход, и заявили, что берут к себе сирот, а имущества их для сбережения они тоже сами по себе разделят. Старшего мальчика 13-ти лет принял дядя, а на долю сироты из общего имущества дядя взял лошадь со сбруей и всей упряжью, а также и иные принадлежности лошади: сани, телегу, земледельческие орудия и проч. Одна тётка взяла другого мальчика 10-ти лет и остальной скот. Девочку взяла другая тётка. Двухлетнего мальчика принял двоюродный бездетный брат; а из имущества ему поступила остальная постройка. <…> Старшего сироту дядя зимой заставлял работать в кузнице, а летом нанял в овечьи пастухи. Мальчик избаловался, стал пошаливать и покрадовать. Дядя принялся учить его руганью и колотушками. Однажды мальчик будто бы украл у них два яйца из гнезда, и его прогнали с глаз долой. Сирота с год поболтался кое-где, а потом ушёл в Питер. Другого сироту через год же отправили по миру и тем заставили его снискивать себе пропитание. Девочка живёт у тётки, потому что она нужна, как нянька, но жизнь её очень плохая: и недоедает и не досыпает, ходит в лохмотьях. Одному младшему живётся хорошо у бездетного двоюродного брата». Работа в кузнице считалась тяжёлой, а пастуха — в сельской местности самой неблагодарной и неуважаемой. Односельчане опекунов осуждали, но вмешиваться не пытались, также как и помочь этим сиротам.

Приводит корреспондент и другой мрачный пример. «Ни близкие (впрочем, ближе двоюродных не было), ни дальние родственники не согласились быть опекунами сирот, потому что опека эта ничего завидного из себя не представляла: сирот пять человек, а имущества — плохая изба, старый дворишко, амбар, лошадёнка и кое-какая сбруя. Порассуждали крестьяне на сходе и решили: старшего отдать в пастухи в с. Улому коров пасти, двое других пусть тоже сами себе сами хлеб промышляют Христовым именем. Двоих младших согласилась принять, пока сами на ноги не поднимутся, т. е. не будут в состоянии ходить по миру и просить милостыню, бобылка из чужой деревни. За это ей отдали всё имущество сирот, кроме избы». В итоге старший сын пасёт коров, четверо остальных детей собирают подаяния по окрестным деревням. Иногда некоторые люди пускают их помыться или помогают постирать бельё, но не безвозмездно. Разумеется, были и порядочные опекуны, которые действительно заботились о своих подопечных и возвращали всё имущество в целости и сохранности. Многое зависело от нравов конкретной деревни, позиции сельского старосты, местной администрации. Случалось, что в случае отсутствия желающих взять в дом сироту, сход решал содержать его всем вместе, поочередно пуская переночевать, давая продукты и обноски, чтобы было в чём ходить. Если претендентов наоборот оказывалось несколько, и к согласию прийти не удалось, окончательное решение принимало волостное руководство. Если умирала только мать, то отец обычно пытался как можно скорее повторно жениться, и жизнь детей от первого брака во многом зависела от характера мачехи. Если умирал отец, опекуном становилась мать иногда единолично, а иногда для контроля за сохранностью собственности детей назначали дополнительных опекунов, например, братьев покойного.

В книге «Москва торговая» об опеке в купеческой среде И. А. Слонов пишет так: «Купечество ранее подразделялось на три гильдии, причем каждому купцу Сиротским судом назначалась опека над малолетними сиротами купеческого и мещанского сословия <…> Для чиновников доходной статьей служили опеки и купцы, для последних Сиротский суд с его опеками был также страшен, как для купчихи в комедии Островского были страшны слова “металл и жупель” <…> Начиналось с того, что купец получал из Сиротского суда приказ принять в заведовании многочисленную и сложную опеку, требовавшую много траты времени и денег. Желая избавиться от такой напасти, купец шёл в Сиротский суд, отыскивал там приславшего указ чиновника и обращался к нему с покорнейшей просьбой избавить его от такой сложной опеки, за что обещал поблагодарить чиновника; последнему только это и нужно было. Он брал с купца взятку от 20 до 50 рублей и менял опеку сложную на более легкую».

Если сирота — дворянин, опекунов назначали также из числа дворян. Они занимались в том числе управлением финансами несовершеннолетних, а за это могли получать свою долю с доходов, например, от имений или процентов по вкладам, если таковые имелись. Многое также зависело от порядочности назначенных лиц. Частую ситуацию описывает Д. Д. Благово в «Рассказах бабушки». Умер богатый помещик Мамонов, затем его жена, и «опекунами над его детьми по его желанию были назначены Анна Николаевна и мой муж, с которым Мамонов был дружен. Из-за этой опеки вышла большая неприятность у Дмитрия Александровича с Неклюдовой: Мамоновы барышни имели прекрасные бриллиантовые вещи, которые Неклюдова задумала продать безо всякой нужды. Мой муж стал ей доказывать, что барышни уже на возрасте и вещи, проданные задёшево, придется опять заказывать и покупать дорого, и не согласился на продажу, и запер ларчик с этими вещами, и взял ключ к себе. Нет, не унялась Неклюдова: отпёрла своим ключом не сказав моему мужу и не спросив разрешения опеки, взяла и всё продала. Муж мой очень был недоволен и, несмотря на всю свою доброту, очень рассердился на Анну Николаевну и заставил её все вещи опять выкупить, чтобы не быть в ответственности пред опекой.

— Опека и не узнает, что вещи проданы, — говорила она ему, — а в-отчете мы этого не покажем.

— Нет, Анна Николаевна, на такой обман я не соглашусь <…> и отчета не подпишу.

Она ужасно расходилась, выбранила его, и после того они долгое время друг на друга дулись и не видались». Анна Николаевна приходилась обворованным девочкам тётей. Официально опека длилась до совершеннолетия, которое формально наступало в 21 год.

Правила усыновления постоянно менялись. В начале 19 века эта процедура была относительно простой, при Николае I процесс стал сложным, на практике почти невозможным, при Александре II усыновителям и усыновлённым снова пошли на встречу. В Российской империи не было тайны усыновления и процедуры лишения родительских прав в нашем современном понимании. То есть усыновление приёмными родителями не отменяло прав и обязанностей его родных. Это теоретически позволяло усыновлять родственника для передачи ему фамилии и титула (на практике это было долго, сложно, но возможно), получить наследство и от приёмных, и от родных родителей и т. д. Усыновить ребёнка мог человек не моложе 30 лет и старше усыновляемого минимум на 18, не имеющий других родных или приёмных детей. Если речь шла о своих незаконнорожденных отпрысках, то с разрешения остальных законных. Так как биологические родители своих прав тоже не лишались, у нового члена семьи мог быть «двойной комплект». Такие ситуации обычно не создавали проблем. Дети и так знали, что они усыновлены, биологические родители радовались, что их чада растут в хороших условиях, а усыновители не возражали против не слишком частых визитов родни. Помимо официально усыновлённых детей были так называемые приёмыши. Эти дети, взятые в семью, но официально в ней не зарегистрированные, поэтому не имевшие прав на наследство. Среди «благородий» таких детей называли воспитанниками. Иногда ими становились бедные родственники, иногда — собственные внебрачные отпрыски, например, от прислуги.

В некоторых случаях дети попадали в приюты, в некоторых, если, находились состоятельные родственники или благотворители, в частные пансионы. Такая «удача», если это слово уместно вообще, улыбнулась детям Катерины Ивановны из «Преступления и наказания». Затеянный ей уличный скандал и предсмертная агония произвели такое впечатление на случайного прохожего, что тот, имея средства, оплатил осиротевшим детям пансион и внёс деньги на их дальнейшее содержание. Приютами и иными богоугодными заведениями в городах обычно ведал Опекунский совет. Характерной особенностью его работы было то, что значительная часть финансирования была либо за счёт меценатов, либо за счёт средств, заработанных самостоятельно. Самым популярным способом для этого было ростовщичество, поэтому совет был одной из самых крупных кредитных организаций того времени, дававшей ссуды многим помещикам под залог имений. Создавать приюты начали при императрице Екатерине II. Как пишет Д. Д. Благово, «много было суждений насчёт Воспитательного дома: кто осуждал, а кто и одобрял, и последних было более. Одни говорили, что не следует делать приюта для незаконных детей, что это значит покрывать беззаконие и покровительствовать разврату, а другие смотрели на это иначе и превозносили милосердие императрицы, что она давала приют для воспитания несчастных младенцев, невиновных в грехе родителей, которые, устыдившись своего увлечения, чтобы скрыть свой позор, может статься, прибегли бы к преступлению и лишили бы жизни невинных младенцев, не имея возможности ни устроить их, ни утаить их, ни воспитать. И в сам деле, до учреждения Воспитательного дома такие ужасные несчастные случаи повторялись очень нередко. Потому хваливших императрицу было более, чем осуждавших».

Правила приёма были разные, и чем старше ребёнок, тем неохотнее его брали. Сами родители (чаще всего матери-одиночки) могли без юридических проволочек отдать малыша младше двух лет. Где-то детей сразу воспитывали в приюте, где-то передавали в раннем детстве в патронатные семьи, а позже забирали назад для обучения, где-то из-за нехватки кормилиц оставляли матерям «на ответственное хранение» и кормление и забирали чуть позже. Смертность в приютах была намного выше среднего, поэтому иногда их даже называли «фабриками ангелов». Но были и свои плюсы в виде содержания за государственный счёт и бесплатного образования. Всё это привело к тому, что в приюты стали попадать не только сироты и внебрачные дети, но и законные, которых родители не могли или не хотели содержать. В некоторых случаях речь шла о реальном жесте отчаяния из-за голода и нищеты, но часто о банальной хитрости. Маленький ребёнок воспринимался не слишком сентиментальными крестьянами и бедными горожанами как лишний рот. Тратить на него еду и внимание надо, а пользы в хозяйстве никакой. Лет в 5–6 детей уже начинали привлекать к труду, а лет в 10 это уже был полноценный работник и полезный член семьи. Подобные родители сдавали «бесполезных» малышей, а уже подросших забирали назад. Интересную коллизию можно увидеть на картине В. Е. Маковского «Две матери. Мать приёмная и родная» (1906). Благополучная семья усыновила малыша из приюта, но идиллию разрушила явившаяся в дом биологическая мать. Ребёнка она сдала, вероятно, чтобы не кормить в деревне лишний рот, а когда сын подрос и мог стать полезен в хозяйстве, вернулась за ним. Из-за юридических особенностей права имеют и те, и другие. Если крестьянке удастся забрать мальчика, другого ребёнка семье уже не усыновить. Остается либо судиться, либо попытаться откупиться.